Розарий

Моли же небо вновь и вновь:

Пошли табак, и кресло, и такую дружбу.

Сигарета ли, кресло ли, Джейн ли — а может быть, все трое вместе — внушали ему возвышенное чувство покоя, отдыха и благополучия; душа поднималась так, что всё хорошее казалось ещё лучше, всё трудное — лёгким, а все идеалы — достижимыми. Молчание, как закат, было золотым; но наконец он нарушил его.

— Две женщины — единственные две женщины, которые когда-либо по-настоящему были в моей жизни, — установили для меня меру, ниже которой я не могу опуститься. Одна — моя мать, священное, идеальное воспоминание; другая — старая Марджери Грэм, друг и няня моего детства, теперь моя экономка, которая и заботится обо мне, и всё мне чинит. Её верное сердце и неизменная память помогают мне оставаться преданным идеалу той милой женщины, которая угасла рядом со мной, когда я стоял на пороге взрослой жизни. Марджери живёт в замке Глениш. Когда я возвращаюсь домой и дверь холла открывается, первое, что я вижу, — старую Марджери в чёрном атласном переднике, батистовой косынке и с лавандовыми лентами. Тогда я всегда чувствую себя семилетним и всегда её обнимаю. Вам, мисс Чемпион, не нравится, когда я чувствую себя семилетним; а Марджери нравится. И вот что я хочу вам объяснить. Когда я привезу в Глениш молодую жену и представлю её Марджери, добрые старые глаза будут стараться видеть только хорошее, верное старое сердце будет жаждать любить и служить. Но я буду знать, что она помнит эту меру так же, как помню я; буду знать, что ей памятен идеал кроткой, нежной женщины-христианки так же, как он памятен мне; и я не должен, не смею оказаться ниже него. Поверьте, мисс Чемпион: не раз, когда внешнее влечение было сильно и в поклонении наружной красоте я готов был пренебречь главным или забыть его — тем, что невидимо, но вечно, — тогда ясные глаза старой Марджери, совершенно не подозревающей о своём влиянии, смотрят в мои; её рука в митенке словно ложится на рукав моего пиджака, и голос, который направлял меня с младенчества, говорит с кротким удивлением: «И это вы выбрали, мастер Гарти, на место моей дорогой барыни?» Конечно, мисс Чемпион, если вспомнить наше общество, наши взгляды и то, как шумно мы проводим время, вам покажется почти нелепым, что я сижу здесь, на лужайке герцогини, и признаюсь: мне мешало сделать предложение женщинам, которыми я больше всего восхищался, предполагаемое мнение моей старой няни! Но вы должны помнить: её мнение сложилось под влиянием воспоминания, а это воспоминание — память о моей умершей матери. Кроме того, Марджери говорит голосом лучшего во мне и выражает моё собственное суждение, когда оно не ослеплено страстью и не искажено моим поклонением красоте. Не то чтобы Марджери не одобрила красивой женщины; напротив, я отлично знаю, никакой другой она бы для меня и не одобрила. Но её проницательность быстро достигает того, что скрыто под поверхностью. По одному из возвышенных парадоксов Павла, она смотрит на невидимое. Странно, что я могу всё это рассказать вам, мисс Чемпион; в сущности, я впервые сам ясно сформулировал это в уме. Но мне кажется чрезвычайно дружеским с вашей стороны, что вы потрудились дать мне добрый совет в таком деле.

Гарт Далмейн замолчал, и наступившая тишина вдруг приобрела пугающие размеры: Джейн казалось, будто перед ней высокая ограда, на которую она тщетно пытается взобраться. Мысленно она металась туда и сюда, ища калитку или какой-нибудь другой выход. А перед нею по-прежнему стояла трудность — достойно ответить на совершенно неожиданное.

Её немоту усиливало и то, что признание Гарта бесконечно её тронуло; а когда Джейн бывала глубоко взволнована, говорить всегда становилось трудно. Этот молодой человек — обожаемый всеми девушками за красоту и восхитительные манеры, преследуемый матерями и компаньонками как необыкновенно выгодный жених, уже знаменитый в мире искусства, окружённый лестью, ухаживаниями и вниманием света — спокойно признавался, что единственная женщина, действительно оставшаяся в его жизни, — его старая няня и что её мнение и ожидания удерживают его от светского или неразумного брака. Это глубоко трогало Джейн, хотя в душе она улыбалась, представляя, что сказали бы в их обществе, если бы поняли положение дел. Гарт открылся ей в новом свете; и внезапно Джейн поняла его так, как не понимала прежде.

