Моя исповедь

© Галина Башкова, 2026

ISBN 978-5-0051-4361-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие

Я безумно люблю жизнь. И не хочу умирать.

Что останется после меня?

Кто будет помнить обо мне, кроме моих сыновей?

Меня эти вопросы тревожат уже много лет. Я не хочу исчезнуть бесследно. Вот почему я решила написать книгу о себе, о своей жизни.

«Пока живет память обо мне, живу и я!»

Ваша Галина Башкова

Отец

С чего начать свое повествование? Начну, наверное, со своего отца. Почему с него, а не с матери? Возможно, потому что именно он дал мне имя, когда увидел меня маленькую и черноволосую.

— Вылитый галчонок! — сказал он тогда.

Так я и стала Галиной. Для него — Галчонком, тогда как мама в лучшем случае звала меня Галкой, а то и Галькой. Хотя наша мама всех называла: Танька, Маринка, Валерка, Галка. Мама считала, что я была любимицей отца. Откуда она это взяла, я понятия не имею, ведь иногда его «любовь» ко мне проявлялась довольно-таки странно, я бы даже сказала, жестоко.

Отношения моих родителей трудно назвать идеальными. Отец злоупотреблял алкоголем, поэтому маме приходилось много работать, чтобы прокормить и воспитать четверых детей: трех дочерей и сына. Наша старшая сестра Таня — ребенок от первого брака. Она — плод первой маминой любви. Мы же с Мариной и Валерой родились во втором браке. Возможно, нас зачали уже не по любви. Наш отец не слишком старался завоевать эту любовь, а, может, он просто понял, что все его усилия бесполезны. Я иногда думаю, что мама его никогда не любила. Они стали жить вместе, когда у нее уже была дочь. Возможно, если бы она проявила больше тепла к отцу, который воспитывал Таню как родную, он и сам был бы другим.

Порой мне кажется, что мама стала жить с отцом только для того, чтобы отомстить своему первому мужу, но получилось так, что всю жизнь она мстила только ему.

Мама всегда была красивой женщиной. Несмотря на полноту, она притягивала взгляды мужчин. Думаю, их привлекала не только внешность, но и ее веселый нрав. В любой компании в кругу друзей, она всегда находила повод для шутки и заразительного смеха. Главным украшением мамы были ее густые вьющиеся волосы. Однако она никогда не отпускала их даже до плеч, всегда нося короткую стрижку. Ей не нравились кудряшки, и, как ни странно, она завидовала мне — той, у кого были прямые волосы. Вот только завидовать было нечему: мои тонкие, редкие пряди даже в косички заплетать было стыдно. Поэтому, как и мама, я всегда носила короткие стрижки. А какой у мамы был голос! Мы обожали слушать в ее исполнении русские народные песни, особенно когда к ней присоединялся отец. Мама пела вторым голосом, а папа — баритоном. Но это случалось редко, только по праздникам, а потом они вовсе перестали петь вместе. Со временем маму стало раздражать все, что делал отец, и однажды он просто замолчал.

Отец красотой не уступал маме: стройный, с мягкими черными волосами и пронзительными голубыми глазами. Вместе они составляли поистине эффектную пару, вызывавшую зависть. Но за внешней привлекательностью скрывалось глубокое несчастье. Глядя на все, что происходило между ними, мы были несчастными детьми. Ведь наш отец не только злоупотреблял алкоголем, но и изменял матери. Возможно, ему было трудно понять женщину, полностью поглощенную работой, детьми и домом. Мать, выбиваясь из сил, не могла выполнять супружеские обязанности, и он искал утешения на стороне. Она не скрывала от нас его измен, хотя нам, детям, это было знать ни к чему. Наверное, она таким образом хотела защитить себя. От чего? Я думаю, чтобы снять с себя часть вины. Ведь в таких ситуациях, как правило, виноваты оба, но мама так не считала — она была уверена, что во всем виноват только отец.

Когда чаша терпения матери переполнилась, она приняла решение подать на отца в суд. Но не для развода — этого она боялась. В те времена разведенная женщина с четырьмя детьми была бы обречена на осуждение. Нет, ее целью были алименты, чтобы хоть как-то обеспечить своих детей.

