Непростые истории

Пришла зима. Родители пристроили её на работу в совхозный отдел кадров, а по вечерам Маро зубрила билеты. Помогала ей опытная учительница литературы, чьи сыновья уже учились в столичном университете, чем мать безмерно гордилась.

Редкие весточки от Каро стали приходить прямо в деревню. Родители больше не бранили её за эту связь, предпочитая просто не замечать. Он присылал короткие строчки, где повторялось одно и то же, и неизменно заканчивал: «Целую крепко». Казалось, ей этого хватало. О её планах поступать он знал, тревожился, но открыто не перечил, понимая, что спорить бесполезно.

К Новому году пришла его фотография. Каро в форме моряка был удивительно хорош собой. На обороте темнела надпись: «Моей любимой Маро». Она перечитывала её десятки раз на дню, и сердце каждый раз замирало от нежности.

Однажды во время занятий в дом вошли сыновья учительницы, приехавшие на зимние каникулы. Парни держались по-городскому — статные, обходительные, сыпали новостями и рассказами о событиях, о которых Маро и слыхом не слыхивала. Они щедро расточали комплименты, повторяя, какая радость — встретить здесь такую красавицу. Девушка смущалась и краснела у всех на виду.

Каждый раз после урока старший сын норовил увязаться следом и проводить её до дома, но всякий раз натыкался на резкий, почти грубый отпор. Ей не у кого было искать защиты от этих настойчивых знаков внимания: пуще всего она боялась кривотолков. А ну как дурной слух дойдёт до Каро? От одной этой мысли леденело сердце.

Постепенно Маро одолела нужные предметы и к началу лета была вполне готова к экзаменам.

Большой город ошеломил её. Троллейбусы, трамваи, блестящие легковушки, девушки в неслыханно коротких юбках, пёстрый поток машин. Отовсюду спешили люди, перекликались, извинялись за малейший толчок плечом и благодарили буквально за пустяк. Монументальные здания из розового туфа обрамляли широкие проспекты, а корпус педагогического института высился у самого перекрёстка. Абитуриенты толпились у входа, на ходу листая конспекты и вчитываясь в списки на уличных стендах. Все казались подтянутыми, оживлёнными, будто заряженными неведомой силой.

На время экзаменов они с отцом остановились у дальних родственников в просторной квартире. Отец Маро страшно переживал за дочь и всем сердцем желал ей удачи: то и дело выбегал на улицу и возвращался с чем-нибудь лакомым, стараясь порадовать и поддержать её.

После поступления ей предстояло жить в студенческом общежитии — так договорился отец Маро со своими родственниками: у тех подрастал собственный сын-студент, и лишней тесноты в доме не хотели.

Настали дни экзаменов. Не было для неё поры тревожнее, но вместе с тем захватывал и пьянил витавший в воздухе дух соперничества. Маро вдруг ощутила: нельзя пасовать перед трудностями, надо смело брать то, к чему лежит душа, не робеть и не отступать.

Экзамены она выдержала блестяще и увидела свою фамилию в списках зачисленных. Это была её первая настоящая победа!

Вернувшись на побывку в деревню, она прямо с порога спросила:

— Мам, письмо есть?

Мать недовольно фыркнула и бросила конверт на край стола:

— Ты бы поняла наконец: ты теперь не просто девчонка из совхоза, а студентка высшего учебного заведения. Всему роду твоего Каро такое и не снилось! Понимаешь ты это?

— Ну и что? Разве счастье только в этом? — тихо возразила Маро. — Поступила — и что, теперь все дороги к счастью сами собой открылись?

В письме Каро признавался, что новости не очень обрадовался: боялся, что она зазнаётся, станет глядеть свысока и разлюбит его, простого матроса. У Маро сжалось сердце от его непритворной тревоги. Она тут же ответила, что любит по-прежнему и что никакие дипломы и родительские уговоры не заставят её отступиться. Эти строки показались ей самой дерзкими, но именно эту правду хотелось выпалить немедленно. Запечатав конверт, она поспешила на почту.

В общежитии поначалу всё казалось непривычным и тесным: маленькие комнаты, четыре койки впритык, один фанерный шкаф на всех. Но пьянящее чувство свободы и независимости перевешивало любые неудобства. Маро чувствовала, как перемены кружат голову: водоворот судеб, лекции, книги, сам азарт самостоятельной борьбы за своё место под солнцем. Она сама не ожидала от себя такого упорства и жажды быть первой.

