Розарий

Когда всё было готово, дворецкий поднял руку и ударил в старинный китайский гонг, висевший на кедре. Ещё не замер его пронзительный гул, как со всех концов парка послышались голоса. От реки, с теннисных кортов, из дома и сада сходились гости герцогини, радуясь скорому освежающему чаю и спеша в благодатную тень кедра: очаровательные женщины в белом, заботливо оберегавшие цвет лица под широкими шляпами и живописными зонтиками; прелестные девушки, давно уже пожертвовавшие цветом лица ради удобства, теперь шли по лужайке с непокрытыми головами, помахивая ракетками и обсуждая последний упорный сет; загорелые, красивые мужчины в лёгких фланелевых костюмах присоединялись к разговорам и смеху, хваля своих партнёрш и тактично умалчивая о собственных достижениях.

Собравшись под деревом, они составляли живописную группу; с огромным удовольствием опускались в низкие плетёные кресла или на мягкую траву и угощались чем кому хотелось. Когда всем подали чай, кофе или прохладительные напитки по вкусу, разговор снова потёк свободно.

— Итак, концерт герцогини состоится сегодня вечером, — заметил кто-то. — Право, лучше бы они развесили на этом дереве китайские фонарики и устроили его здесь. Слишком жарко для многолюдного собрания в помещении.

— Об этом можете не беспокоиться, — сказал Гарт Далмейн. — Я ведь распорядитель, и обещаю вам, что все высокие окна, выходящие на террасу, будут настежь открыты. Кто предпочитает остаться снаружи, тому незачем входить в зал. На террасе у окон поставят ряд удобных кресел. Видеть будете не слишком много, зато слышать — превосходно.

— Но половина удовольствия как раз в том, чтобы видеть! — воскликнула одна из теннисисток. — Те, кто останется на террасе, потом ничего не поймут, когда милая герцогиня будет показывать нам, как все выступали. Пусть будет хоть какая жара. Оставьте мне место в первом ряду!

— Кто у нас сегодня сюрприз? — спросила леди Инглби, приехавшая после завтрака.

— Вельма, — ответила Мэри Стратерн. — Она приезжает на конец недели; как чудесно будет погостить с нею вместе! Только герцогиня могла это устроить, и только Оверден мог её соблазнить. На концерте она споёт всего одну песню, но потом наверняка не выдержит и споёт нам ещё немало. Мы уговорим Джейн как бы случайно подойти к роялю и как бы невзначай сыграть первые такты каких-нибудь лучших вещей Вельмы — и скоро услышим волшебный голос. Перед безупречным аккомпанементом она никогда не может устоять.

— Почему вы называете мадам Вельму «сюрпризом»? — спросила девушка, впервые попавшая на одно из «лучших сборищ» Овердена.

— Это, дорогая моя, маленькая шутка герцогини, — ответила леди Инглби. — Концерт устраивается для развлечения её гостей, а также для удовольствия и прославления местных знаменитостей. Приглашают всю округу. Никого из вас выступать не просят, зато местных знаменитостей — пожалуйста. Собственно, они и составляют всю программу, к собственному восторгу, к удовлетворению родных и друзей и нам на забаву — особенно потом, когда герцогиня ещё раз проводит нас по всем номерам, снабжая их собственными примечаниями, отзывами и подражаниями. О, Дал! Помните, как она заправила себе за ворот чайного платья лист белой писчей бумаги вместо священнического воротничка и изображала викария Высокой церкви, который так нервно пел шуточную песенку? А в самом конце — и надо сказать, кое-что у них действительно неплохо для любителей — она выпускает Вельму или другую столь же совершенную артистку, чтобы показать, как это делается по-настоящему. И вдруг всё наполняется музыкой, на слушателей нисходит глубокая тишина, а бедные самодовольные любители понимают, что шум, который они производили, всё-таки не был музыкой, — и безмолвно расходятся по домам. Но к следующему году они обо всём забывают; или в брешь выступает новый отряд желающих. Маленькая шутка герцогини удаётся всегда.

— Достопочтенная Джейн её не одобряет, — сказал молодой Рональд Инграм, — поэтому обычно получает приказ выступать в поход и ещё до концерта отправляется в следующие гости. Но никто не аккомпанирует мадам Вельме так превосходно, и на этот раз ей велено остаться. Впрочем, сомневаюсь, чтобы сюрприз произвёл такой же ошеломляющий эффект, как обыкновенно, а уж веселья после концерта наверняка будет меньше. Случалось, достопочтенная Джейн набрасывалась на герцогиню за такие вещи. В самом споре ей, конечно, достаётся, но впоследствии это действует сдерживающе.

