Розарий

Предисловие переводчика

Есть книги, которые стареют вместе с эпохой, оставшись в ней пожелтевшими архивными листками, а есть произведения вневременные, способные даже спустя столетие говорить с читателем на языке живых, трепещущих чувств. К числу последних принадлежит роман британской писательницы Флоренс Барклай «Розарий», впервые вышедший в 1909 году и ставший одним из самых популярных романов следующего, 1910 года.

В эпоху, когда литература все чаще тяготеет к цинизму, деконструкции и быстротечным сюжетам, возвращение к таким текстам становится своего рода целительным актом. «Розарий» — это не просто классический роман о любви. Это тонкая, глубокая психологическая драма о столкновении двух сильных характерах, о гордыне и смирении, об искуплении через испытания и о преданности, способной выдержать удар судьбы.

История взаимоотношений талантливого художника Гарта Далмейна и независимой, остроумной аристократки Джейн Чемпион строится на тонком психологическом напряжении. Джейн любит Гарта, но отказывает ему, опасаясь, что художник, боготворящий красоту, со временем разочаруется в её некрасивом лице. Она думает, что оберегает их обоих, однако этим решением причиняет глубокую боль любимому. Несчастный случай, после которого Гарт теряет зрение, становится новым испытанием для обоих героев. Их путь к взаимному доверию превращает историю в гимн любви и преданности.

Работая над русским переводом, автор этих строк стремился бережно сохранить неповторимую атмосферу начала XX века — ту особую английскую сдержанность, элегантность слога и эмоциональную насыщенность, которыми так славилась проза Флоренс Барклай. Хочется верить, что этот новый перевод позволит отечественному читателю заново открыть для себя жемчужину мировой сентиментальной классики и пройти этот путь вместе с героями — от первых искр взаимного притяжения до тихой гавани подлинного душевного единения.

Владимир Давыдов

Главные и второстепенные персонажи

1. Гарт Далмейн

Кто такой: Главный герой романа, талантливый, всемирно известный художник-портретист.

Характер и эволюция: Жизнерадостный, привлекательный мужчина, тонко чувствующий красоту и привыкший к светскому успеху. Под внешней лёгкостью скрываются серьёзность и верность идеалу, связанному с памятью о матери. Он любит Джейн, но её отказ причиняет ему глубокую боль. Позднее Гарт теряет зрение в результате несчастного случая на охоте в Шотландии. Любовь Джейн и собственная внутренняя стойкость помогают ему вновь принять жизнь; в финале его творческий дар находит выход в музыке.

2. Достопочтенная Джейн Чемпион

Кто такая: Главная героиня, независимая аристократка. В романе её называют «достопочтенная Джейн».

Внешность и образ: Высокая, крепко сложенная женщина с каштановыми волосами. Автор не изображает её красавицей: Джейн сознаёт свою внешнюю непривлекательность. Её достоинство, доброта и выразительность особенно раскрываются в пении.

Характер: Умная, волевая, прямодушная и самоотверженная. Боится, что Гарт, обожающий красоту, пожалеет о браке с нею, и потому отказывает ему, хотя сама его любит. После его несчастья ухаживает за ним под именем сестры Розмари Грей. Ей предстоит преодолеть собственное недоверие и открыто признаться в любви.

3. Джорджина, герцогиня Мелдрум

Кто такая: Тётя Джейн Чемпион, хозяйка поместья Оверден. Влиятельная, эксцентричная и острая на язык дама высшего света.

Роль в сюжете: Собирает в Овердене друзей и устраивает музыкальные вечера. Её юмор, независимость и неожиданные замечания оживляют повествование. В финале приезжает в Глениш и присутствует на венчании племянницы и Гарта.

4. Дерек Бранд / сэр Дерек Бранд

Кто такой: Врач, специалист по нервным болезням, близкий друг Джейн и друг Гарта. Муж Флауэр.

Роль в сюжете: Поддерживает обоих героев после несчастного случая с Гартом. Помогает Джейн понять его переживания и устроить уход за ним, не раскрывая сразу её имени. Его проницательность и такт помогают героям вновь обрести взаимное доверие.