И всё же единственный ответ, который она смогла выговорить, был:

— Мне хотелось бы познакомиться со старой Марджери.

Карие глаза Гарта вспыхнули радостью.

— Ах, и мне хотелось бы, — сказал он. — И мне хотелось бы показать вам замок Глениш. Вам понравится вид с террасы — прямо вниз, в ущелье, и вдаль, за лиловые холмы. Думаю, понравятся вам и сосновые леса, и вересковые пустоши. Послушайте, мисс Чемпион, почему бы мне не устроить в сентябре «лучшее сборище» и не умолить герцогиню приехать присмотреть за нами? Тогда могли бы приехать и вы, и все, кого вы захотите пригласить. И… и, пожалуй… можно было бы пригласить… прекрасный «Звёздно-полосатый флаг» с её тётушкой, миссис Паркер Бэнгс из Чикаго; тогда и увидим, что подумает о ней Марджери!

— Чудесно! — сказала Джейн. — Я приеду с удовольствием. И право, Дал, мне кажется, у этой девушки славный характер. Где вы найдёте лучше? Внешность совершенна, а душа, несомненно, тоже есть. Да, пригласите нас всех и посмотрим, что выйдет.

— Приглашу! — воскликнул Гарт в восторге. — А что Марджери подумает о миссис Паркер Бэнгс?

— Это неважно, — решительно сказала Джейн. — Когда вы женитесь на племяннице, тётушка вернётся в Чикаго.

— И мне хотелось бы, чтобы её родные не были миллионерами.

— Тут ничего не поделаешь, — сказала Джейн. — Американцы так очаровательны, что нам, право, не следует обращать внимания на их деньги.

— Жаль, что мисс Листер и её тётушки здесь нет, — заметил Гарт. — Но они будут у леди Инглби, куда я должен приехать в следующий вторник. А вы поедете туда, мисс Чемпион?

— Да, — ответила Джейн. — Во вторник я на несколько дней еду к Брандам, но обещала Майре появиться в Шенстоне к концу недели. Мне нравится у них гостить. Они такая дружная пара.

— Да, — сказал Гарт, — но кто женился на леди Инглби, тот не мог бы не быть дружной парой.

— Что за грамматика! — засмеялась Джейн. — Но я понимаю, что вы хотите сказать, и рада, что вы так высоко цените Майру. Она прелесть! Только поспешите написать её и освободить от неё свои мысли, чтобы быть свободным для Полин Листер.

Солнечные часы показывали семь. Грачи покружили вокруг вязов и довольно опустились в гнёзда.

— Пойдёмте в дом, — сказала Джейн, вставая. — Я рада, что мы поговорили, — добавила она, когда он шёл рядом с ней через лужайку.

— Да, — сказал Гарт. — Воздушным шарикам здесь было нечего делать! На этот раз мяч был футбольный — из хорошей, прочной кожи. И каждый из нас забил по голу: ничья, знаете ли. Ведь ваш совет дошёл до меня, а мой ответ, думаю, показал вам истинное положение вещей. Не так ли, мисс Чемпион?

Он снова чувствовал себя семилетним; но теперь Джейн смотрела на него глазами старой Марджери, и это её не раздражало.

— Да, — сказала она, улыбнувшись ему добрыми, искренними глазами. — Будем считать, что победила дружба, и пусть наша дружба станет от этого крепче. Спасибо вам, Дал, за всё, что вы рассказали.

Вернувшись в свою комнату, Джейн обнаружила, что до переодевания у неё осталось полчаса. Она достала дневник. Разговор с Гартом Далмейном казался достойным записи — особенно его рассказ о проповеднике, чья красота души искупала безобразие тела. Она записала его слово в слово.

Потом позвонила горничной и оделась к обеду и к концерту, который должен был за ним последовать.

¹ Стоун — английская мера веса, около 6,35 кг; двенадцать стоунов — около 76 кг.

Глава VI. Завеса поднимается

— Мисс Чемпион! А, вот вы где! Следующей выступаете вы, пожалуйста. Последний номер местной программы уже исполняют; потом герцогиня объяснит, что у Вельмы ларингит — будем надеяться, она не назовёт его «аппендицитом», — и я проведу вас на эстраду. Вы готовы?

