Непростые истории

Чужие письма

«…невозможно забыть тебя. Я жил с тобой словно в облаках, в каком-то другом пространстве и времени, вне реалий этой жизни. Я так тебя любил, что не мог различить настоящую мою жизнь и воображаемую. Всё думал — не сон ли это, не обман ли? Не это ли называется настоящим счастьем? Но в глубине души я всё же переживал: как мне сохранить этот чудесный сон, как мне уберечь, не потерять тебя. Как долго я был счастлив с тобой — месяц, год, вечность — всё было едино, неразрывно… Но в один озябший осенний день всё перевернулось, исчезло в какой-то миг… До сих пор мне мучительно трудно осознать — как такое стало возможным? Мы будто вовсе не были знакомы, словно не прожили вместе все эти годы… Да, ты бывала со мной, но оставалась одновременно мне неизвестной, другой, которую я, видно, не в силах понять… Знаешь, мне почему-то хватало просто находиться рядом, слушать тебя, чувствовать твоё тепло, запах… Тебе же, видимо, не хватало меня, такого, каков я есть… Жаль, что понял я всё это слишком поздно, лишь когда в последний наш день слепо и больно ударился об эту грань, величиной в лист бумаги, лежавший в твоём полуоткрытом ящике для писем. Прости, не смог удержаться от искушения прочесть чужое письмо, но, видимо, так было уготовано судьбой… Поразительно, но в этом чужом письме я словно читал о моих чувствах к тебе, о наших отношениях с тобой — всё было так возвышенно и так знакомо… Каким же жалким я показался себе в ту минуту! С трепетом в сердце я жадно проглатывал каждое слово, полное любви к тебе, пока не услышал твой звонкий голос из гостиной, зовущий меня подойти. Молниеносно швырнув письмо обратно в ящичек, я, совершенно ошеломлённый, вскочил с места…»

Ровно на этом месте чтения письма неожиданно раздался грохот разбившейся посуды, и в ту же секунду — пронзительный визг несчастного пса, сменившийся не менее пронзительным криком хозяйки: «Что ты там всё бесишься? И куда ты свой нос суёшь, дурень! Плохой, плохой мальчик!»

От такого неожиданного поворота событий его всего передёрнуло. Он как будто вернулся из другой реальности. Всё оглядывался, словно не бывал в этой комнате десятки раз. Всё показалось ему чуждо и незнакомо. Не осознавая происходящего, он повертел в руках чужое, недочитанное письмо, неторопливо вернул его в тот же полуоткрытый ящик прикроватной тумбочки и, совершенно обескураженный, медленно вышел из спальни.

Происходящее с ним казалось настоящей мистикой. Было что-то откровенно унизительное во всём этом и не покидающее ощущение чужого презрительного взгляда.

Его тянуло бежать, бежать изо всех сил, как можно скорей вырваться из этого заколдованного круга…

Проходя мимо гостиной, он резко толкнул дверь… В своём белоснежном халате стояла она лицом к большим окнам, выходившим прямо на заснеженную площадь Восстания, и тщательно протирала стёкла новых очков, рассматривая их на фоне быстро тающего январского света.

В углу сидел провинившийся пёс, который энергично завилял хвостом, виновато глядя ему прямо в глаза, ожидая ласки и утешения.

Через несколько секунд он оказался на улице, а через пару минут растаял в ней, как снежинка на ладони, не оставив своего следа в том ящичке для писем.

1972 год, Ленинград

Такая вот любовь…

(История из 60-х годов прошлого столетия)

Они, казалось, всегда были вместе. Он не держал её за руку, не ходил с ней в обнимку — только горел рядом с ней. Впрочем, горел он и без неё: и днём, и ночью, так ярко, что всем вокруг было ясно — любит, ах, как он любит!

Но не мужское это дело — держаться за неё на виду у всех. Да и она не могла идти рядом с ним привычно спокойно: всё качалась, как колос на ветру, от напора эмоций, что рвались изнутри и одновременно давили снаружи.