— По-моему, мисс Чемпион совершенно права, — смело сказала американская девушка с живым лицом, на мгновение задержав золотую ложечку над клубничным мороженым, которое принёс ей Гарт Далмейн. — В моей стране смеяться над людьми, которые были нашими гостями и выступали у нас в доме, сочли бы настоящей подлостью.

— В вашей стране, дорогая моя, нет герцогинь, — сказала Майра Инглби.

— Зато мы поставляем вам их в изрядном количестве, — спокойно ответила американка и снова принялась за мороженое.

Все засмеялись, и разговор перешёл на последний англо-американский брак.

— А где достопочтенная Джейн? — спросил вскоре кто-то.

— Играет в гольф с Билли, — ответил Рональд Инграм. — А вот и они.

На террасе показалась высокая фигура Джейн; рядом шёл Билли Кэткарт, оживлённо что-то рассказывая. Они убрали клюшки в нижнем холле, а затем вместе спустились по лужайке к чайным столам.

На Джейн был строгий костюм из серого твида — жакет и юбка, бело-голубая батистовая блузка, крахмальные полотняные воротничок и манжеты, шёлковый галстук и мягкая фетровая шляпа с несколькими чёрными перьями. Она двигалась свободно и широко — так ходят люди очень сильные и в совершенстве владеющие своим телом. Обликом она разительно отличалась от всех хорошеньких, изящных женщин, собравшихся под кедром. И всё же в ней не было ничего мужского — или, точнее, мужеподобного: ведь всякая сила имеет мужское начало, но мужеподобна женщина, которая подражает внешним признакам силы, ею самой не обладая. Напротив, Джейн была настолько истинно женственна, что могла позволить себе строгую простоту одежды, превосходно подходившую к явной некрасивости её черт и почти монументальным пропорциям фигуры.

Она вошла в круг под кедром и заняла одно из полудюжины мест, тотчас уступленных мужчинами, с тем полным отсутствием смущения, какое всегда было ей свойственно.

— В чём вы прошли круг, мисс Чемпион? — спросил один из мужчин.

— В своей обычной одежде, — ответила Джейн, цитируя «Панч» и уклоняясь от вопроса.

Но Билли тут же выпалил:

— Она прошла круг в…

— Ох, помолчи, Билли, — перебила Джейн. — Мы с тобой, пожалуй, единственные помешанные на гольфе во всём обществе. Большинство этих милых людей даже не знает, кто такой «богги» и почему мы так гордимся победой над ним. Где моя тётушка? Когда мы вошли убрать клюшки, бедный Симмонс семенил повсюду, разыскивая её с телеграммой.

— Почему вы её не открыли? — спросила Майра.

— Потому что тётушка никогда не позволяет открывать свои телеграммы. Она обожает потрясения, а в телеграмме всегда может оказаться ошеломляющая новость. Она говорит, что всё удовольствие пропадает, если кто-нибудь узнает раньше неё, а потом начинает осторожно её подготавливать.

— Вот и герцогиня, — сказал Гарт Далмейн, сидевший так, что ему была видна маленькая калитка розового сада.

— Не упоминайте о телеграмме, — предупредила Джейн. — Ей не понравится даже то, что я знаю о её приходе. Жаль было бы лишить хоть части прелести неожиданную радость — телеграмму в такой жаркий день, когда ничто необычное, казалось, уже не могло произойти.

Они обернулись и посмотрели на герцогиню, спешившую через лужайку: на эту причудливую старушечью фигурку, которая собрала их всех вместе, которой принадлежало прекрасное имение, где они проводили столь приятные дни, и чьи странные причуды они так свободно обсуждали, попивая её чай и лакомясь её клубникой.

Мужчины поднялись при её приближении, хотя и не столь порывисто, как при появлении её племянницы. Герцогиня несла большую деревянную корзину, переполненную изумительными розами. Каждый цветок был безупречен, и каждый срезан именно в ту минуту, когда следовало.

Глава IV. Джейн вызывается петь

Герцогиня с размаху поставила корзину посреди стола с клубникой.

