Кровь на шёлке

Глава 1

Лондон всегда казался мне мрачным, но величественным зверем. Его гранитная стать, вековые парки и строгая геометрия улиц вызывали трепетное восхищение. Я была дочерью некогда блистательного, а ныне угасающего дворянского рода Хилл. Наше поместье, с его скрипучими половицами и выцветшими гобеленами, было моим миром. Моим любимым занятием было сидеть на крыльце с книгой, пока отец не начинал заботливо ворчать о том, что глазам нужен отдых.

Каждый месяц мы посещали балы высшего света. Это был другой мир — мир идеальных осанок, шелеста кринолинов и шёпота о статусе. Моё девичье сердце трепетало от этой выверенной до мелочей красоты. Отец, как бы тяжело ни было его кошельку, для каждого выхода покупал мне новые наряды. Но моё сердце навсегда осталось с одним-единственным платьем.

Мама купила его за неделю до того, как её не стало. Пять лет прошло, а мне всё ещё казалось, что ткань хранит едва уловимый аромат её духов. Платье из струящегося шёлка цвета слоновой кости, с деликатной вышивкой по лифу. Юбка в пол мягко колыхалась при каждом шаге, а тонкий пояс подчёркивал талию. Длинные рукава с кружевной окантовкой придавали образу нотку викторианской романтики. Оно сидело на мне безупречно, словно было соткано специально для моей фигуры, подчёркивая светлые вьющиеся волосы и яркие голубые глаза.

Но сегодняшний вечер не был похож на те, праздничные.

За окном бушевала гроза. Небо разрывали сполохи молний, а проливной дождь нещадно хлестал по стёклам. Мы сидели с отцом в гостиной, в тишине, нарушаемой лишь завыванием ветра и тиканьем старых часов. Я пила чай из своего любимого фарфорового сервиза — того самого, что изготовили на заказ к моему седьмому дню рождения.

Отец долго молчал, глядя в пустоту, а затем поднял на меня глаза. В них стояли слёзы.

— Элизабет... — его голос дрогнул. — Я должен тебе кое-что сказать. Это необходимо. Чтобы спасти нас. Чтобы у нас не отобрали дом.

Он говорил сбивчиво, но суть я уловила мгновенно. Брак. С каким-то человеком из Мексики. Финансовый договор, единственная надежда удержать на плаву нашу семью, спасти поместье от кредиторов.

Мир сузился до размеров этой чашки с остывающим чаем. Я была настолько ошарашена, что слова отца доносились до меня как сквозь толщу воды. А потом... я просто разжала пальцы.

Чашка выскользнула из рук и разбилась о паркет, разлетевшись на десятки острых осколков. Тонкая струйка чая растекалась по полу тёмным пятном, похожим на кровь.

Я смотрела на осколки своего детства и понимала: только что разбилось нечто гораздо более хрупкое и ценное, чем фарфор.

Вместе с ней разбилось и моё будущее. Все те наивные фантазии, в которых я выходила замуж за графа или, на худой конец, за принца, рассыпались в прах, смешавшись с фарфоровыми осколками на полу. Слова отца доносились до меня глухим, далёким эхом.

Мексика... Не холодный, чопорный Лондон, а Мексика. Горячая. Опасная. Яркая. Мир, который никак не вязался с образом такой девушки, как я.

— Отец, но почему Мексика? — мой голос прозвучал тонко и надтреснуто.

— И почему именно сейчас? Я ведь ещё так молода, мне только исполнилось восемнадцать. Неужели нет другого выхода, кроме как брак с... мексиканцем?

Он тяжело вздохнул, и в этом вздохе было столько усталости и вины, что у меня защемило сердце.

— Лизи, доченька... — отец потянулся через стол и накрыл мою дрожащую руку своей.

— Все в стране знают о нашем шатком положении. Я не смогу найти тебе достойную партию здесь, в Лондоне. Все боятся, что наш упадок затронет и их семьи. Никто не хочет рисковать.

Я не могла спорить. Я всегда была покорной дочерью. Но мысль о том, чтобы потерять дом, который столетиями принадлежал семье Хилл... Это было бы окончательным крахом. Страшнее смерти.