Она то смотрела на него исподлобья, то пробегала по нему чарующим взглядом снизу вверх, то наклоняла голову так низко и естественно, будто в этом не было ничего необычного. А выпрямившись, резко вскидывала вверх густой столб чёрных волос, на мгновение затмевавших его пристальный взор. Затем лёгким движением руки она ловко укрощала их: то оборачивала вокруг шеи и гладила ласково, словно пушнину, то мгновенно прикрывала ими лицо, оставляя на виду только пару пылких чёрных глаз — таких жгучих…

Всё кружилось каруселью в его голове, когда он бывал с ней. Не раз он чувствовал себя то парящей вокруг неё хищной птицей, то вдруг зверем, готовым разорвать на куски любого, кто посмеет приблизиться к ней — к его выслеженной добыче.

Жили они в соседних домах, балконами напротив, разделённые лишь одной широкой кроной большого тутового дерева — шелковицы. Каждый мог стоять на своём балконе как вкопанный, часами напролёт, и глядеть в противоположную сторону поверх или между тёмными ветвями шелковицы. Эти кривые линии и зигзаги живописно наполняли холодное зимнее пространство, словно изображая их сложные чувства и тайные помыслы о сближении.

Зато весной и летом разделяющее их пространство превращалось в сплошное зелёное озерцо. Широкие ветки шелковицы служили тогда точными ориентирами для быстрого поиска: вон там край той ветки почти касается балкона, где она должна уже сидеть или стоять с умилённым лицом — от медленно пьянящего чувства ожидания их встречи. Лопастные зелёные листья поблёскивали маленькими зеркальцами, точь-в-точь как поверхность воды, играя с яркими лучами солнца и шелестя нежным шорохом под лёгким дуновением летнего ветра.

Вечерами же «на другом берегу» загорался слабый свет лампочки — подобно маяку он приковывал к себе волнующееся сердце влюблённого юноши напротив. И всё это длилось до тех пор, пока грубые выкрики уставших за день домочадцев не срывали его с небес и не возвращали к отрезвляющей праздной обыденности…

С давних пор, ещё мальчишкой, он, как говорится, положил на неё глаз. Никто не смел засматриваться на неё или говорить о ней что-либо — даже хорошее, — чтобы не давать повода для его ревности. А если, не дай бог, при братьях или родственниках влюблённого невзначай произносили нечто неприятное, войны уж точно было не избежать.

В посёлке только и разговоров было: «Да поженятся они, это уж точно! Сам Бог велел — такая парочка, идеально подходящая друг к другу!»

Долго гулять при людях они тоже не могли: «Что за невтерпёж!» Прежде всего это он не мог себе позволить, а не она. Ведь он не бабник, а мужчина, «знающий меру всему и порядок». И дарить цветы ей прилюдно он тоже не мог. Только по вечерам, когда свидетелей становилось поменьше, он передавал ей через своих «подопечных» красивый букет из наспех сорванной сирени или пионов, что росли в огородах его родственников и друзей.

Жила девушка Маро у своей одинокой бабки и ходила в местную школу, а родители её жили подальше — километрах в сорока, в большой горной деревне. По выходным она уезжала к ним и возвращалась в воскресенье последним вечерним автобусом.

В ней было что-то такое, что привлекало внимание всех, кто проходил мимо. Она была женственна и стройна, ходила с лёгкостью лани, очаровывая всех собой. При этом оставалась достаточно кроткой и скромной — качества, не совсем типичные для девушки с такой внешностью.

Он же, Каро, напротив, был обычным местным «орлом» — вездесущим и самым драчливым из всех парней, готовым ввязаться в любую драку за неправильно сказанное слово или за якобы попранную честь — свою или своих преданных друзей. Но и он был хорош собой. Крепкое спортивное телосложение, чуть выступающая горбинка на носу и ямочка на подбородке выдавали в нём уверенного в себе парня, способного одним взглядом парализовать волю любого, кто захотел бы посостязаться с ним физически или перечить ему в чём-то.

Родители его были всегда мрачны и молчаливы, обременённые заботами большой семьи. Они не успевали вовремя присмотреть за всеми детьми сразу и проследить за их учёбой. Мать была крупной женщиной, всегда ходила в обуви на босу ногу, с тёмными, глубоко потрескавшимися ступнями, словно земля от долгой засухи. На вопросы она чаще всего отвечала мрачным взглядом. Говорила редко и негромко, но в ней было что-то чрезмерно решительное, что позволяло улаживать все житейские вопросы скудным количеством слов — с помощью точно подобранного выражения лица и взгляда.