— Вот, добрые люди! — сказала она, слегка запыхавшись. — Разбирайте, и чтобы вечером я видела розы на каждом из вас. А концертный зал мы превратим в розовую беседку. Назовём это «La fête des roses» — «Праздник роз»… Нет, благодарю вас, Ронни. Этот чай заварен самое меньшее полчаса назад; вы должны любить меня слишком сильно, чтобы навязывать мне такую гадость. К тому же я никогда не пью чая. Проснувшись после дневного сна, я выпиваю виски с содовой, и этого мне хватает до обеда. Да-да, милая Майра, я знаю: я была на вашем интересном собрании и подписала это превосходное обязательство воздерживаться от спиртного — «pour encourager les autres», для поощрения остальных; но от вас я поехала прямо к своему врачу, и он выдал мне свидетельство, что я обязана выпить чего-нибудь, когда почувствую в этом потребность; а потребность я всегда чувствую, проснувшись после дневного сна… Право, Дал, мужчине просто непозволительно выглядеть вне сцены так живописно, как вы в этой светло-лиловой рубашке, тёмно-лиловом галстуке и белом фланелевом костюме. Будь я вашей бабушкой, я бы велела вам идти переодеваться. Если вы кружите голову таким старым вдовам, как я, что же остаётся всем этим цыплятам?.. Тише, Томми! Это было очень дурное слово! И незачем ревновать к Далу. Вами я восхищаюсь ещё больше. Дал, вы напишете моего алого ара?

Молодой художник, чьи портреты на выставке Королевской академии в этом году вызвали большой интерес в мире искусства и чья лиловая рубашка только что подверглась столь суровому осуждению, откинулся в кресле, заложив руки за голову; в его ясных карих глазах искрилась усмешка.

— Нет, дорогая герцогиня, — сказал он. — Позвольте почтительно отказаться от этого заказа. Чтобы вполне передать позы и выражение Томми, понадобился бы Ландсир. К тому же невинному, хорошо воспитанному юноше, каким вы меня знаете, было бы пагубно проводить долгие часы в обществе Томми и слушать замечания этой милой птицы, пока я её пишу. Но вот что я сделаю: напишу вас, дорогая герцогиня, — только не в этой шляпке! С самого раннего детства от соломенной шляпы с чёрными лентами, завязанными под подбородком, мне становится дурно. Если бы я сейчас поддался естественному порыву, я спрятал бы лицо на коленях у мисс Чемпион и брыкался бы и кричал, пока вы её не снимете. Я напишу вас в том чёрном бархатном платье, которое было на вас вчера вечером, с воротником Медичи, и с этой чудесной затеей из кружев и бриллиантов на голове. А в руке у вас будет старинное зеркало из хрустального стекла в серебряной оправе.

Художник полуприкрыл глаза. Пока он описывал свою картину голосом, полным музыки и тайны, весёлое общество вокруг него затихло, внимательно слушая. Когда Гарт Далмейн описывал свои картины, люди видели их. Придя в следующем году на выставку Академии или в Новую галерею, они говорили:

— Ах, вот она! Именно такой мы видели её в тот день, когда на холсте ещё не было ни одного мазка.

— Зеркало вы будете держать в левой руке, но смотреться в него не станете: ведь вы никогда не смотритесь в зеркала, дорогая герцогиня, разве только чтобы проверить, плачет ли от вашего выговора горничная, стоящая у вас за спиной, и не потому ли она так неловко орудует шпильками и прочими принадлежностями. Если плачет, вы тут же обещаете отпустить её на денёк навестить старую мать и оплатить дорогу туда и обратно. Если нет — браните ещё немного. Будь я горничной, я плакал бы всегда, большими слезами, которые наверняка были бы видны в зеркале; только не шмыгал бы носом — это ужасно раздражает — и изо всех сил следил бы, чтобы слёзы не капали вам за ворот.

— Дал, вы несносный ребёнок! — сказала герцогиня. — Перестаньте говорить о моих горничных, о моей шее и о ваших крокодиловых слезах и закончите описание портрета. Что я делаю с зеркалом?