Холодные капли пота стекали по моей спине, хотя в камине весело потрескивал огонь. Я смотрела на разбитую чашку из любимого сервиза и понимала: это знак. Знак того, что моя старая жизнь закончилась.

— Хорошо, отец, — прошептала я, и эти слова камнем упали между нами. — Я согласна.

Я согласилась на брак с человеком, чьё лицо я никогда не видела. С человеком из далёкой страны. Ещё даже не подозревая, что меня ждёт.

Страх сковывал мои движения, а к горлу подступил тугой, болезненный ком. Язык казался ватным, но я должна была это сказать. Должна была оставить себе хотя бы эту малость.

— У меня... есть условие, — слова дались с трудом, будто я выталкивала из себя осколки стекла. Я подняла взгляд на отца.

— Точнее, желание.

Он смотрел на меня с такой болью и надеждой, что на мгновение мне стало его жаль. Но жалость не могла заглушить собственный страх.

— Я хочу, чтобы свадьба состоялась здесь. В Лондоне. В нашем поместье.

Отец удивлённо моргнул, не понимая.

— Но, Лизи, жених... его люди...

— Я хочу попрощаться с домом, — перебила я, и мой голос окреп от нахлынувших чувств. — По-настоящему. Хочу сохранить память об этих стенах, о саде, о маме. Я уеду в чужую страну, в мир, который меня убьёт. Позволь мне хотя бы уйти отсюда как положено. Пусть свадьба пройдёт здесь, чтобы мамино платье снова увидело свет. Чтобы дух мамы видел, как её дочь выходит замуж и становится женщиной. Не в чужой часовне, а здесь, где всё пропитано любовью и воспоминаниями.

Я говорила сбивчиво, но горячо. Это было моё последнее сражение. Маленькая победа в войне, которую я уже проиграла.

Отец долго молчал, глядя на разбитую чашку у моих ног. Затем он медленно кивнул, и по его морщинистой щеке скатилась одинокая слеза.

— Хорошо, Элизабет. Если это возможно... я сделаю всё, что в моих силах.

Его согласие не принесло облегчения. Оно лишь означало, что обратный отсчёт начался. И скоро этот дом, единственное место, где я чувствовала себя в безопасности, станет местом моей казни.

Отец медленно поднялся из-за стола. Его шаги к окну были тяжёлыми, словно каждый давался ему с трудом. Он остановился у стекла, за которым мир окончательно погрузился во мрак. Тучи сгустились ещё сильнее, и Лондон, казалось, плакал вместе с ним, смывая слезами последние остатки нашей прежней жизни.

Отец достал из кармана пиджака телефон. Его рука едва заметно дрожала, когда он набирал номер. В комнате повисла такая оглушительная тишина, что я слышала лишь бешеный стук собственного сердца.

— Господин Самаэль, — голос отца прозвучал непривычно глухо и официально.

— Элизабет согласна на брак. Но она... у неё есть просьба. Она хочет провести церемонию в Лондоне. Чтобы почтить память матери.

Он замолчал, слушая ответ. Я не слышала слов на том конце провода, но чувствовала исходящую от трубки ледяную волну. В комнате стало нечем дышать. Давящая, вязкая тишина, казалось, вот-вот раздавит меня.

Наконец, отец коротко кивнул, словно собеседник мог его видеть.

— Благодарю Вас. Да, конечно. Мы всё подготовим.

Он нажал на отбой и медленно повернулся ко мне. Его лицо было бледным, как полотно.

— Жених согласен, — произнёс он тихо. — Он прилетит из Мексики через два дня. А свадьба состоится уже через неделю.

И после этих слов мой мир окончательно рухнул.

Семь дней. Всего одна неделя отделяла меня от момента, когда я стану женой человека из другого мира. Человека, которого я никогда не видела. Человека, чьё имя теперь ассоциировалось лишь с безмолвной, холодной пустотой на том конце провода.

Страх и паника накрыли меня с удвоенной силой, грозясь утопить в своём тёмном водовороте.

Глава 2

Два дня пролетели в мгновении ока, слившись в один бесконечный, серый кошмар. За окном не прекращалась буря, и мне казалось, что город чувствует моё состояние и находится на моей стороне. Лондон не хотел отпускать свою дочь в чужеземную страну. Он плакал ледяным дождём, вторя моим беззвучным рыданиям в подушку. Иногда я проваливалась в тяжёлый, прерывистый сон, но и там меня преследовали лишь кошмары.