Отец же носил одну и ту же засаленную телогрейку круглый год: работал экскаваторщиком в местном базальтовом карьере и ездил на работу на мотоцикле с коляской. В коляску для большей надёжности он складывал самые важные для него ценности — самые востребованные запчасти и инструменты.

Бедная бабушка нашей красавицы старательно ухаживала за внучкой и поначалу даже радовалась, что соседский мальчик опекает её. Но вскоре она впала в сомнения, видя изо дня в день, как из безобидного внимания вырастает нечто большое и навязчивое, что теперь мешало ей спокойно спать по ночам. Бабушка не отпускала внучку надолго. Бог весть что подумают люди: скажут, слаба внучка, слаба, потому что нет надлежащего присмотра, не справляется бабка… «Только бы не так», — переживала она.

Вот и приходилось влюблённой парочке вперемежку с редкими совместными прогулками устраивать «дистанционные» встречи. Бабушка, бывало, варит вместе с внучкой персиковое варенье у самой кромки оградительной дамбы на местной реке, расточая вокруг изумительный аромат, а он уже тут как тут — где-нибудь поблизости, окружённый живой изгородью из своих преданных мальчиков разного возраста и роста. В этой живой изгороди непременно оставался «пробой» в нужном месте. Для этого один из дружков, ростом пониже, вставал так, чтобы поверх него можно было сколь угодно долго наблюдать за ней, за каждым её движением, ведя при этом замысловатый и отвлечённый разговор о вчерашнем футбольном матче или о каком-нибудь фильме, о котором никто никогда не слышал.

Каждый из его команды, несомненно, получал вместе с ним свою порцию щемящего, приятного волнения. Поэтому было что-то волнительное и одновременно потешное в этих тайных пробежках влюблённых по углам и дворам маленького посёлка. Его друзья хорошо понимали свою роль в этой важной и ответственной игре и исполняли её произвольно, без всякой предварительной подготовки. Таков охотничий инстинкт мужской особи. Они интуитивно чувствовали, что дело это неотложное, и каждый, кто носил брюки, должен был всячески содействовать нарастающему и приближающемуся к своей кульминации любовному процессу.

Рабочий посёлок, в котором они жили, был примечателен ещё и тем, что все знали друг друга как облупленных. Знали каждого по имени, кому как живётся, сколько и чего съедается, у кого какие побочные заработки от продажи персиков и черешни на городских базарах. Знали, кто сколько вытягивает самогонки и что собой представляет каждый за столом — в начале застолья и под самый его конец…

Знали и крепко запоминали, но откровенничали, как правило, лишь в конце застолья: кто что стянул с завода, кто кому числится любовником или любовницей, на кого недавно точил зуб и чего следует ожидать уже в ближайшее время…

Но, увы, знали и то, что ничего другого, более значительного, в их жизни не произойдёт — ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра. И это было даже к лучшему: всем жилось одинаково — легко и тягостно одновременно, ведь все были равны между собой. Разве что какое-то исключительное событие могло возвысить семью в глазах соседей — например, поступление сына или дочери в институт. Случалось такое редко, относилось к разряду событий из ряда вон выходящих и требовало от сельчан немедленного пересмотра отношения к этой семье.

Тогда начинался экспресс-анализ родословной с целью выявить тот редчайший ген, которому обязана эта «везучая по жизни» семья. Обнаруживался он практически сразу же — на каком-нибудь хорошо известном всем колене родословного древа: «Да вот же в кого пошёл!» После этого всем снова становилось легко и безмятежно. И солнце, как прежде, продолжало безжалостно обжигать давно оголившиеся горные скалы, оставляя на них тёмно-оранжевые разводы — то ли от избытка солнца, то ли от серной кислоты, круглосуточно источаемой медеплавильным заводом «особо важного государственного значения», что громоздился неподалёку.

К высочайшему классу везения жители посёлка относили также удачную женитьбу — она могла привнести пусть незначительные, но всё же хоть какие-то перемены в их глухую провинциальную жизнь. Это могло быть появление в кругу новых родственников человека с автомашиной «Москвич» или даже «Волга», либо работающего в государственной структуре, а то и, что считалось почти равносильным, на каком-нибудь складском хозяйстве.