К концу осени она уже ходила в отличницах. Однокурсники всё чаще искали повода заговорить с ней — то за конспектом подойдут, то просто улыбнутся. Когда парни наперебой расхваливали её красоту, Маро лишь досадливо хмурилась, видя за комплиментами пустое заигрывание и нескромный интерес.

Как-то раз у выхода из корпуса её перехватил тот самый старший сын учительницы. В руках он держал увесистый том. Смущённо улыбнувшись, парень поздравил её с первыми успехами:

— Вот, держи. Это тебе земляческий подарок. Кнут Гамсун, «Плоды земли». Прочти, не пожалеешь… Ты не спешишь? Можно, я тебя немного провожу?..

Минул год. В ноябре неожиданно повалил густой первый снег.

Однажды утром прямо у чугунной институтской ограды Маро приметила одинокую фигуру моряка. В руках он бережно держал укутанный от стужи свёрток с цветами. Парень переминался с ноги на ногу, пряча лицо в поднятый воротник бушлата, — видать, простоял на сыром ветру не один час. Хоть он и стоял спиной, сердце ёкнуло мгновенно: Каро!

Она бросилась к нему, взметнув полами пальто первый снег, нарочно оббегая полукругом, чтобы успеть наглядеться сбоку, прежде чем упасть в объятия. Прохожие с улыбкой оборачивались на статного моряка. Маро подлетела сзади и крепко обхватила его руками за пояс.

Каро резко крутнулся на месте и замер, удивлённо вскинув чёрные брови. Снежные хлопья мягко оседали на его погонах, бескозырке и длинных ресницах, чуть загнутых кверху. От счастливой неловкости он лишь уткнулся лицом в её шею, а Маро жадно потянулась к его озябшим губам.

— Пойдём! Я сегодня ни на какие занятия не пойду! — сияя, воскликнула она и потянула его за руку к проспекту, гордо и открыто оглядываясь вокруг, чтобы весь белый свет видел, кто идёт рядом с ней.

За два дня они успели повидать самое главное. На следующее утро выглянуло яркое ереванское солнце, первый снег быстро сошёл, и в воздухе даже повеяло весенним теплом.

Маро привела Каро в общежитие, показала свою пустую комнату: соседки были на занятиях. Они присели на аккуратно заправленную кровать. Но Каро словно подменили. Перед службой всё между ними было иначе — пламенно и просто, а теперь он сидел озадаченный, хмурый, почти не разжимая губ.

Видя, что напряжение не отпускает его, Маро обняла его руку, ласково прижавшись щекой к сукну бушлата.

На вопрос, как проходит служба, он скупо ответил: «Нормально». Служил он в Мурманске. Народ пьющий, говорил он, а местная молодёжь слишком развязная. «Скорей бы отслужить и вернуться домой», — часто повторял он.

Она повела его в Государственную картинную галерею Армении, рассказала всё, что знала, и даже что-то придумала, чтобы заинтересовать его. Потом они зашли в кафе поесть. Он накупил еды на целый взвод и был очень взволнован.

— Знаешь, я с таким удовольствием читаю мировых классиков, ты и представить себе не можешь. Мне так нравятся французские писатели — Мопассан, Стендаль, Бальзак, Флобер… Столько всего открываю для себя, совершенно другой взгляд на женщину, на её судьбу.

— О чём они все пишут? — холодным, безразличным тоном спросил Каро.

— Да обо всём: о жизни, человеческих отношениях, ну и, конечно, о любви, как же без этого! — с лукавой улыбкой добавила она.

— И что же прибавилось в тебе после того, как ты прочла так много о любви? — подчёркнуто иронично спросил он.

— Ну… как тебе сказать… Просто расширило моё представление, и больше ничего. Всё, что я знала о любви, было исключительно из чувств моих к тебе… А в книгах — это целая философия…

— А поконкретнее можешь сказать?

— Ну, что любовь есть любовь, она может быть какой угодно, не обязательно такой, какой мы себе представляем…

— И это всё, что ты поняла из этих книг?

— Нет, почему же… Я просто поняла: когда любишь, ты живёшь душой, всецело доверяешь и ни о чём не думаешь. И это чувство нужно прежде всего тебе самому, тому, кто любит… Не знаю, как сказать точнее… Я поняла ещё, что любовь может с одинаковой силой как окрылить женщину, так и сломать, если запереть её только в четырёх стенах и не дать почувствовать себя личностью…

Каро нахмурился и замолчал, ничего больше не стал говорить, но было видно, как он серьёзно задумался над её словами.