Единственным моим утешением был портрет матери. Когда становилось совсем невыносимо, я, поднимая взгляд, смотрела в её глаза на холсте. В её взгляде я искала и не находила ответа.

Вечером второго дня я услышала глухой, тяжёлый стук в дверь. Не звонок, а именно стук — уверенный и хозяйский. В ту же секунду я поняла: это не просто гость. Моё будущее перестало быть будущим. Оно стало настоящим и стояло за дверью.

Я не могла встретить его заплаканной. Собрав остатки воли в кулак, я привела себя в порядок. Надела платье, подаренное мамой, — мой последний бастион, моя броня из шёлка. Заколола волосы наверх, открывая лицо, и спустилась в холл, чтобы поприветствовать гостя.

И тут я увидела его.

Передо мной стояла скала — несокрушимая и мощная. Он был высоким и мускулистым; его смуглая кожа казалась мне чем-то противоестественным в холодном сумраке нашего холла. Тёмные, коротко стриженные волосы были аккуратно уложены назад, подчёркивая резкие, словно высеченные из камня черты лица.

Но больше всего меня поразили его глаза. Чёрные, глубоко посаженные, они смотрели с такой тяжёлой, пронизывающей решимостью, что мне захотелось отступить назад. Прямой нос и чётко очерченный квадратный подбородок лишь усиливали впечатление суровой, непоколебимой силы. Его лицо не выражало ничего — лишь холодную сосредоточенность и лёгкий намёк на ту бездну, что скрывалась внутри.

Он был здесь. И мой мир только что стал ещё меньше.

Эта скала из мускулов не проронила ни слова. Он просто стоял и смотрел на меня — долгим, оценивающим взглядом собственника, который прикидывает стоимость вещи, а не знакомится с человеком. Он был таким огромным, что казалось, я могу целиком поместиться у него на ладони.

Собрав остатки сил, я поприветствовала его и его спутников реверансом, стараясь, чтобы ноги не подкосились.

— Добро пожаловать в поместье Хилл. Прошу, проходите в гостиную.

Мой голос прозвучал на удивление ровно, хотя внутри всё кричало от страха. Проводив их, я, словно пытаясь отсрочить неизбежное, отправилась на кухню. Я заварила чай, аккуратно разложила печенье на блюде из нашего фамильного сервиза и вернулась в гостиную, неся поднос как щит.

Его спутники не присели. Они остались стоять за ним, словно безмолвные тени, скрестив руки за спинами. Их позы были обманчиво расслабленными, но я видела, как под пиджаками перекатываются мускулы. Они были похожи на натянутые пружины, готовые в любой момент распрямиться и вступить в бой. Я чувствовала себя не в гостиной родового поместья, а в осаждённой крепости.

Не успела я поставить на стол сервиз, как мир перевернулся. Одним молниеносным, хищным движением он оказался рядом. Его рука, твёрдая, как железо, сомкнулась на моём запястье. В следующую секунду я уже сидела у него на коленях, прижатая к его груди, словно пойманная птица.

Мне было так страшно и неловко, что жар прилил к моим щекам, но я не могла вымолвить и слова. Я чувствовала запах его одеколона — терпкий, дорогой и совершенно чужой. Его близость была физически ощутимой, давящей. Я замерла, боясь даже дышать.

Внезапно тишину нарушил его голос. Он был низким, с едва уловимым акцентом, и звучал так близко от моего уха, что я вздрогнула.

— Почему ты хочешь отпраздновать нашу свадьбу в таком скромном и холодном месте, как это? — спросил он.

Вопрос прозвучал не как насмешка, а как деловое любопытство. Словно он изучал странный пункт в контракте. Его дыхание коснулось моей шеи, и по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с погодой за окном.

Я сглотнула, пытаясь собрать воедино остатки своего достоинства.

— Это... это мой дом, — прошептала я. — Здесь память о моей матери. Я хочу... я хочу, чтобы её дух видел, как я становлюсь женщиной. Чтобы всё закончилось здесь. Так будет правильно.