Тогда каждый житель посёлка, проезжая на электричке мимо давно пустующих местных складов, тянувшихся бетонной стеной вдоль железной дороги, непременно вспоминал о недавно произошедшем событии в такой-то семье: мол, дальний родственник их местного жениха или невесты работает в каком-то неизвестном никому городе — то ли на богатом продуктовом складе, то ли даже на складе домашней мебели.

Но вот пришло время сбора на военную службу, а значит, и расставания влюблённой парочки на несколько лет. Под тем же большим тутовым деревом, редкостной по красоте весной, собрался народ на встречу с представителем военкомата. Видавшие виды мужчины говорили, что нынешний военный сбор нацелен на Сибирь, другие — что возьмут на морскую службу: отслужит три года вместо двух, зато заработает денег. Гадали да спорили, а наша бедняжка недоумевала: как же ей теперь-то быть? Кто она для него будет в его отсутствие? И как ей теперь без него? Как она должна вести себя все эти дни и годы?.. Ведь уже столько лет она душой и сердцем была с ним. А он даже не поцеловал её по-настоящему, как доказательство того, что любит её всерьёз. «А ведь любит, все же видят и знают, что любит меня», — размышляла она.

С высоты своего балкона она высматривала его среди собравшихся под тутовым деревом и нашла в окружении людей, прибывших из городского военкомата. Сверху было слышно, как пожилой военный, сидя на любимой всеми скамейке, рассказывал, как хорошо служить в Морфлоте, какой там порядок и какая морская красота — куда краше наших гор. К горлу неожиданно подкатил комок, и сердце стало учащённо биться. Три года службы и всего один отпуск.

Затем Каро подписал какие-то бумаги, предложенные представителем военкомата, и попрощался с ним по-мужски крепким рукопожатием. Через минуту-другую он взглянул наверх и увидел её. Она едва кивнула, что означало: поднимайся, дома никого нет. В следующее мгновение он уже стоял в дверях её квартиры. Дышал он как-то необычно тяжело и бегал глазами по её лицу, будто искал что-то подзабытое. Она почувствовала, как её бросает в жар, и через секунду бросилась в его объятия. Крепко обняв его за шею, она впилась ему прямо в губы — да так неловко, что услышала лёгкий стук столкнувшихся зубов. Они впервые целовались по-настоящему. Сколько это длилось — минута, две, а может, вечность? Но всё казалось таким волнующим и сладким, что не оставалось сомнений: нет ничего важнее этих поцелуев и их любви на всём белом свете. Прерывисто дыша, он говорил ей что-то сумбурное, непонятное, неловко объяснялся в любви и всё просил подождать его, не выходить замуж до его возвращения из армии. Тихо шаркающие шаги означали приближение бабушки к входной двери, а следовательно, и конец последнего сладкого поцелуя и редкостного душевного блаженства.

Он выбежал из квартиры с трясущимися коленями, но с неимоверной лёгкостью в теле, способный, казалось, оторваться от земли и полететь. В ушах звенели слова их признания в любви. Всё это почему-то напоминало ему настоящее кино, где они были главными героями. Он побежал изо всех сил к родной речке, высоко подпрыгивая, ловко отскакивая от камней покрупней и помельче, пока не перебрался на другой берег. Глядя на быстро бегущие игривые волны, он радовался предстоящим переменам. Всего-то за один день столько важных событий произошло в его жизни: получить повестку в армию, поцеловаться с Маро и услышать от неё слова любви! Разве такое бывало у кого-то из его сверстников?

На душе его было так же шумно, как у речки, и чувствовалось странное родство между ними: взбаламученные волны весеннего потока стремительно разбивались о многочисленные камни, кружа вокруг больших валунов, то зарываясь под них, то вновь выбрасываясь вперёд с победным рёвом… И не уследить было за ними, даже за одним гребешком волны, не достать его — убежит прочь, растворится, и вместо него появится другой — такой похожий, но уже иной… А по другую сторону посёлка мчались, подобно реке, но со строгой периодичностью, товарные и пассажирские электропоезда, рассекая оглушительным ритмом стальных колёс и визгливыми гудками дремавшую тишину ущелья, полностью заглушая гордый напев наполнившихся и оживших весенних вод. «Вот какая наша жизнь, вот как всё переменчиво в ней», — задумался Каро.