— Ты тоже должен читать их, Каро! — говорила она с искренним восторгом. — Знаешь, это так здорово — чувствовать себя современным человеком, прогрессивно мыслящим! Каждый должен идти в ногу со своим временем — не забегать вперёд, но и не отставать. А ты как думаешь?

— Ты всё верно говоришь, всё это красиво звучит, но для меня наши традиции и адаты важнее всего.

— Я тебя понимаю, конечно, это тоже важно, но, Каро джан… Жизнь в столице такая интересная, столько возможностей для развития, для хорошей работы… Ну не сравнить городскую жизнь с нашей деревенской. То, что тебе кажется дерзостью и развязностью, для городских — просто желание быть собой. Разве это плохо? Так люди проявляют стремление к самостоятельности, независимости, отстаивают свои права — и это, по-моему, естественно для человека, независимо от страны и национальности, — пыталась она передать свою точку зрения, которую вынесла из опыта столичной жизни.

Он ничего не ответил на это, а только непрерывно курил свою «Яву», словно выводы собирался извлечь именно оттуда.

Поздно вечером, когда ей нужно было возвращаться в общежитие, а ему — к своим знакомым, он неожиданно заявил, что передумал оставаться ещё на день и лучше прямо сейчас уедет ночным поездом. Мол, дома накопилось много неотложных дел. Да и для неё так будет лучше — не станет отвлекать её от занятий и подготовки к экзаменам.

— У тебя сессия на носу. Не дай бог её завалишь — твои родители со свету меня сживут. Они ведь меня терпеть не могут, верно?

— Да с чего ты взял? — вспыхнула она.

— Сам знаю, — глухо бросил он.

На её мольбы остаться ещё на пару дней Каро лишь уклончиво ответил, что заедет попрощаться за день до возвращения на службу.

Служба подходила к концу. За это время Каро стал писать чаще, а сами письма сделались длиннее. Он рассказывал, что во всём себе отказывал и скопил немало денег ради их будущего. Той весной их корабль ходил в дальний поход с заходом в Крым. Он погулял по приморским городам, увидел цветущие персиковые сады на окраинах и сразу вспомнил родной посёлок: как бродили вдвоём рука об руку, как сидели под старой ивой у реки и мечтали о будущем.

Он с тревогой замечал, что Маро с каждым годом меняется, рассуждает по-другому, и признавался, что далеко не со всем в её мыслях согласен. Да и весточки от неё приходили всё реже, становились короче и как-то мудрёнее — не чета прежним. Но всё это, твердил он, не имеет никакого значения: он любит её по-прежнему и не мыслит жизни без неё.

Она отвечала, что всё это пустые выдумки, просто она не знает, о чём ещё писать, кроме лекций и зачётов, ведь ничего особенного в её буднях не происходит.

Наконец подошло время демобилизации. Было лето. Она поехала специально, чтобы встретить его. Родители не смогли её отговорить — Маро была непреклонна:

— Я должна сама решать, как и с кем мне быть. А если упрекаете в том, что содержите меня, то завтра же устроюсь на вечернюю работу.

Вместе с бабушкой они пришли к Каро, когда тот ещё отсыпался после бурной вчерашней встречи с друзьями. Мать Каро, как всегда, встретила их с каменным лицом, но на этот раз посмотрела прямо в глаза — верный знак того, что гости ей небезразличны. В квартире стоял стойкий, въевшийся запах отцовской солярки, табачного перегара и ядрёных домашних солений. Повсюду валялись разбросанные вещи, стоптанная обувь, блестящая обёрточная бумага и пустые бутылки. Стол в кухне был загромождён немытыми тарелками с окурками и остатками ночной закуски. Через приоткрытую дверь гостиной было видно, как на продавленном диване, раскинув мускулистые руки и тихо похрапывая, спал Каро с обнажённым торсом.

— Не ждала вас, — сухо процедила мать Каро. — Заходите. Не убрано ещё. Вы не вовремя.

— Хорошо, — ответила бабушка, — зайдём позже, когда Каро проснётся.

Они ушли с тяжёлым осадком на душе. Картина была неприглядной, хотя для этого дома — вполне привычной. Постояли во дворе, поздоровались с соседями, выслушали дежурные восторги по поводу столичной красоты Маро и поднялись к себе.