Помнится, это было в день суда. Я сидела за столом, рисовала модели платьев и мурлыкала под нос какую-то песенку. На улице была прекрасная погода, по-летнему тепло и солнечно. Настроение у меня было отличное, пока не появилась мама. Она выглядела очень расстроенной, и следы слез были заметны на ее лице.

— Эта скотина решила меня опозорить. Пришел в суд в рваной и грязной рубашке, как будто только что слез с трактора. Так он хотел показать, что я плохая жена и никчемная хозяйка. Не мог, как нормальный человек, прийти в суд. Ведь я же не на развод подавала, а всего лишь на алименты, — высказав все это, мама ушла на работу, а я осталась в полном недоумении.

Внутри меня, подростка, все клокотало и бурлило — словно вулкан, готовый взорваться. Я видела, как мама надрывается, трудясь на заводе в две смены, чтобы обеспечить семью. Помимо нас, нужно было кормить и многочисленную скотину в личном хозяйстве. Мне было ее искренне жаль, а на отца я злилась сильнее, чем когда-либо.

Он вернулся домой вскоре после того, как мать ушла на работу. Стоило мне бросить на него взгляд, как я стала рассматривать его внешний вид. Отец и в самом деле выглядел неопрятно, и на нем была та самая грязная рваная рубашка. Я не знаю, какие чувства испытывала в тот момент: злость, обиду или стыд, но я не смогла промолчать и все ему высказала:

— Ну что? Выпендрился на суде?

И тут все началось. Я стояла, прислонившись спиной к столу, когда вдруг ощутила резкий удар по лицу. Представьте себе девочку, которой отец со всей мощью врезал своей мужской ладонью. Его рука полностью закрыла мое лицо, и сразу после этого прозвучал его вопрос:

— Ну? Что? Еще хочешь?

— Давай. Бей, — ответила я.

За этим последовал еще один мощный удар. Отец был зол и не контролировал свои эмоции. К тому же после суда он уже успел выпить.

— Ну что? Еще хочешь? — вновь спросил он и смерил меня яростным взглядом.

— Давай, — повторила я.

Такая же злость была и в моих глазах.

На меня обрушился еще один сильный удар.

— Еще? — спросил он снова.

— Давай. Бей, — я не сдавалась, и снова последовал удар.

Я уже и не помню, сколько раз он меня ударил. Вместо того чтобы промолчать, я упрямо проявляла свой характер — да, характер у меня действительно непростой. Он остановился лишь тогда, когда у меня хлынула кровь из носа. Прикрыв лицо рукой, я выскочила из дома. Я бежала, а сама про себя повторяла: «Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!» Слезы и кровь смешались на моем лице и текли сквозь пальцы.

Недалеко от нашего дома находился небольшой пруд. Летом мы ловили там головастиков, а зимой катались на коньках. У пруда я остановилась, присела на берег и начала смывать кровь. В голове звучала одна-единственная мысль: «Я ему этого никогда не прощу». Я сидела на берегу, и слезы градом катились по щекам. Мне было больно? Да. Но больше всего пострадало мое самолюбие. Я уже начала приходить в себя, когда вдруг на дороге показался Олег — мой спаситель! Он был изумлен и поражен, увидев меня с красными от слез глазами и опухшим носом. Мой вид, признаюсь, оставлял желать лучшего, но в тот момент это было последнее, о чем я могла думать. Мне было очень плохо. Я нуждалась в защите, хотела, чтобы меня кто-то пожалел и успокоил. Прижавшись к Олегу, я снова разрыдалась. Он обнял меня за плечи и повел домой. По дороге я рассказала ему все, что произошло между мной и отцом. Олег слушал, не говоря ни слова. Так мы вошли в дом.

Заикаясь и не переставая плакать, я опустилась на кровать. Олег сел рядом и тихо пытался меня успокоить. В этот момент в комнату медленно вошел отец. Сострадательно глядя на мои слезы, он присел на край постели и осторожно потянулся ко мне. Я с отвращением поджала ноги: его прикосновения были мне глубоко неприятны, и я вообще не хотела его видеть.