— Не смотритесь в него, — задумчиво продолжал Гарт Далмейн, — потому что мы знаем: этого вы никогда не делаете. Даже когда надеваете ту шляпку и завязываете её ленты — мисс Чемпион, подержите меня, пожалуйста, за руку — бантом под подбородком, вы не советуетесь с зеркалом. Но сидеть вы будете с ним в левой руке, опираясь локтем на восточный столик чёрного дерева с перламутровой инкрустацией. Вы повернёте зеркало от себя так, чтобы в нём отражалось нечто, находящееся прямо перед вами, на воображаемом переднем плане. На этот невидимый предмет вы будете смотреть с выражением возвышенной нежности. А в зеркале я напишу яркое, блестящее, полное отражение вашего алого ара на жердочке — крошечное, но совершенное во всех подробностях. Назовём картину «Отражения»: ведь картинам непременно надо давать какое-нибудь глупое современное название, а сейчас в моде одно неопределённое слово — если, конечно, вы не считаете необходимым привлечь к себе взгляд публики в каталоге, назвав картину двадцатью строками Теннисона. Но когда портрет станет знаменит и перейдёт к потомству, в каталоге Национальной галереи он будет значиться как «Герцогиня, зеркало и ара».

— Браво! — восхищённо сказала герцогиня. — Вы напишете его, Дал, к следующей выставке Академии, и мы все пойдём смотреть.

И он написал. И они все пошли. И, увидев его, сказали:

— Ах, конечно! Вот он — именно таким мы видели его под кедром в Овердене.

— А вот Симмонс несёт что-то на подносе, — воскликнула герцогиня. — Как этот человек переваливается! Неужели никто не может научить его ходить пошире? Джейн! Ты шагаешь по лужайке, как гренадер. Не можешь объяснить Симмонсу, как это делается?.. Ну? Что там? Ага! Телеграмма. Какой же ужас мог случиться? Кто хочет угадать? Надеюсь, это не просто какой-нибудь идиот, опоздавший на поезд.

Среди затаившего дыхание общества, в тишине, вполне её удовлетворявшей, герцогиня разорвала оранжевый конверт.

Потрясение, судя по всему, оказалось основательным, хотя и не приятным: герцогиня, и без того всегда румяная, по мере чтения багровела и от негодования совершенно лишилась речи. Джейн тихо встала, заглянула через плечо тётушки, прочла длинное послание и вернулась на своё место.

— Несносная особа! — выговорила наконец герцогиня. — Ох, несносная особа! Вот что выходит, когда приглашаешь их по-дружески. А я приготовила для неё прекрасную нитку жемчуга, которая стоит куда дороже того гонорара, какой предложили бы ей за одну песню. И подвести меня в последнюю минуту! Ох, несносная особа!

— Дорогая тётушка, — сказала Джейн, — если у бедной мадам Вельмы внезапный приступ ларингита, она не смогла бы спеть ни ноты, даже по приказу королевы. Она очень сожалеет — это видно из телеграммы.

— Не спорь, Джейн! — сердито воскликнула герцогиня. — И не приплетай королеву, которая не имеет никакого отношения ни к моему концерту, ни к горлу Вельмы. Терпеть не могу, когда говорят не по существу, и ты это знаешь! Зачем ей понадобилось заболеть этим своим как-его-там именно тогда, когда она собиралась петь у меня? В моей молодости у людей не было всех этих новомодных недугов. Никакого терпения не хватает на эти аппендициты и прочее: людей режут по любому поводу. В моей молодости это называли старой доброй болью в животе и давали турецкий ревень!

Майра Инглби спрятала лицо за своей садовой шляпой; Гарт Далмейн шепнул Джейн:

— Терпеть не могу, когда говорят не по существу, и ты это знаешь!

Но Джейн покачала головой и отказалась улыбнуться.

— Томми хочет крыжовнику! — закричал ара, по-видимому обративший внимание на упоминание ревеня.

— Ну дайте же ему кто-нибудь! — сказала расстроенная герцогиня.

— Дорогая тётушка, крыжовника нет, — сказала Джейн.

— Не спорь, девочка! — яростно воскликнула герцогиня; Гарт, в восторге, покачал головой в сторону Джейн. — Когда он говорит «крыжовник», он имеет в виду что угодно зелёное, и ты это прекрасно знаешь!

Полдюжины человек поспешили к Томми с салатом, крессом и сандвичами с огурцом. Гарт сорвал одну травинку и с озабоченной заботливостью протянул её Джейн, но она оставила это без внимания.

— Ответа не будет, Симмонс, — сказала герцогиня. — Почему вы не уходите?.. Ох, как этот человек переваливается! Научите его кто-нибудь ходить! А теперь вопрос: что делать? По моему приглашению половина графства едет слушать Вельму, а Вельма сидит в Лондоне и притворяется, будто у неё аппендицит — нет, я хотела сказать, эта другая болезнь. Ох, «чтоб её побрало!», как выразилась бы эта умная птица.