5. Флауэр, леди Бранд

Кто такая: Супруга сэра Дерека Бранда, близкая подруга Джейн Чемпион.

Роль в сюжете: Её семейное счастье и нежность к мужу служат важным фоном для истории Джейн и Гарта. При этом её чувства и реакции не сводятся к безмятежной мягкости: отношения с Джейн показаны с тонким психологическим юмором.

6. Майра Инглби / леди Инглби

Кто такая: Леди Инглби, подруга Джейн и хозяйка Шенстона, где гостят герои.

Роль в сюжете: Добрая, гостеприимная светская женщина. Джейн и Гарт высоко ценят её счастливый брак. Узнав о несчастье Гарта, Майра приезжает к нему в Шотландию и утешает Марджери. Она не является отрицательной героиней или соперницей Джейн.

7. Доктор Роберт Маккензи

Кто такой: Шотландский врач, лечащий Гарта в Гленише. Друзья называют его доктором Робом или стариной Робби.

Роль в сюжете: Резкий и эксцентричный с виду, но внимательный и сострадательный человек. Знаком с Джейн по её работе в госпитале во время Англо-бурской войны. Помогает ей ухаживать за Гартом и поддерживает обоих героев.

8. Сестра Розмари Грей

Кто такая: Профессиональная медсестра, первоначально приглашённая к Гарту. По обстоятельствам уезжает в Австралию; её место занимает Джейн, используя её имя. Розмари не монахиня.

Роль в сюжете: Имя Розмари Грей позволяет Джейн ухаживать за ослепшим Гартом, не раскрывая сразу своей личности. В большей части последующих сцен «сестра Розмари» — сама Джейн под этим именем.

Глава I. Появляется герцогиня

Над парком и садами Овердена царила мирная тишина английского летнего дня. По лужайке медленно скользил солнечный свет, удлинялись тени, и под большим кедром манила обещанная прохлада. Старый каменный дом, прочный, основательный, без всяких украшений, сулил простор и уют внутри; снаружи же от откровенного безобразия его спасали великолепный плющ, магнолии и глициния, за долгие годы взобравшиеся по гладким стенам и теперь укрывавшие их мягкой зеленью, крупными белыми цветами и каскадом лиловых соцветий. Вдоль всего дома тянулась терраса; с одного конца к ней примыкала большая оранжерея, с другого — птичник. Через равные промежутки широкие каменные ступени спускались с террасы на мягкую, упругую траву лужайки. Дальше раскинулся обширный парк: группы старых деревьев, среди которых прятались пугливые бурые олени, а за деревьями местами поблёскивала река — узкая серебряная лента, прихотливо вьющаяся среди высоких трав, лютиков и ромашек.

Солнечные часы показывали четыре. У птиц настал час молчания. Среди тихо колыхавшихся листьев не слышалось ни трели, ни щебета, ни писка. Тишина казалась почти гнетущей. Единственным ярким пятном в этом пейзаже был большой алый ара, спавший на своей подставке под кедром.

Наконец послышался звук открываемой двери. На террасу вышла причудливая старушечья фигурка, прошла направо до самого её конца и скрылась в розовом саду. Герцогиня Мелдрум отправилась срезать розы.

На ней была древняя соломенная шляпка той формы, какую в ранние викторианские времена называли «грибком», с чёрными лентами, завязанными под её внушительным подбородком; свободная куртка из бурого полотна, очень короткая твидовая юбка и энгадинские башмаки. На руках — старые-престарые перчатки с крагами; в руках — деревянная корзинка и огромные ножницы.

Один острослов как-то заметил: если вам случится встретить её светлость герцогиню Мелдрум, когда она возвращается с садовых работ или покормив домашнюю птицу, то в приступе благотворительности вы, пожалуй, подадите ей шестипенсовик. Но стоит вам таким образом привлечь её внимание и попасть под её взгляд — куда там плащу сэра Уолтера Рэли! Останется лишь рухнуть в грязь и позволить герцогским башмакам пройтись по вашей спине. Герцогиня проделает это с удовольствием, затем добродушно примет ваши извинения, а шестипенсовик оставит себе, чтобы показывать его, рассказывая эту историю.