— Доча, прости меня. Я не хотел, — сказал он тихим, спокойным голосом.

Отец явно сожалел о содеянном.

— Не трогай меня. Я не хочу тебя видеть.

— Прости, Галчонок! — он продолжал гладить меня по ноге.

Злоба и обида во мне так и кипели, и бесполезно было в тот момент просить у меня прощения.

— Я тебя никогда не прощу, — вот и все, что я могла ему тогда ответить.

Отец с поникшей головой и глазами, блестящими от слез, вышел из комнаты. Увидев его в таком жалком виде, я почувствовала, как в груди что-то кольнуло. Возможно, в тот момент я впервые почувствовала к нему жалость.

— Галя, ты должна простить отца, — сказал мне Олег.

Но я еще не была готова к прощению:

— Нет. Никогда. И не проси.

Олег понял, что спорить со мной сейчас бессмысленно, и отступил. Что произошло дальше, я не помню. Возможно, успокоившись, я уснула, а Олег отправился домой.

Я бы хотела остановиться на этом эпизоде, но тогда не будет показана полная картина моих отношений с отцом и матерью, поскольку именно эти отношения формируют все события моей жизни.

Мой отец никогда не был примерным семьянином. В тот день он снова вернулся домой пьяным. Уже стемнело, и вся семья собралась вместе. Наша беда заключалась в том, что мама не могла стерпеть пьяного вида отца, и каждый раз именно она первой разжигала пламя ссоры.

— Явился — не запылился, скотина пьяная, — так мама всегда встречала отца, когда он был пьян.

— Мать, не бурди, — отец любил применять именно это слово в разговоре с мамой, когда она начинала ругаться.

Слово за слово — и снова разгорелся скандал. Неясно, кто первым поднял руку — отец на мать или мать на отца, или же один из них всего лишь пытался защититься, однако родительская ссора переросла в драку. Мы, дети, тут же бросились на защиту матери. Совместными усилиями отец был зажат в углу коридора, и каждый из нас пытался его успокоить. Я же, в свою очередь, стремилась использовать швабру, чтобы нанести удар и положить конец этому безумию.

— Галку, Галку держите! Заприте ее в комнате! — кричала мама.

Она прекрасно знала, на что я способна в гневе, но было поздно: я уже успела дотянуться до отца и ударить его прямо по носу. У него тут же пошла кровь. Я не могла спокойно смотреть, как он обижает маму, тем более — распускает руки. В те моменты мы не пытались разобраться, кто прав, а кто виноват, но если отец был пьян, то вся вина, безусловно, лежала на нем.

Важно понимать: этот случай произошел еще до первого инцидента, так что это не было моей местью отцу. Нет, ни в коем случае.

Уже стемнело. Мы разошлись по комнатам и легли спать, а родители продолжали выяснять отношения. Их долгие перебранки не давали нам уснуть. Мы прислушивались, опасаясь, что ссора снова перерастет в драку. Вскоре я услышала слова матери:

— Уходи. Я не хочу тебя больше видеть. Убирайся из дома и живи, где хочешь!

Я затаила дыхание, прислушиваясь к каждому шороху. Что произойдет дальше? Если отец опять начнет распускать руки, я должна буду броситься на защиту мамы. Но вместо ожидаемого шума борьбы я услышала скрип двери нашей комнаты, и в проеме показался отец. Он стоял там, молча глядя на нас. Затем, медленно подойдя и опустившись на колени у дивана, где мы спали, он начал шептать слова прощения. В темноте комнаты я, лежа на самом краю, отчетливо видела его глаза — они были полны слез. Он плакал, просил прощения и прощался. Сердце сжалось от жалости. Никогда прежде я не видела отца таким. По его щекам текли не просто слезы, а настоящие, горькие слезы отцовской любви.

Сколько папа отсутствовал после того злополучного скандала, я не помню. Но со временем он вернулся в семью, и жизнь постепенно вошла в привычное русло.