Гарт Далмейн, исполнявший обязанности распорядителя, разыскал Джейн Чемпион на террасе и стоял перед ней в мягком свете развешанных китайских фонариков. Алая плетистая роза в петлице и красные шёлковые носки ей в тон вносили живописную краску в обычное сочетание чёрного и белого его вечернего костюма.

Джейн подняла глаза из уютной глубины плетёного кресла и улыбнулась, увидев его озабоченное лицо.

— Я готова, — сказала она и, встав, пошла рядом с ним. — Всё прошло хорошо? — спросила она. — Хорошая публика?

— Полный зал, — ответил Гарт, — и герцогиня развлеклась. Было смешнее обычного. Но теперь наступает главное событие вечера. Послушайте, а где ваши ноты?

— Спасибо, — сказала Джейн. — Я сыграю по памяти. Не придётся возиться с переворачиванием страниц.

Они вошли в концертный зал и остановились за ширмами и занавесом, возле полудюжины ступеней, которые сбоку вели на эстраду.

— О, послушайте герцогиню! — шепнул Гарт. — «Моя племянница, Джейн Чемпион, любезно согласилась выручить нас…» Это значит, что ещё через полминуты вам придётся взойти на ту эстраду. Право, было бы добрее к вам, если бы она меньше говорила о Вельме. Но неважно: они готовы восхищаться чем угодно. Вот! Аппендицит! Я же говорил. Бедная мадам Вельма! Будем надеяться, это не попадёт в местные газеты. О Господи! Сейчас начнёт распространяться о новомодных болезнях. Что ж, у нас будет минутка перевести дух… Послушайте, мисс Чемпион, днём я шутил насчёт диезов и бемолей. Если хотите, я могу сыграть вам аккомпанемент. Нет? Ну, как вам будет лучше. Только помните: чтобы произвести впечатление в этом зале, нужен сильный голос, а зал переполнен. Теперь… герцогиня закончила. Пойдёмте. Осторожнее на нижней ступеньке. Чёрт возьми, как же темно за этим занавесом!

Гарт подал ей руку, и Джейн поднялась по ступеням, появившись перед многочисленной публикой, собравшейся в концертном зале Овердена. Пока она одна шла по довольно высокой эстраде, её высокая фигура казалась ещё выше обычного. На ней было чёрное вечернее платье из мягкой ткани со старинным кружевом на груди и одна нитка жемчуга вокруг шеи.

Когда она появилась, слушатели стали её разглядывать и зааплодировали неуверенно. Имя Вельмы в программе породило большие ожидания; и вот вместо неё мисс Чемпион, которая, конечно, очень мило играет, но петь, как предполагалось, не умеет, берётся спеть её песню. Более доброжелательная публика встретила бы её оглушительными приветствиями, щедро оценив её решимость и выразив надежду на успех. Эта же выразила своё изумление сомнительными, слабыми хлопками.

Джейн добродушно улыбнулась им, села за рояль «Бехштейн», взглянула на гирлянды белых роз и крест из алых плетистых роз, затем без дальнейших приготовлений взяла первый аккорд и начала петь.

Глубокий, совершенный голос прошёл трепетом по залу. Внезапно слушатели затаили дыхание. Каждый слог проникал в тишину, несомый звуком столь нежным и поразительно сладостным, что равнодушные сердца замирали, дивясь собственному волнению; а те, кто и прежде чувствовал глубоко, откликались ещё более глубоким трепетом на волшебство этой музыки.

Часы с тобою, милый мой,

Мне — словно жемчуга на нити;

Я каждый порознь перебираю —

Мои чётки… мои чётки.

Тихо, задумчиво, нежно были выдохнуты в тишину последние слова; в них заключался целый мир воспоминаний — верная память женщины с большим сердцем о нежных минутах прошлого. Слушатели не дышали. Это была не песня. Это было биение сердца; и оно отзывалось в таких сладостных звуках, что слёзы выступали сами собой.

Потом голос, так тихо исполнивший первые строки, поднялся в стремительном нарастании трепетной боли.

Час — жемчужина, жемчужина — молитва,

Чтоб унять разлукой сжатое сердце;

Я перебираю бусины до конца, и там —

Висит крест!

Последние слова прозвучали с внезапной силой и страстью, словно электрическим разрядом поразившими весь зал. В наступившей паузе, казалось, можно было услышать напряжение чувств. Но через мгновение тихий голос зазвучал успокаивающе; в нём слышалась сила терпения, которая не изменит ни в одном испытании и не побоится взглянуть ни в какую бездну боли. Вместе с тем он обретал пронзительную сладость, обогащённую школой страдания.

