И инвентарь.
Плети, флоеры, стеки, наручники. Всё разложено с педантичной аккуратностью маньяка. Я увидела тот самый кляп-шарик из чека. Он лежал в прозрачном кейсе, уже распечатанный. Рядом — банка лубриканта.
Меня замутило.
Я села на пол в самом дальнем углу гардеробной, за вешалкой с его халатом. Двери-жалюзи пропускали полоски света, позволяя мне видеть часть гостиной и входную дверь, но надежно скрывали меня в тени.
Началось ожидание.
Минуты тянулись, как резина. Я сидела, обхватив колени руками, и чувствовала, как во мне умирает Ева-жена. Ева-реставратор тоже отступила. Сейчас здесь была только Ева-судья.
Я думала о том, что он скажет, когда войдет. Как он посмотрит на неё. Будет ли он целовать её? Говорить ей те же слова, что и мне? Или для неё у него другой сценарий?
В 18:45 я услышала гул лифта.
Он приехал раньше.
Звук ключа в замке прозвучал как выстрел. Я вжалась в угол, стараясь даже не дышать. Сердце билось так громко, что мне казалось, они услышат его в коридоре.
Дверь открылась.
— Заходи, сука, — раздался голос Руслана.
Я вздрогнула. Это был голос моего мужа, но интонация… В ней не было той властной, спокойной уверенности, которую я знала. В ней была агрессия. Злая, рычащая, животная агрессия.
Цокот каблуков по наливному полу.
— Ой, Волк, ну чего ты такой грубый сегодня? — голос Киры был капризным, тягучим. — У тебя недотрах? Жена не дала?
— Закрой рот, — рявкнул он. — Раздевайся. Быстро.
Они вошли в зону видимости.
Я смотрела сквозь щели жалюзи, как завороженная.
Руслан швырнул свою спортивную сумку на пол. Он был взвинчен. Его движения были рваными, резкими. Он стянул с себя пиджак и бросил его на кресло — не повесил аккуратно, как дома, а именно бросил. Он расстегивал рубашку, и пуговицы чуть не отлетали в стороны.
Кира стояла посреди комнаты. На ней была та же желтая куртка. Она медленно расстегнула молнию. Под курткой на ней был латексный боди, который врезался в тело, выставляя напоказ всё, что можно и нельзя.
— Нравится? — она покрутилась перед ним, выставив бедро.
— Я сказал — раздевайся, — Руслан подошел к ней. — Снимай всё. Я хочу видеть мясо, а не резину.
Он схватил её за волосы и запрокинул голову назад.
— Ты сегодня будешь отрабатывать каждый рубль, который я на тебя трачу, поняла?
— Да, Руслан… — проскулила она, и в этом звуке было больше наигранности, чем страха. Ей нравилось. Ей нравилось быть вещью.
Я закрыла глаза на секунду.
Семь лет он учил меня, что БДСМ — это про доверие. Про обмен энергией. Про сакральную связь Верхнего и Нижнего.
А здесь… Здесь не было доверия. Здесь было насилие. Он использовал её как боксерскую грушу, как контейнер для слива своей злости. Злости на меня? На работу? На самого себя?
— На колени! — скомандовал он.
Кира опустилась на пол.
— Ползи к креслу.
Я открыла глаза.
Руслан стоял надо мной — то есть, в моем поле зрения, спиной ко мне, — и расстегивал ремень. Он был уже без рубашки. Я видела его спину, ту самую карту шрамов, которую я целовала по ночам. Сейчас мышцы на ней бугрились от напряжения.
Он взял со столика стек. Тонкий, гибкий прут.
Свист воздуха.
Хлесть!
Удар пришелся куда-то по телу Киры, я не видела куда, но услышала звук — мокрый, хлесткий.
— Ай! Больно, блядь! — взвизгнула она.
— А я не обещал, что будет приятно, — прорычал Руслан. — Я хочу слышать, как ты орешь. Громче!
Он бил её. Не в рамках игры, не для разогрева. Он вымещал на ней свою ярость.
— Ты, дешевка, думала, можешь лезть в мои дела? — удар. — Думала, можешь звонить моим конкурентам? — удар. — Я научу тебя, кто твой хозяин!
— Руслан, я не… ай! Я ничего не делала! — Кира плакала, уже по-настоящему.
Я замерла. Конкуренты? О чем он?
Но Руслан не слушал. Он вошел в раж. Он превратился в зверя.