Накануне моего первого выпускного экзамена произошла еще одна стычка с отцом. Было теплое летнее утро. Я уже стояла нарядная, в белой блузке и темной юбке, готовая к первому испытанию. Настроение было приподнятым: я хорошо подготовилась и не волновалась. Вдруг я услышала, как ругаются родители. Заглянув в комнату, я увидела, как отец пытается вырвать кошелек из рук матери, которая сидела на диване. Квартиру наполнили крики, оскорбления и ругань. Оба вцепились в кошелек, не уступая друг другу. Мне хотелось заткнуть уши и сбежать, но кто поможет маме? И я, как всегда, вступилась за нее, движимая чувством справедливости.

Кто прав? Ну, конечно же, мама! Другого исхода быть не могло. Я тут же набросилась на отца, повисла на его спине, пытаясь отцепить его сильные мужские руки от маминого кошелька.

— Отстань от мамы! Отпусти ее! Не трогай! — это все, что я могла сделать, чтобы защитить ее.

Он развернулся, схватил меня за шиворот и с силой ударил головой о журнальный столик, стоявший неподалеку. Трижды я почувствовала резкую боль, когда моя голова ударялась о его поверхность. Головокружение и пульсирующая боль в голове были сильны, но, к счастью, обошлось без крови. На экзамен я поехала, заливаясь слезами, охваченная страхом и болью. Тем не менее мне удалось взять себя в руки. Пока я ехала до школы, слезы высохли, и никто даже не догадался о моем состоянии. И вопреки всему экзамен я сдала на «отлично».

Возможно, из прочитанного сложится впечатление, что у нас с отцом были напряженные отношения, а мама души во мне не чаяла. Но это лишь видимость — все было с точностью до наоборот. От отцовских кулаков страдала не я одна. Доставалось всем: и Тане, и Марине. Брата, кажется, эта участь миновала.

Описывая эти эпизоды, я не стремлюсь очернить отца. Моя цель — показать себя в тех ситуациях. Ведь это моя история, моя исповедь, и я пишу именно о себе.

В дальнейшем я с удовольствием поделюсь теплыми воспоминаниями об отце.

Наш отец воспитывался в детском доме, откуда неоднократно пытался сбежать. Его мечтой были теплые страны с изобилием сладких и сочных фруктов, где солнце ласкает кожу. Но каждое его стремление к свободе оборачивалось разочарованием: его ловили и возвращали в стены казенного дома. В среде, где все были так же лишены семейного тепла, ему было трудно постичь тонкости семейных уз. Детский дом давал кров и пищу, но истинное понимание семьи приходит только через личный опыт. Поэтому обвинять его в ошибках, совершенных в браке и отцовстве, без учета его прошлого, было бы несправедливо.

Еще в молодости отец освоил профессию тракториста. В те годы это было почетное ремесло, несмотря на всю его тяжесть и грязь. Но мой отец был не только работягой, но и человеком творческим — да, такие встречаются и среди рабочих. У него был красивый, почти идеальный почерк. Особенно выделялись заглавные буквы, напоминающие старославянские узоры с завитками. Я была очарована его письмом и старалась подражать ему. Почерк мамы, напротив, был совершенно иным — крупным и размашистым. Со временем мой почерк стал похож на мамин, как и моя внешность.

Отец обладал не только красивым почерком, но и талантом художника. Любое изображение он мог воспроизвести с поразительной точностью. Помню, как он брал книгу по тракторам и рисовал для нас. Его копии были точными и безупречными в деталях. Наверное, поэтому именно он, а не мама, был моим помощником по черчению. Он терпеливо объяснял, почему одна линия должна быть жирной, а другая — тонкой, и как это важно. А еще учил писать описание чертежа красивым, аккуратным шрифтом.

— Галя, буквы не должны быть такими угловатыми, — объяснял он, наблюдая за моей работой.

Я старалась, переделывала.

— Нет, и не такими уж круглыми. Смотри, Галчонок, вот так! — Он бережно брал мой карандаш и выводил идеальные буквы.

И я училась, и у меня получалось. Мои чертежи всегда были на «отлично», и это целиком его заслуга.