Оставшиеся дни они проводили вместе, и теперь никто не обращал на них внимания. Все понимали, что настали последние дни перед военным сбором, и делали вид, будто не замечают их присутствия повсюду. Чаще всего шли они вверх по каменистому берегу, подальше от посёлка, в сторону персиковых садов. Что-то необычное произошло в их жизни с тех пор, как они поцеловались и признались друг другу в любви — словно невидимая связь соединила их, появилось необъяснимое чувство принадлежности друг другу: ты мой, ты моя!

Они присели на прогревшиеся за день гладкие камни, что маленькими островками были рассеяны по всей прибрежной глади реки. Каро тихо спросил:

— Какие у тебя планы, ты уже думала, Маро джан? Что собираешься делать, пока я буду служить?

Она мельком посмотрела ему в глаза и неуверенно произнесла:

— Ну, буду, наверное… где-нибудь работать или учиться. — Маро низко опустила голову, и аккуратно заплетённые косы концами почти коснулись воды.

Помолчав минуту-другую, он решительно ответил:

— Думаю, лучше тебе работать! Не стоит голову морочить, учась по многу лет, да и к чему… Ты ведь девушка, не парень, чтобы думать о карьере да о содержании семьи.

Она промолчала, не решаясь спорить — да и разве ей самой решать такие вопросы? А он продолжал:

— Учиться — значит пропадать в городе, в чужой среде, полной всяких бед и соблазнов… А потом всё это окажется напрасным, как только выйдешь замуж и родишь детей.

— А ты что будешь делать после армии? — спросила она, желая поскорее увести разговор в сторону.

— Ну, вернусь со службы, устроюсь на хорошее место, чтобы накопить на машину, на мебель… Семью создадим, с тобой, конечно…

Она ещё ниже опустила голову, почти уткнувшись лицом в колени, а её тугие длинные косы тяжело потянулись в воду, напоминая опускающиеся якорные цепи уходящего в море военного корабля.

Она молчала, не зная, что сказать, а он всё ждал от неё восторженного отклика, словно электризуя ожиданием воздух вокруг. Не дождавшись, добавил с лёгкой обидой:

— Ты что, не рада? Разве это плохо?

Отжимая намокшие кончики волос, она еле слышно пробормотала:

— Рада… Но кто знает, как жизнь повернётся за эти годы? Вдруг у тебя всё переменится или встретишь другую…

— Ну что за глупости! Как я могу променять тебя на кого-то? Да разве есть кто лучше тебя на белом свете? Сама не понимаешь, что говоришь! Только ты, и никто другой, я уже всё решил. Ты же знаешь: я человек слова, свои обещания держу крепко. Того же и от других требую. Честность для меня — главное! Ты самая красивая, самая родная, и мы проживём эту жизнь вместе. Решил — значит, так тому и быть!

Маро была ошеломлена его напором и непреклонной уверенностью. Она понимала, что надо бы ответить тем же, но не смела — не было в ней такой слепой убеждённости. Да и принимала ли она когда-нибудь серьёзные решения сама? Растерявшись окончательно, девушка лишь теребила мокрые косы.

Каро не стал дожидаться слов: резко прижал её к груди и, словно герой в кино, почти театрально воскликнул:

— Ты ведь любишь меня, правда? Согласна со мной, скажи? Давай поклянёмся прямо сейчас! Вот прямо здесь! — Он отодвинул её на расстояние вытянутых рук, крепко сжимая за плечи.

Она словно попала в раскалённые тиски, от которых волнами шёл жар. Едва выговорив «да», Маро окончательно растаяла в его объятиях. Он осыпал поцелуями её лицо, виски, плечи, пока она со смущённым смехом не высвободилась из его рук.

— Вот посмотри на эту иву, — как ни в чём не бывало продолжил он, переводя дух, — на её веточках уже распустились первые почки! Посмотри на эту большую скалу, где мы столько часов просидели, болтая обо всём на свете, или вон на те персиковые сады за насыпью, куда ходили однажды вдвоём на целый день… А сегодня мы уже другие: мы дали клятву и признались в любви. Давай навсегда запомним этот день!