— Молчать! — он схватил её за горло. — Сейчас ты примешь всё, что я тебе дам. И ты будешь благодарить меня за это.
Он потащил её к Андреевскому кресту.
— Привязывай себя! Живо!
Звуки, которые он издавал… Это было нечеловеческое рычание. Грязные слова сыпались из него потоком.
«Шлюха». «Подстилка». «Мясо».
Я слушала это и чувствовала, как внутри меня что-то умирает окончательно. Последние осколки иллюзий, последние надежды на то, что это просто «ошибка».
Нет. Это была его суть.
Дома он носил маску Бога. Здесь он был Дьяволом. И я не знала, кого из них я ненавижу больше.
Он зафиксировал её руки. Кира всхлипывала, размазывая тушь по лицу.
— Кляп, — скомандовал он сам себе. — Где этот чертов кляп?
Он метнулся к столику, где лежал кейс. Тот самый, который я видела в чеке. Он достал черный шар.
— Открой рот.
Кира послушно открыла рот. Он грубо вставил шар, затянул ремешок на затылке. Теперь она могла только мычать.
— Вот так, — Руслан тяжело дышал. — Теперь ты идеальная. Немая и доступная. Прямо как моя жена, только ты умеешь принимать боль, а она — фарфоровая кукла, которую страшно разбить.
Упоминание обо мне стало триггером.
Как его жена.
Фарфоровая кукла.
Я почувствовала, как холодная ярость заливает меня от макушки до пят. Мои руки сами собой легли на пол, чтобы помочь мне подняться. Ноги затекли, но я не чувствовала этого.
Руслан подошел к Кире сзади. Он провел рукой по её бедру, оставляя красный след.
— Сейчас я покажу тебе, что такое настоящий Волк.
Он замахнулся стеком.
Свист.
Удар.
Глухой, задушенный стон Киры.
Руслан запрокинул голову и зарычал от удовольствия.
— Да… Вот так… Кричи для меня, сука!
Это был пик. Точка кипения.
Я больше не могла сидеть в темноте, как мышь. Я не могла позволить ему наслаждаться своей властью, думая, что он безнаказан.
Я медленно поднялась. Колени хрустнули, но за шумом его тяжелого дыхания и стонов Киры он этого не услышал.
Я положила руку на ручку жалюзийной двери. Металл был холодным.
Сейчас я открою эту дверь. И я выпущу наружу не просто женщину. Я выпущу возмездие.
Я видела его спину. Он был увлечен. Он был в экстазе. Он был абсолютно, тотально уязвим в своей уверенности.
Мои пальцы сжались на ручке.
Щелк.
Замок гардеробной открылся.
Руслан замер с поднятой рукой. Он услышал. Звук был тихим, но в акустике этой бетонной коробки он прозвучал как гром.
Он начал медленно поворачивать голову.
Я толкнула дверь. Полоска света расширилась, выхватывая меня из темноты. Я стояла в своем сером пальто, с распущенными волосами, без ошейника. Прямая. Холодная. Мертвая.
Его глаза встретились с моими.
И в этот момент время в квартире 74 остановилось навсегда.
Глава 10
Свет из гардеробной упал на пол узкой, расширяющейся полосой, разрезая полумрак гостиной, словно скальпель хирурга разрезает гнилую плоть. Я сделала шаг вперед.
Мое серое пальто, пропитанное сыростью петербургской осени, казалось чужеродным элементом в этом храме черного глянца и стерильного разврата. Я чувствовала себя призраком, явившимся на чужой праздник жизни, чтобы объявить, что вечеринка окончена. Навсегда.
Руслан стоял ко мне вполоборота. Его правая рука с зажатым в ней гибким стеком была занесена для удара. Мышцы на его спине, мокрой от пота, бугрились, напряженные до предела. Он был похож на античную статую, изваянную не из мрамора, а из греха и ярости.
Он услышал щелчок двери. Я видела, как его тело замерло. Инстинкт хищника сработал быстрее мысли: он почувствовал присутствие чужака на своей территории.
Он начал поворачивать голову. Медленно. Словно ржавый механизм, который сопротивляется движению.
Сначала я увидела его профиль. Искаженный гримасой наслаждения, перемешанного с агрессией. Рот приоткрыт, жадно ловя воздух. На виске бьется вена. Но по мере того, как его взгляд смещался в мою сторону, выражение лица менялось.
Это была трансформация, которую стоило запечатлеть в учебниках по психиатрии.
Экстаз сменился недоумением. Недоумение — неверием. Неверие — животным, первобытным ужасом.