Позже отец научил меня рисовать простым карандашом, показывая, как правильно наносить штрихи, чтобы стекло выглядело стеклом, а тень — тенью. Мне очень нравилось рисовать и проводить время вместе с ним. Но, к сожалению, эти навыки не получили дальнейшего развития. Возможно, у отца просто не хватало времени на продолжение занятий или же я сама увлеклась чем-то другим.

Еще одним пристрастием отца была любительская фотосъемка, к которой он привлек и меня. Вероятно, я все же была его любимицей или же просто старательной и заинтересованной ученицей.

Мы вдвоем сидели в темной комнате, предназначенной для печати фотографий. Окно было завешено шерстяным одеялом, и ни один луч света не проникал внутрь. Единственным источником освещения служила специальная красная лампа, которая придавала нашим действиям особую таинственность. В этой закрытой от посторонних глаз комнате начиналось настоящее волшебство.

На столе стояли фотоувеличитель и ванночки с разными химическими реактивами: фиксажем, проявителем и промывочным раствором. Было увлекательно наблюдать, как на белой бумаге постепенно проявляется изображение — разве это не настоящее чудо?

Когда фотографии были отпечатаны, их нужно было высушить. Для этого я прикрепляла их к зеркальным пластинам и прикатывала валиком. Под действием высокой температуры они высыхали и приобретали глянцевый блеск. Затем я аккуратно обрезала фотографии на специальном резаке — края получались фигурными и очень красивыми. Вот где настоящая сказка! Вот где настоящее удовольствие!

Заметив мой растущий интерес к фотографии, отец подарил мне свой старенький «Зенит». Он хотел, чтобы я тоже попробовала себя в этом искусстве. Помню, как однажды, в ясный зимний день, я отправилась на лыжах исследовать окрестности, а через плечо висел тот самый папин фотоаппарат. Это было одно из самых счастливых мгновений в моей жизни. По-настоящему счастливых.

Однако мама не одобряла отцовского увлечения фотографией, и мы, дети, знали причину. Однажды она показала нам его снимки — непристойные кадры, переснятые с непристойных журналов. Отец, если и занимался подобным, то тщательно скрывал это от нас. Мама же решила все нам открыть.

— Видите, какой ваш отец? Вот он — развратник, чем занимается, — говорила она, тыкая нам под нос его фотографии.

Мы отворачивались, испытывая глубокое отвращение к увиденному. Зачем она это делала? Зачем показывала нам подобное? Это было противно и гадко. Мы были детьми, и нам не следовало видеть или знать этого.

Тем не менее мне было жаль отца. В нем было столько талантов, но ни один из них не был реализован.

Мечта стать учителем жила во мне с детства. Даже на летних каникулах я играла в школу и с восторгом представляла, как стою перед классом и учу детей. Но для полноценной игры мне не хватало двух вещей: уединенного места и школьной доски. А где взять такую доску? Я обратилась за помощью к маме, но она только что вернулась с работы, уставшая после двух тяжелых смен у станков, и ей был нужен отдых, а не мои детские затеи.

— Галя, ты видишь, я устала. Придумай сама что-нибудь, — ответила она.

Я была в отчаянии и изо всех сил сдерживалась, чтобы не дать слезам вырваться наружу. Именно в этот момент, когда я сидела, сгорбившись, на ступенях нашего старого деревянного крыльца, меня увидел отец.

— Что случилось? Почему грустим? — спросил он.

— Мне нужна школьная доска, а я не знаю, как и из чего ее сделать. А маме некогда, — ответила я отцу.

— И это все? Делов-то. Пошли со мной.

Мы отправились в сарай, где он нашел для меня фанеру и выпилил небольшой прямоугольный кусок, который вполне подходил для доски средних размеров. Затем он протянул мне коричневую краску, оставшуюся после покраски пола в квартире, и кисть.

— Остальное, думаю, сделаешь сама, — сказал он. — Только кисть потом не забудь замочить в растворителе, это важно. Сарай в твоем полном распоряжении. — Отец оставил мне ключи и отправился на обед.

Покрасив фанеру, я подождала, пока она высохнет, и оборудовала класс прямо в сарае. Принесла учебники, указку, мел для доски и начала урок для виртуальных учеников.