Пройдя через прохладную, безукоризненно чистую бабушкину квартиру, Маро вышла на балкон и привычно глянула на противоположную сторону. Сердце ёкнуло: он стоял на своём излюбленном месте! Весь взъерошенный со сна, Каро торопливо приглаживал густые кудри. Заметив её, он широко взмахнул рукой и выразительно показал пальцем вниз — мол, спускайся скорей!

Встреча вышла натянутой. Поздоровались сдержанно, неловко приобняв друг друга, и сразу пошли к их старому убежищу — туда, где прощались перед его службой. Он жадно, исподлобья разглядывал её с головы до ног, и во взгляде его сквозило явное замешательство перед её непривычной, взрослой женственностью. Это была уже не прежняя робкая девчонка, а статная красавица в элегантном платье; тонко подведённые глаза делали черты лица ещё выразительнее.

Сперва перебрасывались ничего не значащими фразами, но, когда дошли до раскидистой ивы у самой воды, Каро не выдержал:

— Я очень рад, что мы с тобой снова здесь, спустя три года. Видишь, как всё вокруг запустело… Мы тоже стали немного другими. Хотя ты всем видом хочешь показать, будто вовсе не изменилась и осталась всё той же Маро. Но ты стала другой… так мне, по крайней мере, кажется. Это не твоя вина, так бывает со всеми, кто уезжает в город. Ты охладела ко мне…

— Кто тебе такую глупость сказал? — перебила она. — Сам себе напридумывал! Ничуть я не охладела. Это ты стоишь передо мной, точно встретил в чужом порту незнакомую даму с чемоданом и робеешь подойти, — с лукавой улыбкой упрекнула она. — Я вот тебя ни капли не стесняюсь и могу прямо сейчас расцеловать — если, конечно, примешь такой подарок от незнакомки!

Каро оторопел, растеряв всю напускную суровость.

— А пока ты соображаешь, я так и сделаю! — звонко рассмеялась она и обеими руками притянула его лицо к себе.

Маро осыпала поцелуями его щёки и лоб, пока он сам не перехватил её и не впился в её горячие губы. Целовал он уже не как в первый раз — властно, жадно и умело. Наконец они оторвались друг от друга, тяжело дыша, будто напились студёной воды из горного родника.

— Ты изменилась, — повторил он с улыбкой, переводя дух.

— Зато ты — нет, — ответила она припухшими губами, глядя на него сквозь упавшую на лоб прядь волос. — Всё такой же упрямый и неприступный.

— Да, представь себе. Зато я остаюсь верен своим чувствам и тому, что задумал!

— Но ведь и чувства, и мысли не могут стоять на месте! — горячо возразила Маро. — Что хорошего, если человек вовсе не меняется? Мы же должны расти, узнавать мир, а не цепляться за то, что было в шестнадцать лет!

— Я не об этом! — нахмурился он. — Ты нарочно меня не понимаешь. Я говорю о чувствах к тебе и о нашей общей жизни!

— А разве я говорила, что разлюбила тебя или что пора менять твои планы?

— Да… — многозначительно протянул он. — А я вот слышал, что сын твоей учительницы тебе в городе проходу не даёт. Что скажешь?

— Чушь какая! Что значит «проходу не даёт»? Он воспитанный парень, просто надеется, что я обращу на него внимание… — Она сама услышала, как неуверенно прозвучал её голос. — Ну пытается ухаживать, надеется… а вдруг я передумаю? — Маро наигранно, звонко рассмеялась. В этот момент внутри у неё всё неприятно сжалось. Она вспомнила тот вечер в общежитии, глухую усталость после сессии, острое чувство, что Каро где-то бесконечно далеко… Но тут же отогнала эту мысль. — Но он прекрасно знает, что у меня есть ты! — добавила она уже твёрже.

— Вот за эти «попытки» я сверну ему башку, чтоб ни вправо, ни влево повернуть не мог!

— Только посмей! Он ничего дурного себе не позволял. Он очень вежливый и деликатный человек. К тому же образованный: работает переводчиком с французского. Если б ты знал, какие стихи он пишет…

— Ну вот, теперь всё ясно! Для тебя стихи пишет, а ты и уши развесила, таешь сидишь. А я стихов не сочиняю и пыль в глаза не пускаю — говорю прямо, что на душе и в мыслях. Только, вижу, тебе этого мало. Тебе стихи подавай. Простой речи уже недостаточно.