Я говорила сбивчиво, но была полна решимости объяснить ему то, что для меня было свято. Я подняла на него глаза и увидела в его чёрных зрачках своё собственное отражение — крошечное, испуганное и бледное.

Он долго смотрел на меня, не моргая. В его взгляде не было ни сочувствия, ни тепла. Только холодный расчёт и что-то ещё... что-то похожее на тень интереса. Затем его губы медленно изогнулись в едва заметной ухмылке.

— Правильно, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Хорошо. Пусть будет так.

Он произнёс это так, будто дарил мне величайшую милость, а не соглашался на мою последнюю просьбу. А потом его рука, всё ещё лежавшая на моей талии, чуть сжалась — не больно, но властно. Это было безмолвное предупреждение.

Следующие дни пролетели в хаосе. До свадьбы оставались сутки, и наше поместье гудело, как растревоженный улей. Но это был не привычный свадебный переполох. Самаэль лично контролировал всё. Он не отдавал приказы — он ронял их, как камни, и прислуга, включая наших собственных слуг, бросалась выполнять их с рвением солдат. Ощущение было такое, будто я не выхожу замуж, а нахожусь в штабе армии перед наступлением.

Я настояла на своём: я выйду замуж только в мамином платье. К нам прислали портного. Он был потным и суетливым, бесконечно снимал мерки и колол булавками, пока не добился идеала. Платье село как влитое. Фата — длинная, изящная — спереди доходила до середины груди, а сзади сливалась со шлейфом, превращая меня в призрак из прошлого.

С каждым днём отец становился всё бледнее и тише. Казалось, он состарился за эту неделю на десять лет. Он смотрел на меня с такой болью, что мне хотелось кричать.

И вот закончились последние сутки перед подписанием моего смертного приговора. Я была готова. Или мне так казалось.

Дом наполнился гостями. За окном светило на редкое для Лондона яркое, палящее солнце, словно сама природа издевалась над трагичностью момента. Я спускалась по лестнице с гордо поднятой головой.

«Я, Элизабет Хилл, дочь Марии и Джозефа Хилл. Я выдержу любые испытания, что приготовил мне Господь», — повторяла я себе мысленно, идя к алтарю.

Отец вёл меня за руку по нашему саду прямо к арке, где меня ждал мой уже практически муж.

На нём была белая рубашка с закатанными до локтей рукавами. На моём фоне он выглядел как варвар, случайно забредший на аристократический праздник. Его мощные руки были открыты, и я увидела их. Татуировки. «Санта Муэрте» — имя, ставшее его прозвищем, — было выведено замысловатым шрифтом на его коже, переплетаясь с другими непонятными для меня символами и узорами. На его плечах была кожаная портупея, которая, казалось, вот-вот лопнет от его мышц.

Мне было страшно. У меня тряслись ноги так сильно, что я боялась упасть.

Но вот я уже стояла перед ним. Священник начал свою речь. Слова клятвы эхом разносились по саду, но я не слышала их. Мой мир сузился до ощущения его близости и вида чернил на его руках — вечного напоминания о том, в чьи лапы я только что себя отдала.

Священник закончил речь, и его слова «А теперь можете поцеловать жену» зазвенели у меня в ушах, словно похоронный колокол. Мир вокруг замер. Гости, сад, яркое солнце — всё исчезло. Остались только я и эта скала, нависшая надо мной.

А потом я почувствовала его губы на своих.

Самаэль не был нежным. Он не пытался быть таковым. Его поцелуй не был прикосновением — это было вторжение, настойчивое и жестокое. Он метил меня. Утверждал своё право.

У меня подкосились ноги. Я бы упала, если бы его железная рука не сжимала мою талию, удерживая на месте. Я почувствовала металлический привкус во рту — резкий, солоноватый. В порыве этой животной страсти он прокусил мне губу до крови.

Боль была острой, но я не издала ни звука. Я лишь покорно ответила на поцелуй, позволяя ему делать то, что он пожелает. Мой бунт умер, не успев родиться, там, у алтаря. Я была его трофеем, и сегодня он забирал свой приз.

Когда он наконец отстранился, его чёрные глаза смотрели на меня с мрачным удовлетворением охотника, настигшего добычу. На моей нижней губе алела капля крови, и я знала — это только начало.