— Здравствуйте, дети! Садитесь. Сегодня у нас урок русского языка, и мы будем писать диктант. Закрываем учебники и открываем тетради, — произносила я, в точности копируя интонации настоящего учителя.

Так я могла играть целый день и чувствовать себя абсолютно счастливой, а мое сердце переполняла благодарность к отцу.

Мать

Наиболее сложные отношения в моей жизни сложились с матерью. Парадоксально, но, несмотря на то что я всегда старалась ее защитить, мы никак не могли найти общий язык. С каждым годом эта пропасть между нами лишь росла.

Кто же виноват? Вопрос ответственности в таких ситуациях всегда вызывает размышления. Я убеждена, что в любых отношениях участвуют двое, а значит, ответственность лежит на обоих. Это касается и моих отношений с отцом, и моих с матерью, и даже отношений моих родителей друг с другом. Несправедливо возлагать всю вину на одного человека.

Почему мои отношения с мамой стали портиться? Возможно, я выросла и начала видеть родителей иначе. Может, я стала осознавать, что не во всех грехах виноват только отец? Я не могу точно вспомнить, с чего началось ухудшение наших отношений с матерью, но я все чаще стала вставать на сторону отца, что не нравилось маме. Наши сложные отношения росли как снежный ком, пущенный с горы. Ей было неприятно видеть меня с отцом, видеть, как мы разговариваем или что-то обсуждаем. Она считала, что мы плетем заговор против нее. Как же это глупо — так думать об отношениях дочери и отца!

Я никак не могла найти общий язык с мамой и чувствовала себя потерянной в отношениях с ней, не зная, чего она на самом деле хочет. Мне было так важно ей угодить, чтобы она спросила, как мои дела, все ли хорошо. Я просто хотела, чтобы она меня любила.

Помню, как мама говорила мне:

— Мать для дочери — самый близкий друг. Можешь делиться со мной своими сокровенными мыслями, задавать любые вопросы.

После этих слов я чувствовала себя счастливой. Я искренне верила, что мама — мой лучший друг, что ей можно доверить все свои девичьи секреты и тайны, поделиться самым сокровенным. Какая же я была наивная и доверчивая! Ведь уже на следующий день ее отношение могло кардинально измениться:

— Ты вообще должна ко мне обращаться на «вы», как в старые добрые времена. Это проявление уважения и почитания.

В моей детской голове никак не укладывалось это противоречие. Обращение на «вы» к матери означало, что она не друг, а скорее хозяйка и госпожа. Это, в свою очередь, заставляло меня держать свои тайны при себе. Полностью замкнувшись, я осталась наедине со своими мыслями, проблемами и переживаниями. Я понимала: с мамой делиться секретами рискованно. Стоило ей лишь изменить настроение, как мои тайны могли стать достоянием общественности и обернуться против меня. А ведь так хотелось, чтобы меня понимали, чтобы можно было поговорить с кем-то о своих проблемах! Сестра для таких отношений не подходила — здесь нужен был именно мамин совет. Как же мне не хватало ее любви и участия в моей жизни!

Один случай, связанный с мамой, до сих пор вызывает у меня сильные эмоции. Пишу эти строки, и слезы снова застилают глаза.

К тому времени я уже окончила училище и работала в ателье. Моя смена была утренней, поэтому домой я вернулась после трех часов дня. Отца дома не оказалось, а мама принимала гостей — своих подруг с завода. В гостиной был накрыт стол: на нем стояли чашки с чаем и корзина с выпечкой. Женщины оживленно общались, смеялись и шутили. Мама выглядела очень счастливой и пребывала в отличном настроении.

В то время мы с мамой несколько дней были в ссоре и не разговаривали. Когда я вошла в комнату, я лишь сухо поздоровалась со всеми, кто там находился.

— А! Вот и Галочка пришла! — мама встретила меня с неожиданной, почти приветливой улыбкой.

Ее ласковое обращение удивило меня. «Слава Богу, — подумала я, — кажется, все налаживается». Словно тяжелый камень упал с души. Невозможно было больше жить под одной крышей, храня невысказанную обиду. Это молчание меня просто убивало, я чувствовала себя ужасно неловко.