Герцогиня жила одна; иначе говоря, ни постоянное общество кого-либо из родни, ни неизменные улыбки и лесть наёмной компаньонки её не прельщали. Её бледная дочь, которую она неизменно осаживала, вышла замуж; её красавец сын, которого она обожала и баловала, умер безвременно, ещё до кончины Томаса, пятого герцога Мелдрум, последовавшей несколько лет назад. Конец его был внезапным и, как часто замечала герцогиня, весьма подходящим: в день своего шестидесятидвухлетия, во всём великолепии алого охотничьего камзола, цилиндра и палевых вельветовых бриджей, он безжалостно гнал кобылу на непосильное препятствие; она вдруг заупрямилась, и Томас, герцог Мелдрум, вылетел на поле репы, упал головой вниз и больше не произнёс ни слова.

Этот внезапный конец его шумной, бурной жизни совершенно изменил окружение герцогини. До той поры ей приходилось либо терпеть близких ему по духу собутыльников, которыми он любил наполнять дом, либо приглашать тех из собственных друзей, кому можно было объяснить Томаса и кто охотно сносил его ради дружбы с нею и удовольствия побывать в чудесном Овердене. Но и тогда приёмы не доставляли герцогине радости: пусть с виду она и напоминала причудливый неогранённый алмаз, в жилах её текла голубейшая из голубых кровей. В манерах её были и бесцеремонная отрывистость, и пренебрежение чужими чувствами, нередкие у пожилых дам высокого звания; однако в душе она оставалась истинной аристократкой, и в важную минуту всегда можно было положиться на то, что она скажет и сделает именно то, что следует.

Покойный герцог ругался так, что пахло серой, а манерами принадлежал ещё георгианской эпохе. Когда же его положили в непривычной тишине родового склепа — «так на него не похоже, бедняжку, что прямо утешительно знать: сам-то он на самом деле не там», как заметила герцогиня, — её светлость огляделась и начала понимать всю прелесть Овердена и все возможности, какие он открывал.

Поначалу она довольствовалась садоводством, устройством птичника и тем, что окружала себя всевозможными диковинными птицами и зверями; на них она изливала нежность, которой в последние годы не находилось применения среди людей. Но постепенно природная склонность к гостеприимству, весёлое удовольствие от чужих слабостей и своеобразная радость выставлять напоказ собственные привели к тому, что в Овердене одна гостевая компания стала сменять другую. Вскоре он прославился как царство свободы и разнообразных удовольствий: здесь всегда встречались именно те люди, которых больше всего хотелось видеть, имелись все возможности предаваться любимым занятиям, кормили и размещали превосходно. Здесь проходили самые прекрасные дни лета или самые весёлые дни зимы; никто не скучал, никому ничто не надоедало, каждый мог приходить и уходить, когда ему вздумается, — а всё и вся приправляла восхитительная пикантность: никогда нельзя было знать наверняка, что герцогиня скажет или сделает в следующую минуту.

Мысленно она делила свои приёмы на три разряда: «сборища чудаков», «сборища просто людей» и «лучшие сборища».

В тот прекрасный июньский день, когда герцогиня после необычно долгого послеобеденного сна надела то, что называла своим «садовым обмундированием», и отправилась срезать розы, в доме гостило «лучшее сборище».

Пока она тяжело ступала по террасе к маленькой железной калитке розового сада, алый ара Томми открыл один глаз и следил за нею; когда она дошла до калитки и исчезла, он громко чмокнул ей вслед, посмеялся про себя и снова заснул.

Из всех многочисленных питомцев Томми был главным любимцем. Он воплощал единственную уступку герцогини болезненной сентиментальности. После кончины герцога её стало угнетать, что всякий мужской голос обращался к ней с неизменно учтивым почтением. Если бы дворецкий мог фыркнуть или приходской священник — выпалить какое-нибудь нелестное определение, герцогиня бы приободрилась. Но стойкая, непреходящая меланхолия владела её душой до тех пор, пока в списке одного торговца ей не попалось объявление о породистом ара: великолепном говоруне, как уверялось, со словарём более чем в пятьсот слов.