Он не сводил с неё глаз. В его чёрных зрачках плясал животный азарт, словно он смотрел не на свою жену, а на добычу, которую только что настиг. На мгновение мне показалось, что он наклонится и слизнёт эту каплю, подтверждая своё право на меня самым диким способом.

Но он не сделал этого.

Вместо этого Самаэль очень медленно поднял руку. Его большой палец коснулся моей нижней губы, стирая алый след. Жест был почти... нежным. Он сделал это так буднично, так непринуждённо, будто не он секунду назад терзал мой рот, а я просто испачкалась за обедом.

Этот контраст между его недавней дикостью и нынешним ледяным спокойствием был страшнее всего. Он показал мне, кто здесь хозяин. Он может быть зверем, а может — палачом в белых перчатках. И от этой мысли у меня внутри всё заледенело.

На протяжении всего дня, пока мы общались с гостями, он не выпускал мою талию из своих рук ни на секунду. Его ладонь, тяжёлая и горячая, лежала на моём боку, словно клеймо, напоминая всем — и мне в первую очередь — кому я теперь принадлежу. За нами повсюду, словно безмолвные тени, ходили его люди. Их присутствие превращало праздник в фарс, в театральную постановку под дулом пистолета.

И когда наступил вечер и последние гости, осыпав нас рисом на прощание, разошлись, я уже напридумывала себе всего самого страшного. Я была уверена, что вот сейчас, когда мы останемся одни, он предъявит свои права мужа во всех смыслах. Моё тело сковало напряжение в ожидании неизбежного.

Но этого не произошло.

Он отдал своим подчинённым краткую команду на испанском, выраженную решительно и властно. В его голосе не было места для сомнений или возражений.

— Сворачиваемся. Собирайте вещи.

Я не успела опомниться. Его люди действовали как единый, слаженный механизм. Все мои вещи — платья, книги, воспоминания — были безжалостно и быстро погружены в чемоданы и закинуты в багажник чёрного внедорожника. Это было не сборы невесты, а эвакуация. Или арест.

Я успела лишь украдкой попрощаться с отцом. Он стоял на крыльце с выражением вины и боли на лице, и у меня защемило сердце. Он не решился обнять меня, опасаясь показать слабость перед зятем.

А уже через пару мгновений я оказалась в машине на заднем сиденье, рядом со своим мужем. Дверь захлопнулась, отрезая меня от моего прошлого, от моего дома, от моей жизни. Мотор заурчал, и чёрный автомобиль увозил меня в ночь, навстречу неизвестности.

Глава 3

Мы приехали в аэропорт, и меня, словно ценную, но хрупкую посылку, передали из машины частный самолёт. Нас ждал долгий, мучительный перелёт — двенадцать часов в воздухе, запертых в металлической птице.

Всё это время меня терзали мысли. Что будет дальше? Как со мной будут обращаться? Кто я теперь — жена или разменная монета в чьей-то большой и грязной игре? Моё сердце билось с такой силой, что казалось, оно вот-вот выпрыгнет у меня прямо из груди, пробив корсет платья.

Весь перелёт Самаэль даже не смотрел в мою сторону. Он сел отдельно, в другой части салона, и просто смотрел в иллюминатор, погружённый в свои мысли. Я для него была не более чем багажом с биркой «Хрупкое». Я же так устала от терзаний и гула двигателей, что в конце концов провалилась в тревожный, прерывистый сон.

Проснулась я только тогда, когда мы уже подлетали к моему новому дому.

На земле нас ждали машины. Или, скорее сказать, броневики на колёсах. Это были огромные чёрные внедорожники с полной тонировкой, в которых не было видно ни водителя, ни пассажиров. Мы мчались по дорогам, словно по зелёному коридору: на улицах не было ни машин, ни людей. А если и встречались редкие прохожие, то, завидев наш кортеж, они испуганно прятались в переулках и закрывали окна.

И именно в тот момент, глядя на эти испуганные лица за стёклами, я поняла окончательно: меня выдали замуж не за простого человека. Мне лишь предстояло узнать этот новый мир и своего мужа. И эта мысль пугала меня до ужаса.