Наши взгляды встретились.
В комнате повисла тишина. Такая плотная, ватная, что, казалось, ее можно потрогать руками. Исчез гул вентиляции, шум города за окном, даже всхлипывания Киры, привязанной к креслу, стихли, словно кто-то нажал кнопку «Mute» на пульте управления вселенной.
Руслан смотрел на меня, и я видела, как в его мозгу происходит короткое замыкание.
Он видел Еву. Свою Еву.
Ту самую «чистую девочку», которую он оставил утром дома с чашкой кофе. Ту, которая должна была сидеть в пентхаусе, читать книгу и ждать его, преданно глядя на дверь.
Ту, которая никогда — слышите, никогда! — не должна была ступать на этот грязный пол.
Я стояла перед ним: в дешевом пальто, без макияжа, с распущенными волосами, без ошейника. Я была реальностью, которая ворвалась в его больную фантазию.
Его рука со стеком дрогнула. Но он не опустил ее. Его тело все еще находилось в режиме атаки, накачанное адреналином и тестостероном. Он был взведен, как курок. Зверь внутри него еще не понял, что охота окончена, и требовал крови.
Кира, почувствовав, что наказание прервалось, попыталась повернуть голову. Из-за кляпа и жесткой фиксации шеи у нее это получилось плохо, но она скосила глаза.
Она увидела меня.
Я заметила, как расширились ее зрачки. В них не было узнавания — мы не были знакомы лично. В них был страх. Страх жертвы, которая поняла, что в клетку к тигру вошел кто-то третий, и этот третий — не дрессировщик.
Но я не смотрела на нее. Мой взгляд был прикован к мужу.
Руслан моргнул. Один раз. Второй. Словно надеялся, что я исчезну. Что я — галлюцинация, вызванная переутомлением или игрой света.
— Е...ва? — звук вырвался из его горла с хрипом, похожим на скрежет металла.
Это было не имя. Это был вопрос к мирозданию. Как? Почему? За что?
Он сделал крошечное, почти незаметное движение в мою сторону. Стек в его руке свистнул, рассекая воздух. Это было непроизвольно, рефлекс мышц, но в этом движении все еще была угроза.
Я поняла, что он сейчас в состоянии аффекта. Он — машина, которая разогналась до предельной скорости, и у нее отказали тормоза. Он мог броситься на меня. Мог ударить. Не потому что хотел, а потому что его психика сейчас трещала по швам, пытаясь защититься от невозможного.
Мне нужно было остановить его. Не криком. Не истерикой. Не слезами.
Мне нужен был код доступа к его подсознанию. Команда, прошитая в его мозг годами практики.
Я выпрямила спину. Вдохнула спертый воздух этой комнаты, пахнущий потом и предательством. И произнесла одно-единственное слово. Тихо. Четко. Ледяным тоном.
— Алый.
Эффект был мгновенным.
Словно я выдернула шнур питания из розетки.
Руслана передернуло. Его плечи дернулись вверх, словно от удара током.
Стоп-слово.
Священный закон БДСМ. Красный свет. Абсолютная, безусловная остановка любого действия.
Это слово вбивается в подкорку любого Верхнего (и Нижнего) как безусловный рефлекс. Даже если ты в ярости, даже если ты пьян, даже если ты теряешь рассудок — на слово «Алый» тело реагирует раньше мозга.
Пальцы его правой руки разжались.
Тук.
Стек упал на наливной пол. Звук был сухим, коротким и окончательным. Он прозвучал как удар судейского молотка. Приговор вынесен.
Руслан пошатнулся. Он смотрел на свою пустую руку, потом снова на меня. В его глазах ужас сменился паникой. Той самой паникой, которую испытывает ребенок, пойманный за совершением чего-то постыдного, только умноженной на масштаб взрослого мужчины, потерявшего лицо.
Он стоял передо мной полуголый, потный, с эрекцией, которая уже начала спадать, превращаясь в жалкое напоминание о его былом могуществе. Его грудь тяжело вздымалась. На торсе блестели капельки пота. Шрамы, которые я так любила целовать, сейчас казались мне уродливыми бороздами на теле чудовища.
— Ева... — он снова попытался что-то сказать, но голос сорвался.
Он сделал шаг назад. Не ко мне, а от меня. Словно я была радиоактивной. Словно мое присутствие жгло его кожу сильнее любого огня.
— Стоп, — прошептал он, словно подтверждая команду самому себе. — Стоп.