Герцогиня немедленно отправилась в Лондон, посетила торговца, послушала несколько слов попугая — и особенно то, каким тоном он их произносил, — тут же купила его и увезла в Оверден.

В первый вечер он сердито сидел на жердочке своей великолепной новой подставки и отказывался произнести хоть одно из пятисот слов. Герцогиня провела весь вечер в холле, перепробовав всевозможные места: сначала рядом с ним, потом в дальнем углу, в кресле за ширмой; читала, отвернувшись и делая вид, что не замечает его; сидела напротив, сосредоточенно глядя на него. Томми лишь цокал языком всякий раз, когда она появлялась из очередного укрытия. А если через холл торопливо проходил несколько встревоженный дворецкий или нервничавший младший лакей, он осыпал их звонкими поцелуями, а затем разражался приступами утробного хохота.

В отчаянии герцогиня даже попыталась шёпотом напомнить ему те выражения, какие он употреблял в лавке; но Томми лишь подмигнул ей и прикрыл клюв лапой. И всё же его пунцовый, алый вид радовал её, и она отправилась спать, исполненная надежды и нисколько не жалея о покупке.

На следующее утро горничной, подметавшей холл, лакею, разбиравшему письма, и дворецкому, ударившему в гонг к завтраку, сразу стало очевидно: крепкий ночной сон вернул Томми полное владение его словарным запасом. И когда герцогиня, спустя десять минут после гонга, величаво поплыла вниз по лестнице, а Томми, гневно хлопая крыльями, завизжал:

— Ну, старая! Шевелись! —

она пошла завтракать в таком прекрасном расположении духа, какого не знала уже много месяцев.

Глава II. Знакомство с достопочтенной Джейн

Из всей родни лишь племянница и бывшая воспитанница герцогини, достопочтенная Джейн Чемпион, могла до некоторой степени считать её дом своим. Впрочем, это означало только то, что достопочтенная Джейн была единственным человеком, который мог сам пригласить себя в Оверден или на Портленд-плейс, приехать, когда захочется, прожить сколько угодно и уехать, когда будет удобно.

После смерти отца, когда закончилось её одинокое девичество в норфолкском доме, она с радостью стала бы герцогине дочерью. Но герцогине дочь не требовалась; а дочь с определёнными взглядами, весьма твёрдым характером, прекрасной фигурой и некрасивым лицом показалась бы её светлости Мелдрум приобретением особенно нежелательным. Поэтому Джейн дали понять, что она может приезжать когда угодно и оставаться сколько угодно, но на тех же правах, что и все остальные. Иными словами, она была вольна приходить и уходить по своему усмотрению и не несла никаких обязанностей перед гостями тётушки. Герцогиня предпочитала сама распоряжаться своими приёмами, на собственный лад.

Джейн Чемпион шёл тридцатый год. Один человек, умевший видеть глубже внешности, как-то назвал её совершенно прекрасной женщиной в совершенно невзрачной оболочке; и до сих пор ни один мужчина не заглянул под эту оболочку, чтобы увидеть женщину во всём её совершенстве. Она могла бы превратить землю в рай для слепого возлюбленного, который, не видя ни некрасивого лица, ни крупной фигуры, подошёл бы ближе и постиг всю удивительную прелесть её женственности: богатство нежности, на какое она была способна, благословенный покой под защитой её любви, совершенное понимание её сочувствия, несказанную радость завоевать её и назвать своей женой.

Но пока слепой человек с далеко видящим взором ей не встретился. Казалось, её неизменной долей оставалось второе место там, где на первом она была бы бесконечно совершенна. Она бывала подружкой невест на свадьбах, где очаровательные новобрачные, при всей своей внешней прелести, обладали лишь немногими из качеств жены, которыми она была так щедро наделена. Она становилась крёстной матерью детей своих подруг — она, чьё собственное материнство внушало бы изумление и благоговение. У неё был великолепный голос, но лицо не соответствовало голосу, и о его существовании редко догадывались; зато аккомпанировала она безупречно, и обыкновенно её приглашали играть, пока пели другие.