Мы домчались до дома за считанные часы. И это был не дом. Это была целая крепость. Или даже замок, который я раньше могла видеть лишь на картинках в книгах о средневековых лордах. Машина остановилась, и меня буквально вытащили из прохладного салона под палящее солнце. Оно жгло так яростно, что я думала — вот-вот растаю, превратившись в лужу отчаяния прямо на подъездной дорожке.

Мы прошли сквозь огромный, тенистый сад. Я даже не могла подумать, что в Мексике увижу такой изысканный, почти европейский сад с головокружительным разнообразием цветов и экзотических растений. Воздух был густо напоен сладкими, тяжёлыми ароматами, от которых у меня слегка закружилась голова.

Дальше нас ждал длинный холл с высокими арками. Пока мы шли по прохладным плитам, мне казалось, что этот путь длится вечность. Каждый шаг эхом отдавался от стен, приближая меня к неизвестности.

Дойдя до массивных входных дверей и переступив порог, я застыла на месте.

Нас ждало бесконечное количество прислуги. Они выстроились в две идеально ровные шеренги по обе стороны от входа и все, как один, синхронно и бесшумно склонили головы, как только Самаэль показался на пороге. В этой абсолютной тишине и покорности было что-то зловещее.

Самаэль остановился. Он встал во весь свой огромный рост, расправил плечи, и вся его фигура излучала такую властность, что даже воздух в холле, казалось, сгустился. Он не сказал ни слова. Его присутствия было достаточно.

А затем он сделал шаг в сторону и жестом представил меня.

— Это Элизабет Хилл. Ваша новая хозяйка.

Его голос прозвучал низко и раскатисто, заполняя огромное пространство. Он не сказал «моя жена». Он сказал «хозяйка». И в этом слове было всё: и приказ подчиняться, и утверждение моего нового статуса, и его собственное безраздельное право так меня называть.

Представив меня прислуге, он не дал мне и секунды, чтобы осмотреться. Его хватка на моём запястье была железной. Он просто схватил меня за руку и повёл вглубь дома, а затем — вверх по лестнице, в спальню.

Она была огромной. Настолько, что мои шаги по мраморному полу отдавались гулким эхом. В центре комнаты, словно трон, стояла кровать с резным изголовьем. Над ней тяжёлым пологом свисал балдахин из тёмной ткани, обещая уединение и... что-то ещё, чего я пока не могла понять.

Он не подошёл к кровати. Вместо этого он приземлился в широкое кожаное кресло у окна, словно король на свой престол. Достав сигару, он закурил, и по комнате поплыл терпкий, аромат табака. Затем его рука снова нашла меня. Одним движением он усадил меня к себе на колени.

И вот тогда, впервые с момента нашей росписи, он заговорил. Его голос был низким и спокойным, но в нём звенела сталь.

— Это твой дом. Ты можешь делать в нём что пожелаешь. Вся прислуга говорит по-английски, так что проблем с пониманием у вас не должно возникнуть.

Он сделал паузу, затягиваясь сигарой. Его взгляд был устремлён в окно, но я знала — он видит и анализирует всё.

— Но никогда не смей выходить за территорию дома без меня. Это касается твоей безопасности.

Я напряглась, готовая к худшему, но следующие его слова застали меня врасплох.

— Если ты боишься, что я тебя возьму силой, то можешь не переживать. Я тебя не трону, пока ты сама этого не захочешь. Я не животное и не собираюсь принуждать ребёнка.

Он сказал это так буднично, словно обсуждал погоду. Но затем его тон снова стал жёстким:

— Но прислуга никогда об этом не должна узнать.

Он повернул голову и посмотрел мне прямо в глаза. В его взгляде не было ни капли нежности, только холодный расчёт.

— Так же каждое утро ты будешь заниматься испанским. Жена Санта Муэрте обязана знать испанский в идеале. И это не обсуждается.

Он затушил сигару в пепельнице и добавил уже мягче, но оттого не менее авторитетно:

— Если тебе что-то понадобится — говори об этом напрямую.

Я сидела на его коленях, ошеломлённая этим потоком информации и противоречий. Он только что подарил мне иллюзию свободы и тут же сковал её новыми, ещё более прочными цепями правил.