Я молчала. Я стояла неподвижно, засунув руки в карманы пальто, где лежали ключи от моей новой жизни. Я смотрела на него, и внутри меня, там, где раньше было сердце, разрасталась ледяная пустыня.
Я перевела взгляд на Киру.
Теперь, когда Руслан отошел, я могла рассмотреть ее лучше.
Желтая куртка валялась в углу кучей тряпья. Латексное боди на ней лопнуло в районе бедра — видимо, Руслан порвал его в порыве «страсти».
Ее тело было покрыто красными полосами. Свежими, вспухшими. На бедрах наливались синяки.
Она дрожала. Мелкая, противная дрожь сотрясала кресло, к которому она была привязана. Из ее глаз текли слезы, размывая дешевую тушь, превращая ее лицо в маску паяца.
Черный кляп-шарик распирал ее рот, превращая нижнюю часть лица в гримасу боли.
И тот самый ошейник.
Красный кожзам. Широкий. Грубый. С клепками.
Я смотрела на него и не чувствовала ничего. Ни ревности. Ни злости. Ни желания выцарапать ей глаза.
Только брезгливость.
Она была не соперницей. Она была инструментом. Грязным, использованным инструментом, который мой муж сломал и забыл выкинуть.
— Ммм... — промычала Кира, глядя на меня умоляющими глазами.
Она просила помощи? Или пощады?
Мне было все равно.
Я снова посмотрела на Руслана. Он пытался прикрыться. Инстинктивно подхватил с пола какую-то тряпку — кажется, свою рубашку — и прижал ее к паху.
Великий и ужасный Волк. Владелец заводов и пароходов. Доминант высшей лиги.
Сейчас он выглядел жалко.
— Что ты... — он сглотнул, кадык дернулся. — Что ты здесь делаешь? Как ты...
Он начал приходить в себя. Шок отступал, уступая место защитной реакции. Я видела, как в его глазах загорается злой огонек. Огонек нападения. «Лучшая защита — это нападение» — его жизненное кредо.
— Как ты попала сюда? — его голос окреп, в нем появились визгливые нотки истерики. — Ты следила за мной? Ты рылась в моих вещах?!
Он пытался перехватить инициативу. Пытался обвинить меня. Пытался сделать виноватой Еву, нарушившую границы, чтобы не думать о Руслане, который уничтожил их брак.
Я не ответила. Я просто смотрела.
Я смотрела на него так, как реставратор смотрит на мебель, изъеденную жучком-древоточцем настолько, что восстанавливать ее не имеет смысла. Только в утиль.
— Отвечай мне! — рявкнул он, делая шаг вперед. — Ева! Ты не имеешь права...
Он пытался включить «голос». Тот самый командирский тон, от которого я раньше падала на колени.
Но здесь, в этой комнате, его магия не работала.
Здесь не было мужа. Здесь был потный, грязный мужик, который изменял мне с дешевкой.
Я медленно покачала головой.
Это движение — простое отрицание — остановило его лучше, чем удар хлыста. Он увидел в моих глазах то, чего боялся больше всего.
Равнодушие.
Я больше не была его. Я не была частью его стаи. Я была внешним наблюдателем. Судьей, который уже подписал приговор и теперь просто ждет, когда подсудимый закончит свою жалкую речь.
Он замолчал, тяжело дыша. Он понял.
Он понял, что я видела все.
Что я слышала, как он рычал. Как матерился. Как называл ее «сукой» и «мясом».
Он понял, что маска сорвана. Что я видела его гнилое нутро.
— Одевайся, — произнесла я.
Мой голос прозвучал тихо, но в акустике комнаты, где единственным звуком было его сиплое дыхание, он прогремел как гром.
— Что? — он моргнул.
— Одевайся, Руслан, — повторила я. — Игра окончена.
Я не кричала. Я не требовала. Я констатировала факт.
Я развернулась к нему спиной. Не потому что боялась. А потому что смотреть на него было физически неприятно. Меня мутило от запаха его пота, смешанного с запахом возбуждения.
Я подошла к жалюзи, скрывающим окно. За ним догорал закат, окрашивая небо в грязно-багровые тона. Цвет воспаленной раны. Цвет стыда.
Я слышала, как он стоит за моей спиной. Я чувствовала его взгляд, прожигающий мое пальто.
Он сейчас решал, что делать.
Броситься на меня? Ударить? Заставить замолчать силой?
Или упасть на колени и молить о прощении?