Одним словом, всю свою жизнь Джейн занимала вторые места и занимала их вполне довольная своей участью. Она никогда не знала, что значит быть для кого-нибудь безусловно первой.

Мать умерла, когда Джейн была ещё младенцем, и у неё не осталось даже самого смутного воспоминания о материнской любви и нежности, которые она порой пыталась вообразить, никогда их не испытав.

Горничная её матери, верная и преданная женщина, уволенная вскоре после смерти хозяйки, лет двенадцать спустя случайно оказалась поблизости и зашла в усадьбу в надежде найти кого-нибудь из слуг, кто её помнил. После чая, воспользовавшись отсутствием фрейлейн и мисс Джебб, её тайком провели наверх, в классную комнату, повидаться с мисс Джейн. Сердце её было полно воспоминаний о «милом младенчике», которого они с дорогой барыней окружали такой любовью и заботой.

Её ждала высокая некрасивая девочка с открытыми, мальчишескими манерами и несколько смущающей привычкой, как потом выразилась гостья, «разглядывать человека, пока тот разговаривает». Это поначалу остановило поток воспоминаний доброй Сары, столь свободно лившийся внизу, в комнате экономки. Она лишь со слезами оглядывала комнату и говорила, что помнит, как выбирала эти самые обои с покойной дорогой барыней и как та радовалась, когда младенчик впервые обратил на них внимание и потянулся ручками к розам.

— И я могу вам показать, мисс, если хотите знать, к какому именно букету.

Но прежде чем Сара ушла, Джейн услышала многое, о чём никогда и не мечтала; в том числе узнала, что мать целовала её маленькие ручки.

— Ах, сколько раз, мисс! Называла их лепесточками розы и всё целовала, целовала.

Девочка, совершенно непривычная к проявлениям ласки, посмотрела на свои довольно нескладные загорелые руки и засмеялась — просто потому, что ей стало стыдно непривычного спазма в горле и странного жжения слёз под веками.

И Сара ушла с убеждением, что мисс Джейн выросла довольно бессердечной барышней.

Но ни фрейлейн, ни Джебби так и не узнали, почему с того дня руки, на которые они столь часто имели повод жаловаться, содержались в безукоризненной чистоте. А в ночь после своего дня рождения одинокая девочка, не стыдясь никого в тихой темноте, целовала под одеялом собственные руки, стараясь таким образом прикоснуться к нежности губ умершей матери.

Впоследствии, когда она стала сама себе хозяйкой, одним из первых её поступков было разыскать через объявление Сару Мэтьюз и взять к себе горничной, назначив жалованье, которое со временем позволило доброй женщине обеспечить себе достаточную пожизненную ренту.

Отца Джейн видела редко. Он с трудом мог простить ей, во-первых, то, что она родилась девочкой, когда ему хотелось сына; во-вторых, раз уж она была девочкой, то, что унаследовала его некрасивость вместо материнской красоты. Родители склонны не видеть несправедливости в том, что нередко сердятся на своих детей за черты характера и внешности, которыми сами их наделили.

Героем детства Джейн, товарищем её девичества и близким другом зрелых лет был Дерек Бранд, единственный сын приходского священника, старше её почти на десять лет. Но даже в этой дружбе, сколь бы тесной она ни была, Джейн никогда не чувствовала себя для него первой. Когда он, студент-медик, приезжал домой на каникулы, мать и будущая профессия занимали в его мыслях больше места, чем одинокая девочка, чья преданность ему льстила, а сильный характер и самобытное развитие ума вызывали интерес. Позже он женился на прелестной девушке, настолько непохожей на Джейн, насколько вообще одна женщина может быть непохожа на другую; однако их дружба сохранилась и стала глубже. И теперь, когда он стремительно выдвигался в первые ряды своей профессии, её понимание его труда, её сочувственное внимание к его целям и усилиям значили для него больше, чем даже особый знак королевской милости, которого он недавно удостоился.

Среди женщин своего круга у Джейн Чемпион не было близких подруг. Одинокое девичество воспитало в ней совершенную прямоту по отношению и к себе, и к другим; поэтому ей трудно было понимать или терпеть мелкую светскую неискренность и ничтожные слабости собственного пола. Женщины, которым она оказала особую доброту, — а их было немало, — в её присутствии держались с благодарным восхищением; в её отсутствие, если разговор заходил о ней, хранили трусливое молчание.