О память, что благословляет и обжигает!

О тщетное обретение и горькая утрата!

Я каждую бусину целую и учусь наконец

Целовать крест… целовать крест.

Только тот, кто слышал, как Джейн пела «Розарий», может представить, как она произнесла: «Я каждую бусину целую». В каждом слове жило медлящее воспоминание; оно дышало такой женственной, такой прекрасной, такой нежной любовью, что в волшебстве исполнения забывалась сама певица — даже у тех слушателей, кто знал её лучше всех.

Аккомпанемент, начинающийся одним аккордом, заканчивается одной нотой. Джейн взяла её тихо, задержав звук; затем встала, отвернулась от рояля и уже уходила с эстрады, когда публика вдруг разразилась неистовыми аплодисментами.

Джейн замедлила шаг, остановилась и посмотрела на гостей тётушки, словно почти удивившись, что они здесь. Потом медленная улыбка зародилась в глазах и перешла на губы. Мгновение она стояла посреди эстрады неловко, почти робко; затем пошла дальше. Мужские голоса начали кричать: «Бис! Бис!» — а она спустилась по боковой лестнице.

Но там, за кулисами, в полутьме ширм и занавесов, Джейн ждала новая неожиданность, более поразительная, чем восторженный шум слушателей.

У подножия лестницы стоял Гарт Далмейн. Лицо его совершенно лишилось красок, а глаза сияли на нём, словно горящие звёзды. Он оставался неподвижен, пока она не сошла с последней ступеньки и не оказалась рядом. Тогда внезапным движением схватил её за плечи и повернул обратно.

— Вернитесь! — сказал он; властная потребность, дрожавшая в его голосе, заставила Джейн с немым изумлением поднять глаза к его глазам. — Вернитесь сейчас же и спойте всё ещё раз, нота в ноту, слово в слово, точно так же. Ах, не стойте здесь! Вернитесь! Сейчас же! Разве вы не понимаете, что должны?

Джейн смотрела в сияющие глаза. Что-то в них оправдывало грубоватую повелительность его тона. Не говоря ни слова, она спокойно поднялась по ступеням и прошла по эстраде к роялю.

Публика всё ещё аплодировала, а при её появлении с удвоенной силой принялась выражать восторг; но Джейн села за инструмент, даже не подумав о слушателях. Она испытывала весьма странное, непривычное чувство. Никогда прежде за всю жизнь она не повиновалась безоговорочному приказу. Ещё в её детстве фрейлейн и мисс Джебб скоро поняли, что могут добиться желаемого лишь тщательно сформулированной просьбой или жалобным обращением к её добрым чувствам и чувству справедливости. Неразумное приказание — или разумное, но ничем не объяснённое — тотчас встречало прямой отказ. Эта черта, хотя и смягчённая временем, сохранилась; даже герцогиня, как правило, говорила Джейн «пожалуйста».

А теперь молодой человек с белым лицом и пылающими глазами бесцеремонно развернул её, велел подняться по лестнице и приказал снова спеть песню, нота в ноту, слово в слово, — и она кротко собиралась повиноваться. Садясь за рояль, Джейн вдруг решила не петь «Розарий» ещё раз. В её репертуаре было много более значительных песен. Публика ждала другой. Почему она должна обмануть эти ожидания ради властных требований крайне возбуждённого мальчика?

Она начала великолепное вступление к генделевской арии «Где б ты ни шёл», но, пока играла, вмешалось её чувство правды и справедливости. Она вернулась петь не по требованию возбуждённого мальчика, а по просьбе глубоко взволнованного мужчины, и волнение его было необычайным. То, что Гарт Далмейн оказался настолько потрясён, что хоть на мгновение забыл о своей безукоризненной учтивости, было высшей данью её искусству и её песне.

Играя тему Генделя — и играя так, что под сильными, твёрдыми пальцами на клавиатуре словно выстроился целый оркестр, — она вдруг осознала, хотя едва ли понимала, то «должны», о котором говорил Гарт, и решила подчиниться этой необходимости.

Поэтому, закончив вступление, она не запела великолепную арию из «Семелы», а на мгновение остановилась, вновь взяла начальный аккорд «Розария» и сделала так, как велел ей Гарт.