Он был чрезмерно возбуждён. Его большие чёрные глаза горели одержимостью, а сам он казался гордым воином — победителем в неравной битве за их счастливую жизнь.

Призвали тогда из посёлка сразу троих. В последний день перед отправкой на службу накрыли под тутовым деревом длинный стол с домашней водкой-тутовкой и простой закуской. Прозвучали правильные напутственные слова, односельчане одобрительно кивали каждому пожеланию, разом вздрагивая и поворачивая головы в сторону пролетающего с грохотом поезда, будто он уже вёз новобранцев на Север. Матери будущих солдат не щадили слёз — за исключением, конечно, матери Каро. Та, видимо, не умела плакать по таким пустякам. Её угрюмое лицо лишь стало ещё мрачней, но зато вокруг неё впервые кружила Маро, стараясь всячески угодить, пусть и не получая в ответ ни слова благодарности. Потом все захмелели, заиграл аккордеон, и полная луна поплыла по тёмно-синему небосводу, как огромный белый корабль по просторам океана.

В первые дни после проводов Каро она, просыпаясь по утрам, как и прежде, выбегала на балкон, откуда раньше можно было свободно разглядеть его, ожидающего её чуть ли не с самого рассвета. Они бы сейчас улыбались друг другу, жадно ловя каждый взгляд, и стояли бы так, прикованные друг к другу, сколь угодно долго. А теперь на том месте стоял лишь огромный куст розового олеандра в массивном деревянном ящике.

Она вспоминала, как иногда там появлялся его старший брат, но, заметив её, трусливо прятался за деревянным ограждением балкона — точно так же, как это делал сам Каро, когда всё у них только начиналось.

Дни без Каро стали безрадостными, а люди казались ей унылыми и неприветливыми. Дети будто перестали шумно играть во дворах, фильмы в клубе крутили всё одни и те же, заезжие артисты больше не радовали концертами. Казалось, река шумела ещё яростнее, словно оплакивала их разлуку. Вокруг запахло старьём и убогостью. Некуда было деваться. Всё вокруг как будто вымерло.

Прошло два месяца, прежде чем наконец пришла от него первая весточка. Его действительно взяли на флот — значит, три года службы. А тех двоих загнали в пехоту, в какую-то российскую глухомань.

Всё это время она частенько навещала мать Каро, молчаливо присаживаясь в углу кухни. Та, не глядя на неё, недовольно бормотала: «Не пишет, мерзавец… не пишет, негодяй». Порой без лишних слов Маро бралась за всё, что попадало под руку: то пол подметёт, то посуду перемоет. Одним словом, помогала по хозяйству. Иногда она чувствовала себя почти снохой — ведь соседи уже воспринимали её как наречённую Каро. А иногда — самозванкой, дурочкой, которой просто некуда себя деть.

Время от времени за ней плёлся кто-нибудь из его друзей, стоило ей показаться в центре посёлка, у клуба или отправиться пешком к родственникам на станцию. Это «агенты» Каро шпионили за ней — значит, так им было велено. Такая жизнь не нравилась даже её бабушке. К тому же вскоре родители приказали Маро больше не появляться в посёлке, а жить с ними в деревне и готовиться к поступлению в столичный педагогический институт на будущий год.

Жизнь в родительском доме была тягостной и непривычной, а деревенский быт наводил ещё большую тоску. Дни и ночи тянулись бесконечно. Иногда глубокой ночью во сне он коршуном залетал к ней в комнату, садился в изножье кровати и сторожил её. Осторожно поднимая веки, она видела его властный орлиный профиль: он по-птичьи резко поворачивал голову — то к ней, то к распахнутому окну… «Это он… это он стережёт меня», — пробивалось сквозь сон.

Но чаще она видела его застывшим на балконе перед большим кустом розового олеандра — почему-то всегда в одном и том же ракурсе, точно на портрете со стены.

Потихоньку однообразные дни уходили прочь, унося с собой глухую тоску и надуманный долг навещать мать Каро. Сам он почти не писал, но это её уже не ранило. Лишь однажды пришла весточка на адрес бабушки: объяснял, что молчит из-за вечной занятости, не хочет жаловаться на тяготы службы — как нелегко в море и как пусто без неё. Надо перетерпеть, как бы тяжело ни было. Он сказал «потерпеть» — значит, надо терпеть.