Ему действительно было горько и обидно. Каро тяжело опустился на валун и уткнулся взглядом в землю. Маро сжалась от жалости к нему. Не выдержав, она подошла, опустилась к нему на колени и крепко прижала его голову к своей груди:

— Ну не сердись! Я слишком хорошо тебя знаю и верю только тебе. Всё будет так, как ты решил. Только пообещай, что будешь сдержаннее и не наделаешь глупостей из-за пустой ревности.

— Обещаю, — глухо отозвался он и зарылся лицом в её густые, пропахшие речным ветром волосы.

Лето выдалось долгим ещё и потому, что родители Маро затеяли семейную поездку на Чёрное море по профсоюзной путёвке. Не поехать с ними она не могла. Отец Маро и Каро при редких встречах едва цедили сквозь зубы пару слов, а мать лишь сухо кивала, когда тот переступал их порог. Тем не менее мать всё больше видела, как преданно он любит её дочь, чувствовала твёрдость его мужского характера и постепенно смягчалась. Однажды она даже обронила соседке, что от Каро «настоящим мужиком за версту пахнет».

Перед самым их отъездом на побережье он заглянул попрощаться. Посидели на кухне, выпили чаю, а уходя, Каро негромко сказал:

— Я тоже уезжаю.

— Куда? — хором спросили все.

— В Краснодар, на заработки, пока Маро учится в городе. Накоплю денег, куплю обстановку, а если удастся — то и машину.

Отец Маро усмехнулся и отрезал:

— Это сколько же надо вкалывать, чтобы всё это накупить… Пустое бахвальство, и только!

Каро мгновенно вскипел. Он весь взъерошился, точно петух, и, хотя Маро умоляла его глазами сдержаться, дерзко бросил:

— Там настоящие деньги платят! Люди на стройке в две смены вкалывают, на аккорде сидят. Это не по саду час-другой с важным видом прохаживаться, а в пять вечера дома чай пить, будто от тяжких трудов с ног валишься!

У отца от такой наглости пропала всякая охота спорить, но, чтобы не остаться в долгу, он процедил:

— Все вы туда с гонором едете, а возвращаются многие с пустыми карманами. На них потом ничего не купишь. Я уж молчу про беды и заразы, которые там заодно цепляют.

— Посмотрим, — оборвал его Каро, — чья правда будет. Я не из тех шалопаев, кого вы знаете, — ни по уму, ни по совести!

На том и разошлись. Впереди были ещё два долгих года разлуки, вместившие лишь пару коротких мимолётных встреч.

Каро вернулся с юга аккурат к тому дню, когда Маро защитила диплом. По посёлку мгновенно разнёсся слух: денег он привёз целую кучу и уже отправил товарным поездом полный мебельный гарнитур. На легковушку, как и предполагалось, не хватило, зато у ворот красовался новенький блестящий мотоцикл с коляской. За два года на чужбине Каро заметно возмужал, а на щеке темнел короткий шрам — след краснодарской драки. Со всеми вокруг он остался прежним — сухим, резким и самолюбивым, но только не с ней.

Встречались они теперь открыто у неё дома. Маро всё-таки убедила родных не чинить препятствий. На вечные расспросы матери: «Ну что ты в нём нашла?» — она отвечала убеждённо:

— Его волю, смелость, крепкий мужской характер. Он человек слова: что пообещал — расшибётся, а сделает. Он понятный, надёжный, открытый. И потом, он никогда не позволял себе ничего лишнего — не то что другие, готовые распускать руки на второй день знакомства.

— Да, хорошие качества, бесспорно. А ты уверена, что он и дальше останется таким простым и понятным? — с сомнением спрашивала мать.

— Знаешь, ни в ком нельзя быть уверенной до конца, — задумчиво отвечала Маро. — Он ведь живой человек, не машина. Всякий может повести себя неожиданно, столкнись он с тем, чего раньше не знал и не понимал…

— Что ты имеешь в виду? — насторожилась мать.

— Да то, что человек до конца открывается только в беде или в испытаниях. Поэтому не надо ни на кого полагаться вовсе без оглядки.

— Даже на родителей?

— Даже на родителей. Они ведь тоже люди со своими слабостями. Разве родители не ошибаются, когда решают за детей, с кем им жить?

— Ладно, Маро. Тебе видней — тебе с ним жить. Поговорю ещё с отцом. Он вроде не противится, хоть и тяжело ему. Говорит: больно дерзок Каро, а в семье от такой гордыни будут одни беды. Но будь по-твоему. Только помни: у тебя были и другие женихи — и интеллигентные, и богатые, и со связями… А ты выбрала…

— Не надо, мама! Выбор был сделан давным-давно, ещё в детстве. Так легла моя судьба, к этому всё шло с самого начала.