Часы с тобою, милый мой,

Мне — словно жемчуга на нити;

Я каждый порознь перебираю —

Мои чётки… мои чётки.

Час — жемчужина, жемчужина — молитва,

Чтоб унять разлукой сжатое сердце;

Я перебираю бусины до конца, и там —

Висит крест!

О память, что благословляет и обжигает!

О тщетное обретение и горькая утрата!

Я каждую бусину целую и учусь наконец

Целовать крест… целовать крест.

Когда Джейн ушла с эстрады, Гарт всё ещё неподвижно стоял у подножия лестницы. Лицо его было таким же белым, но в глазах уже не было того страшного выражения невыплаканных слёз, которое заставило её вернуться по его приказу без единого вопроса или возражения. Теперь в них сиял дивный свет — свет обожания, тронувший сердце Джейн, потому что ничего подобного она прежде не видела.

Медленно спускаясь по ступеням, она улыбнулась и протянула ему обе руки бессознательным движением ласковой дружбы. Гарт подошёл к самому подножию лестницы и взял их в свои, пока она ещё стояла ступенькой выше. Мгновение он молчал. Затем тихо, голосом, дрожавшим от чувства, произнёс:

— Боже мой! О Боже мой!

— Тише, — сказала Джейн. — Я не люблю, когда это имя произносят всуе, Дал.

— Всуе! — воскликнул он. — Сегодня вечером я не мог бы произнести ничего всуе. «Всякий дар совершенный нисходит свыше». Когда мне недостаёт слов, чтобы сказать о даре, разве удивительно, что я обращаюсь к Дарующему?

Джейн прямо посмотрела в его сияющие глаза; её собственные осветила радостная улыбка.

— Значит, вам понравилась моя песня? — сказала она.

— Понравилась… понравилась ваша песня? — повторил Гарт; тень недоумения прошла по его лицу. — Не знаю, понравилась ли мне ваша песня.

— Тогда к чему столь лестные проявления чувств? — смеясь, спросила Джейн.

— Потому, — очень тихо сказал Гарт, — что вы подняли завесу, а я… я вошёл внутрь.

Он всё ещё держал её руки. Произнося последние слова, он мягко повернул их ладонями вверх и, склонившись, поцеловал каждую с невыразимо нежным благоговением; затем отпустил и отступил в сторону, а Джейн одна вышла на террасу.

Глава VII. Гарт обретает свой розарий

В тот вечер Джейн провела в гостиной лишь несколько минут. Царившее там веселье было ей не по вкусу, а расточаемые ей похвалы раздражали. К тому же ей хотелось уединиться в своей комнате и обдумать последний эпизод концерта — то, что произошло между нею и Гартом за кулисами. Она не знала, как к этому отнестись. Чувствовала, что в случившемся есть нечто, чего она не может постичь; а последний поступок Гарта пробудил в ней самой чувства, которых она не понимала.

Ей чрезвычайно не понравилось, как он поцеловал её руки; и всё же в этом движении было столько страстного, благоговейного поклонения, что она ощутила себя посвящённой — словно призванной всегда служить человеческим сердцам тем совершенным даром мелодии, который должен возвышать и облагораживать. Ощущение прикосновения его губ к ладоням не исчезало. Казалось, он оставил после себя что-то осязаемое и прочное. Раз или два она поймала себя на том, что с тревогой смотрит на свои руки; когда это случилось в третий раз, решила уйти к себе.

Герцогиня сидела за роялем, почти совершенно скрытая своими гостями: едва ли не вся компания столпилась вокруг и заходилась от восторженного смеха. Ронни только что пробился из самого тесного круга за кружевной накидкой для спинки кресла, а Билли — чтобы броситься к письменному столу за листом почтовой бумаги. Джейн знала, что бумага означает священнический воротничок, и заключила, что на ком-то было надето нечто, напоминавшее кружевную накидку. Она довольно устало отвернулась и направилась к двери.

Хотя она уходила тихо и незаметно, Гарт оказался у двери раньше неё. Как он туда попал, она не знала: обернувшись, чтобы выйти из комнаты, она видела его гладко причёсанную голову рядом с головой Майры Инглби по другую сторону толпы вокруг герцогини.

Он открыл дверь, и Джейн вышла. Ей одинаково хотелось сказать ему две вещи: либо «Как вы посмели вести себя столь необычным образом?», либо «Скажите только, чего вы хотите от меня, и я это сделаю».