— Заткнись! — крикнул Томми.

Герцогиня улыбнулась и согласилась сесть.

— Но, дорогая герцогиня, — заметил Гарт самым успокоительным голосом, — графство не знает, что мадам Вельма должна была приехать. Это был глубочайший секрет. Вы собирались выпустить её в самом конце. Леди Инглби назвала её вашим «сюрпризом».

Майра показалась из-за садовой шляпы, и герцогиня одобрительно ей кивнула.

— Совершенно верно, — сказала она. — В этом-то и была вся прелесть. Ох, несносная особа!

— Но, дорогая герцогиня, — убеждающе продолжал Гарт, — если графство ничего не знало, графство не будет разочаровано. Они едут послушать друг друга, послушать самих себя и отведать вашего винного пунша и мороженого. Всё это они получат и уедут в восторге, говоря, как искусно милая герцогиня открывает и поощряет местные таланты.

— Ага! — сказала герцогиня; в её ястребином глазу блеснул огонёк, а крючковатый нос, который миссис Паркер Бэнгс из Чикаго, раза два встречавшая герцогиню, назвала «подлинным Плантагенетом», поднялся выше. — Но они уедут, довольные собой и своими посредственными выступлениями. А моя мысль — дать им выступить, а потом показать, как это следует делать.

— Но, тётушка Джина, — мягко сказала Джейн, — вы, кажется, забываете, что большинство этих людей бывали в Лондоне и слышали немало хорошей музыки — вероятно, и саму мадам Вельму, и всех великих певцов. Они знают, что не умеют петь, как примадонна; но, волнуясь, стараются изо всех сил, потому что вы их попросили. Не вижу, зачем им ещё наглядный урок.

— Джейн, — сказала герцогиня, — в третий раз за этот день я вынуждена просить тебя не спорить.

— Мисс Чемпион, — сказал Гарт Далмейн, — будь я вашей бабушкой, я отправил бы вас в постель.

— Что делать? — повторила герцогиня. — Она должна была петь «Розарий». Я так этого хотела. Всё убранство зала задумано под эту песню: гирлянды белых роз и большой красный крест за эстрадой, целиком из алых плетистых роз. Джейн!

— Да, тётушка.

— Ох, не говори «да, тётушка» таким бессмысленным тоном! Неужели ты ничего не можешь предложить?

— Чтоб её побрало! — вдруг воскликнул Томми.

— Вы только послушайте эту милую птицу! — сказала герцогиня, совершенно вернув себе хорошее расположение духа. — Дайте ему кто-нибудь клубнику. Ну, Джейн, что ты предлагаешь?

Джейн Чемпион сидела, вполоборота к тётушке своей широкой спиной; закинув ногу на ногу, она обхватила колено большими, умелыми руками. Теперь она разняла руки, медленно повернулась и посмотрела в зоркие глаза, выглядывавшие из-под шляпки-грибка. Прочитав в них требование, наполовину обиженное, наполовину умоляющее, она медленно улыбнулась одними глазами. Джейн выждала мгновение, чтобы убедиться в намерении герцогини, и тихо сказала:

— Если вы действительно этого хотите, тётушка, я спою вам сегодня вечером «Розарий» вместо Вельмы.

Если бы под деревом собралось «сборище просто людей», оно ахнуло бы. Если бы это было «сборище чудаков», оно громогласно выразило бы своё удивление. Но поскольку здесь находилось «лучшее сборище», внешне никто ничего не выказал; и всё же в воздухе повисло немое изумление, существовавшее исключительно в мыслях. Из всех присутствующих лишь сама герцогиня слышала, как поёт Джейн Чемпион.

— Ноты у тебя есть? — спросила её светлость Мелдрум, поднимаясь и забирая телеграмму и пустую корзину.

— Есть, — сказала Джейн. — Когда я была в Лондоне в прошлом месяце, я провела несколько часов с мадам Бланш; и она, так редко восхищающаяся современными песнями, была ею необыкновенно увлечена. Она пела и позволила мне аккомпанировать. Мы занимались ею почти час. Потом я купила ноты.