День свадьбы назначили после того, как родители с обеих сторон наконец обо всём договорились. На сборы дали месяц. После торжества молодые должны были махнуть к Чёрному морю — в те самые места, которые Каро успел присмотреть на службе. Первые два дня собирались провести в тихой бабушкиной квартире, а через месяц, вернувшись с юга, перевезти купленную мебель в соседнюю деревню километрах в двадцати от посёлка, куда Маро распределили преподавать литературу в школе.

План казался Маро безупречным. Она искренне радовалась, что всё складывается ладно и складно, а Каро гордо расправлял плечи, видя, как в точности сбывается всё, что он когда-то наметил.

Под старым тутовым деревом, видавшим немало любовных историй, разбили длинный шатёр, открытый с двух сторон, а рядом зарезали двух крупных баранов. Народ возбуждённо сновал вокруг шатра, дожидаясь начала свадебного пиршества. Наконец гости расселись за столами, а для пожилых женщин и детей накрыли отдельно, рядом с шатром, уступив места внутри персонам поважнее.

Заиграл аккордеон, протяжно потянул кларнет, и тут же, словно по жилам, пробежала ритмичная барабанная дробь. И сразу заиграла кровь, застучало сердце праздником жизни, как только в шатре появились молодожёны. Красота была неописуемая.

Невеста словно вышла из сказки — вся в белом, воздушная, будто спустившаяся с небес, с длинными чёрными косами и завораживающим взглядом. Жених стоял рядом в строгом чёрном костюме, белой рубашке и чёрном галстуке — всё это он надел впервые в жизни.

Пили и произносили тосты почти под копирку: до чего же хороши невеста и жених, как они чертовски подходят друг другу!

— Пусть у них будет много детей! Пусть проживут долгую жизнь и состарятся вместе на одной подушке! — неслось со всех сторон.

С первых же рюмок крепкой тутовки у всех не на шутку разогналась кровь, разлилась по телу, по ветвям шелковицы, по самому небу! Народ без устали пил и плясал, пока не пришло время ответного слова молодожёнов — ещё одной волнующей традиции застолья.

Первым поднялся Каро:

— Я знаю Маро с самого детства, она запала мне в душу ещё девчонкой…

— Скажи прямо, что с самого детства влюбился по уши, чего стесняешься! — выкрикнул из-за стола близкий друг жениха.

Каро строго зыркнул на него и сдержанно бросил:

— Пусть будет так, как ты сказал. Тебе со стороны виднее.

Все дружно грянули смехом, а дружок не унимался:

— А что, я так и буду всю жизнь за тебя во всём признаваться? Ха-ха-ха!

Гости развеселились, прекрасно зная нелюдимый и строгий нрав Каро.

— Я мечтал об этом дне и жил надеждой на него, — продолжил Каро. — Я ни на кого больше всерьёз не смотрел, потому что для меня лучше Маро никого на свете нет. Я трудился и сделал всё, чтобы этот день настал. И я счастлив, что мы женимся и будем вместе строить нашу семью и будущее.

Народ дружно захлопал и потребовал слова невесты. Хотя обычно невестам слова не давали, случай с Маро был особым: девушка не простая — с высшим образованием!

На лице Маро засияла улыбка. Уверенно и спокойно она подхватила тост своего жениха:

— Мы шли к сегодняшнему дню разными путями, но цель была у нас одна. Я очень хорошо знаю Каро и горжусь им. Уверена, что он будет примерным мужем для меня, а я — ему верной и любящей женой.

Народ зашумел, выкрикивая слова похвалы и восхищения. «Вот как надо говорить — коротко и ясно!» Кто-то закричал: «Туш за молодожёнов!» — и аккордеонист с кларнетистом попытались сыграть что-то ритмичное, современное, на вкус молодых.

Подростки выбежали на середину шатра и стали ломаться, изображая шейк. Маро не выдержала и присоединилась к ним. Народ принялся хлопать в такт, а она выделывала настоящие движения шейка — своеобразно двигала бёдрами и руками, морща лицо так, будто решала сложную алгебраическую задачу. Невиданное дело: невеста исполняет шейк вместо традиционного харси пар — танца невесты! Все были в восторге, кроме Каро: он натянуто улыбался, а сам терзался вопросом, где она всему этому научилась.