Она не сказала ни того ни другого.

Гарт последовал за ней в холл, зажёг свечу, бросил спичку в сторону Томми и протянул ей серебряный подсвечник. Он выглядел до смешного счастливым. Джейн сердилась на него за то, что он так открыто выставляет напоказ радость, невольно ею вызванную, но ей самой чужую. Кроме того, она чувствовала, что должна нарушить это близкое молчание. Оно говорило слишком многое — то, чего не следовало говорить, раз нельзя было произнести вслух.

Она взяла свечу довольно решительно и обернулась на второй ступеньке.

— Спокойной ночи, Дал, — сказала она. — Вы знаете, что пропускаете викария?

Он поднял к ней глаза. Они сияли в свете её свечи.

— Нет, — сказал он. — Я ничего не упускаю, и меня никто не хватится. Я оставался там лишь затем, чтобы дождаться, когда вы пойдёте наверх. Обратно я не вернусь. Сейчас выйду в парк подышать освежающей прохладой ночного ветерка. Буду стоять под дубами и перебирать свои чётки. До сегодняшнего вечера я не знал, что у меня есть розарий. Но он есть — есть!

— Я бы сказала, у вас их дюжина, — сухо заметила Джейн.

— И ошиблись бы, — ответил Гарт. — У меня всего один. Но в нём много часов. Когда я останусь там один, сумею вспомнить их все. Буду «каждый порознь перебирать».

— А как же крест? — спросила Джейн.

— До него я ещё не дошёл, — ответил Гарт. — В моём розарии креста нет.

— Боюсь, Дал, что у всякого настоящего розария есть крест, — мягко сказала Джейн. — И боюсь ещё, что вам придётся тяжело, когда найдёте свой.

Но Гарт был уверен и не испытывал страха.

— Когда найду свой, — сказал он, — надеюсь, что сумею…

Джейн невольно взглянула на свои руки. Он заметил этот взгляд и улыбнулся, хотя хватило порядочности покраснеть под загаром.

— …встретить крест лицом к лицу, — закончил он.

Джейн повернулась и начала подниматься, но Гарт остановил её нетерпеливым вопросом:

— Одну минуту, мисс Чемпион! Я хочу кое о чём вас спросить. Можно? Вы сочтёте меня дерзким, самонадеянным, любопытным?

— Несомненно, — сказала Джейн. — Но сегодня я и так нахожу в вас всевозможные необычные качества; тремя прилагательными больше или меньше — особого значения не имеет. Спрашивайте.

— Мисс Чемпион, а у вас есть розарий?

Джейн непонимающе посмотрела на него, а потом вдруг поняла, к чему он клонит.

— Мой дорогой мальчик, нет! — сказала она. — Слава Богу, я избежала «памяти, что благословляет и обжигает». Ничто подобное не входит в мою разумную и упорядоченную жизнь, и я вовсе не хочу, чтобы вошло.

— Тогда, — задумчиво спросил Гарт, — как же вы пели «Розарий», словно каждая строка — ваш собственный опыт, каждая радость или боль — ваша, пусть, может быть, давно минувшая?

— Потому, — объяснила Джейн, — что, когда пою, я всегда живу в песне. Разве я не рассказывала вам об уроке, полученном на «Индусской песне»? Поэтому, пока сегодня вечером я пела, у меня, несомненно, был розарий. Но вне песни, в том смысле, какой вы имеете в виду, — нет, слава Богу, нет.

Гарт поднялся на две ступеньки; его глаза оказались на уровне подсвечника.

— Но если бы вы любили, — очень тихо сказал он, — вы любили бы именно так? Именно так чувствовали бы?

Джейн задумалась.

— Да, — сказала она. — Если бы я любила, то, полагаю, любила бы именно так и чувствовала бы то же, что в эти несколько минут.

— Значит, в песне были вы, хотя обстоятельства не ваши?

— Да, полагаю, — ответила Джейн, — если только можно рассматривать себя отдельно от собственных обстоятельств. Но, право, это довольно бесполезный «воздушный шарик». Спокойной ночи, мастер Гарти!

— Послушайте, мисс Чемпион! Только ещё одно. Вы споёте для меня завтра? Придёте в музыкальную комнату и споёте всё прекрасное, что мне хочется услышать? И позволите мне сыграть несколько аккомпанементов? Ах, обещайте прийти. Обещайте петь всё, что я попрошу, и я больше не буду вас сейчас беспокоить.