— Хорошо, — сказала герцогиня. — Значит, я на тебя рассчитываю. А теперь надо послать сочувственную телеграмму бедной милой Вельме, которая наверняка огорчается, что вынуждена нас подвести. Итак, au revoir, добрые люди. Помните: обедаем ровно в восемь. Музыка предполагается с девяти. Ронни, будьте добрым мальчиком, перенесите для меня Томми в холл. Он будет ужасно кричать, если увидит, что я ухожу без него. Он такой любящий, милая птица!

Под кедром воцарилось молчание.

Большинство смотрело на юного Рональда, который нёс подставку, стараясь держать её как можно дальше от себя. Томми же, чудесным образом сохраняя равновесие, боком придвигался к нему всё ближе и, по-видимому, сообщал что-то доверительное прямо в испуганное ухо Ронни. Герцогиня шла впереди, вполне довольная новым оборотом событий.

Один-два человека смотрели на Джейн.

— С вашей стороны это очень смело, — сказала наконец Майра Инглби. — Я предложила бы вам аккомпанировать, дорогая, но умею играть только «При свете луны» и «Трёх слепых мышат», да и то одним пальцем.

— И я предложил бы вам аккомпанировать, дорогая, — сказал Гарт Далмейн, — если бы вы собирались петь «День поминовения» Лассена: его я играю весьма прекрасно всеми десятью пальцами! Одно только то, как я на протяжении всей песни подчёркиваю звон колокола кладбищенской часовни, уже поучительно. Бедняжке с букетиком лилового вереска от него никуда не деться. Даже в великом crescendo, appassionata, fortissimo, когда выясняется, что «в тёмной долине смерти ныне праздник», я не устраиваю им праздника отдыха от колокола. Не знаю, что он делал «однажды в мае». В моём аккомпанементе он звонит всё время, с доводящим до безумия упорством. Но я видел ноты «Розария» и не смею подступиться к этим аккордам. Начинаешь со всех известных бемолей, а не успеешь уйти далеко — уже набрал целые пригоршни известных и неизвестных диезов; цепляешься за них, не смея отпустить, — вдруг через мгновение понадобятся снова. Увы, нет! Когда речь идёт об аккомпанементе к «Розарию», я должен сказать то же, что сказал герцогине старый фермер на недавнем обеде для арендаторов, когда она навязывала ему третью порцию пудинга: «Сударыня, я не могу!»

— Не говорите глупостей, Дал, — сказала Джейн. — Вы прекрасно сыграли бы аккомпанемент к «Розарию», если бы мне это понадобилось. Но я предпочитаю аккомпанировать себе сама.

— Ах, — сочувственно сказала леди Инглби, — я вас вполне понимаю. Какое облегчение — всё время знать, что, если что-нибудь пойдёт не так, можно остановить другую партию и взять себе нужную ноту.

Единственные два настоящих музыканта из всего общества переглянулись; между ними промелькнула искра веселья.

— При необходимости это, несомненно, было бы полезно, — сказала Джейн.

— Я тоже «остановил бы другую партию» и «взял вам нужную ноту», — скромно сказал Гарт.

— Уверена, что так, — сказала Джейн. — Вы всегда очень добры. Но я предпочитаю держать дело в собственных руках.

— Вы понимаете, как трудно будет донести голос до слушателей в таком большом помещении, если не стоять лицом к залу?

Гарт Далмейн говорил с тревогой. Джейн была его близким другом, и ему, как всякому мужчине, была неприятна мысль, что его товарищ может в чём-нибудь потерпеть неудачу на глазах у публики.

В глазах Джейн зародилась та же спокойная улыбка и перешла на губы — так же, как в ту минуту, когда она поняла, что тётушка ждёт от неё предложения заменить Вельму. Джейн оглянулась. Большая часть общества уже разбрелась по двое и по трое: одни — в дом, другие — обратно к реке. Она, Дал и Майра остались почти одни. В спокойных глазах Джейн таилось тихое веселье; прямо встретив тревожный взгляд Гарта, она ответила:

— Да, я знаю. Но акустика в зале превосходная, а посылать голос я научилась. Возможно, вам неизвестно — впрочем, откуда бы вам знать? — но мне выпала огромная честь учиться у мадам Маркези в Париже, а потом поддерживать достигнутое, время от времени проводя восхитительный час у её не менее одарённой дочери в Лондоне. Так что мне полагалось бы знать о владении голосом всё, что только можно знать, если я сумела хоть сколько-нибудь достойно воспользоваться этими драгоценными возможностями.