Зато друзей-мужчин у неё было много, особенно среди молодых людей, только что окончивших университет, с которыми она охотно сходилась. Славные юноши писали ей о своих университетских и офицерских проделках так, как никогда не решились бы писать собственным матерям. Она прекрасно знала, что между собой они зовут её «старушкой Джейн», «красоткой Джейн» и «милой Джейн», но верила в безобидность их шуток и искренность их привязанности и щедро платила им своей.

В ту пору Джейн Чемпион как раз гостила в Овердене в один из своих долгих приездов. В тот летний день, когда герцогиня отправилась срезать цветы в розовом саду, Джейн играла в гольф с юношей, которому давно уже собиралась устроить головомойку.

Только, как выяснила Джейн, непросто чинно подвести разговор к выговору, если сам увлечён гольфом и отправился играть с человеком, столь же увлечённым: по дороге на поле он во всех подробностях объясняет, как прошёл каждую лунку в прошлый раз, а на обратном пути с упоением вспоминает, как вы оба сыграли у каждой лунки на этот раз. Поэтому с воспитательной точки зрения Джейн сочла свой день неудачным.

Но вечером, в курительной комнате, молодой Кэткарт ещё раз рассказал всю игру нескольким избранным приятелям, а потом заметил:

— Старушка Джейн была великолепна! Подумайте только: такой удар, и седьмую лунку пройти за три — и ни слова об этом! Я твёрдо решил больше не посылать Ту-Ту букетов. Чёрт возьми, ребята! Ну как представить себя на ужине с шампанским у танцовщицы, если в такой день прошёл всё поле с достопочтенной Джейн? Бьёт — словно из ружья, а когда посылает мяч навесом, кажется, будто летит ласточка. Выиграла у меня три лунки — и даже не упомянула. Ей-богу, хочется, чтобы за тобой всё было чисто, когда пожимаешь ей руку!

Глава III. Сюрприз

Солнечные часы показывали половину пятого. Час молчания, по-видимому, закончился. Птицы защебетали; в соседнем лесу время от времени подавала голос кукушка. Дом внезапно ожил. Послышалось хлопанье дверей. Два лакея в шелковично-красных с серебром ливреях Мелдрумов поспешили вниз с террасы, неся складные чайные столики в дополнение к грубоватым дубовым столам, постоянно стоявшим под кедром. Один тотчас вернулся в дом; другой остался расстилать по столам белоснежные скатерти.

Ара проснулся, расправил крылья, дважды взмахнул ими и принялся ходить боком по жердочке туда и обратно, не спуская глаз с лакея.

— Осторожнее! — вдруг воскликнул он голосом дворецкого, когда слишком поспешно брошенная скатерть слетела на траву.

— Заткнись! — раздражённо сказал молодой лакей, хлестнув птицу скатертью и украдкой покосившись на розовый сад.

— Томми хочет крыжовнику! — завопил ара, увернувшись от скатерти и повиснув на жердочке вниз головой.

— Держи карман шире! — злобно ответил лакей.

— Кто-нибудь, дайте ему, — заметил Томми голосом герцогини.

Лакей вздрогнул и оглянулся через плечо; затем торопливо сообщил Томми всё, что о нём думает и куда желает его отправить, крепко дал ему по уху и вернулся в дом. Вслед ему неслись раскаты смеха, перемежавшиеся увещеваниями и проклятиями разгневанной птицы, которая плясала на жердочке, пока враг не исчез из виду.

Через несколько минут на столах появилось всё разнообразие снеди, какое считается необходимым для английского послеобеденного чая. На буфетном столе, за которым распоряжался старый дворецкий, сияли тяжёлый серебряный чайный водогрей и чайники. Булочки, лепёшки, кексы и всевозможные сандвичи дополняли изящные рулетики из тонких ломтиков белого и тёмного хлеба с маслом; чаши, доверху наполненные свежесобранной клубникой, вносили яркую краску в это искусное сочетание белого и серебра.