Но я знала Руслана. Он не упадет. Его гордыня — это стальной стержень, который держит его вертикально, даже когда он стоит по уши в дерьме.
Он будет атаковать.
— Ты не смеешь мне приказывать, — прошипел он. — Ты — моя жена. Ты должна...
Я не обернулась.
— Я никому ничего не должна, — бросила я через плечо. — Особенно тебе. Инвентарный номер один свободен. Разбирайся со вторым номером сам.
Я кивнула в сторону Киры.
В комнате повисла тяжелая, грозовая тишина. Воздух наэлектризовался.
Я знала, что сейчас грянет буря.
Но я была готова. У меня был зонт.
У меня были ключи в кармане и пустота в сердце.
Я ждала. Ждала, когда он сделает свой следующий ход. Ход, который окончательно похоронит нас под обломками его империи.
Глава 11 (Руслан)
от лица Руслана
Холодный пот мгновенно выступил на моей коже, вытесняя адреналиновый жар. Моя рука, занесенная для удара, замерла в воздухе, словно я был куклой, у которой оборвали нити. В голове билась одна мысль: невозможно.
Ева. Моя Ева.
Она стояла в проеме гардеробной, в своем нелепом сером пальто, и смотрела на меня. На меня, Руслана Волкова, Хозяина, зверя, который только что спускал свою дикую энергию на дешевую девку.
В её глазах не было ни истерики, ни слез, ни даже обиды. Там была... пустота. Та холодная, прозрачная пустота, которую я видел в бездонных глазах старинных статуй. Пустота реставратора, оценивающего предмет, который больше не подлежит восстановлению.
«Алый».
Это слово ударило меня сильнее, чем любой стек. Закодированное, священное, безусловное. Стоп-слово. Оно было частью нашего Протокола. Частью моей души. Оно мгновенно вырвало меня из аффекта. Отключило зверя. Оставило меня голым, растерянным, пойманным.
Стек выпал из моих пальцев. Тук. Звук на голом полу прозвучал как выстрел в тишине.
Я смотрел на свою опустевшую ладонь, потом снова на Еву. Ее образ в этой квартире был абсурдным. Словно ангел снизошел в преисподнюю, чтобы осудить демона.
— Е...ва? — хрип вырвался из моего горла.
Мой мозг лихорадочно искал объяснение. Галлюцинация? Сон? Подстава? Нет. Она была реальной. Ее глаза, ее бледное лицо, её спокойствие — все это было чертовой реальностью.
Первый импульс был животным: броситься на неё, схватить, трясти, заставить замолчать. Но стоп-слово висело в воздухе, невидимым барьером. Она активировала Протокол. И я не мог его нарушить.
Я чувствовал, как эрекция, которая еще секунду назад разрывала меня изнутри, мгновенно спадает, сменяясь холодным, липким потом. Унизительно. Позорно. Зверь внутри меня скулил, запертый в клетке моего собственного правила.
Кира, все еще привязанная к кресту, зашевелилась. Мычала сквозь кляп. Ее движения были дергаными, слабыми. Она тоже видела Еву. И в ее глазах я увидел не просто страх, а панику.
Нахер Киру. Она — разменная монета. Мусор. Моя проблема сейчас — Ева. Моя идеальная, хрупкая, но такая... живая Ева, которая стояла здесь и смотрела на меня, словно на насекомое под микроскопом.
Я пытался натянуть брюки, но руки не слушались. Мои пальцы путались в молнии, а потом я вовсе уронил их. Быть голым, пойманным в момент грязного греха перед моей «святой» женой — это было хуже любого физического наказания. Я чувствовал себя пойманным школьником, пойманным на порнографическом журнале. И этот школьник был вожаком стаи.
— Ты следила за мной?! — рычание вырвалось из меня, как из раненого зверя. Я наконец-то смог говорить. Мозг начал строить защиту. — Ты рылась в моих вещах?! Ты хоть понимаешь, что ты натворила?!
Я попытался перехватить инициативу. Сместить фокус. Перевести стрелки. Это был мой привычный способ защиты. Обвинить. Задавить авторитетом. Заставить её чувствовать себя виноватой, чтобы отвлечь от моей собственной вины.
— Я берегу тебя от этого дерьма! — я сделал шаг к ней, размахивая руками. — Я прячу от тебя свою темную сторону, чтобы ты оставалась чистой! А ты лезешь сюда сама! Ты сама виновата в том, что увидела!
Ева не вздрогнула. Она не подняла рук. Она даже не моргнула. Просто смотрела. Ее глаза были холодными и ясными, как лед Байкала. Мои слова отскакивали от нее, как камни от бронированной стены.
— Отвечай мне! — ярость забилась в груди. — Ты не имеешь права! Ты — моя жена! Ты должна...
Я хотел схватить её, заставить замолчать. Но ее взгляд. Этот взгляд. В нем не было ни страха, ни подчинения. Там было... ничего. Полное, абсолютное отсутствие эмоций. Так смотрят на сломанную мебель, которая не подлежит реставрации.
Я задохнулся. Мой голос сорвался.
Моя власть держалась на ее вере в меня. На ее добровольном подчинении. На ее любви. И сейчас я видел, как эта вера, эта любовь, это подчинение — все это выгорело в ее глазах, оставив после себя только пепел.
Я опустил руки. Тело вдруг стало тяжелым, словно налитым свинцом. Я чувствовал себя жалким. Голым, вспотевшим, беспомощным. Мой «Волк» скулил, запертый в клетке собственного унижения.
Я перевел взгляд на Киру. Она мычала, дергалась, пытаясь привлечь внимание. Ее латексное боди было порвано, макияж потек, тело покрывали красные следы от стека. Дешевка. Вульгарная, кричащая, противная. В присутствии Евы она выглядела отвратительно. Она была воплощением моего падения. Моей ошибки. Моего стыда.
— Заткнись! — рявкнул я на Киру, и мой голос дрогнул. Мне хотелось, чтобы она исчезла. Чтобы Ева не видела этот позор.
Кира дернулась, но умолкла.
Я потянулся к рубашке, валявшейся на кресле, пытаясь прикрыть пах, но это выглядело еще более нелепо.
— Ты ничего не понимаешь, Ева, — мой голос стал тише, в нем появилась нотка отчаяния. Я пытался оправдаться. — Я... я делал это ради тебя. Чтобы не приносить грязь домой. Чтобы ты оставалась чистой.
Она снова покачала головой. Медленно. Спокойно. И в этом жесте было столько разрушительной силы, что мои колени едва не подогнулись. Она не верила. Она больше не верила ни одному моему слову.
Я хотел, чтобы она закричала. Чтобы бросилась на меня, заплакала. Чтобы устроила истерику, которую я мог бы подавить. Я знал, как управляться с женскими слезами. Но с этим её холодным равнодушием я ничего не мог поделать. Это было оружие, против которого у меня не было защиты.
Она сделала шаг. Не ко мне, а в сторону. Она подошла к окну, за которым догорал кроваво-красный закат над Финским заливом. Закат, который раньше казался мне символом нашей власти, а теперь — цвет моей позора.
— Одевайся, — произнесла она.
Её голос был тихим, ровным, без единой интонации. Но в этой фразе была такая сила, такая окончательность, что я замер.
— Что? — я моргнул, пытаясь понять.
— Одевайся, Руслан, — повторила она. — Игра окончена.
Я не мог двинуться. Мои ноги приросли к полу. Я был пойман. Загнан в угол. Она приговорила меня одним словом.
Я смотрел на её спину. На серый, невзрачный силуэт, который еще вчера я считал невидимым. А сегодня он казался мне самой опасной т тенью, какую я когда-либо видел.
— Ты не смеешь мне приказывать, — прошипел я. Мой голос все еще пытался звучать властно, но в нем проскальзывала паника. — Ты — моя жена! Ты должна...
— Я никому ничего не должна, — её голос прозвучал как эхо, вернув мне мои же слова. Она не повернулась. — Особенно тебе. Инвентарный номер один свободен. Разбирайся со вторым номером сам.
Она кивнула в сторону Киры, которая, кажется, уже начинала тихо всхлипывать, поняв, что её "Волк" внезапно превратился в загнанного щенка.
Я не мог дышать. Воздух в комнате стал густым, тяжелым, пропитанным запахом пота, латекса и моего унижения.
Мой мир, построенный на лжи и контроле, рушился. Я чувствовал, как стены моей крепости осыпаются. Моя империя — мой брак, моя власть, моя репутация — все это превращалось в пыль. И той, кто обрушил её, была моя «святая» жена.
Её рука медленно потянулась к карману пальто.
Я замер. Что она там прячет? Оружие? Телефон? Диктофон?
Я ожидал удара. Физического, словесного — не важно. Я был готов к любой атаке.
Но я не был готов к тому, что она достанет.
Мои глаза не отрывались от её руки. Она медленно вынула из кармана...