Отряд «Красное возмездие». Враг внутри

1

Складывать хлопушку из бумаги Григория научил старший брат. В сильных, покрытых мозолями руках десантника двойной листик в клеточку выглядел странно маленьким, как будто его выдрали из карманной записной книжки, а не из тетради по математике. Виталий ловко сложил лист и провёл по сгибу заскорузлым ногтем большого пальца.

– Запоминай схему, в школе пригодится, – произнёс юноша, бросая на младшего брата наигранно-строгий взгляд. – Два раза показывать не буду!

Гриша кивнул, заинтригованный. Вообще-то, он спросил у Виталия про парашюты, но тот, по своему обыкновению, решил начать издалека.

Григорий Дубинин, ученик седьмого класса одной из средних школ города Москвы, бредил самолётами, дирижаблями и, само собой, прыжками с парашютом. Он мечтал стать бойцом ВДВ, как старший брат. Ему было интересно всё – как проходит служба, как десантники тренируются, как отдыхают и что, к примеру, едят на завтрак. Чаще всего Виталий говорил как есть, иногда рассказывал какую-нибудь интересную историю, а бывало, что и отмалчивался: «Болтун – находка для шпиона! Пойдёшь в армию, сам узнаешь!» Сегодня Гриша спросил, как это, когда над головой раскрывается купол, сшитый из перкали и усиленный капроновыми лентами. Виталий неспешно затянулся «Беломорканалом», отхлебнул из кружки чёрный чай и попросил Гришу принести школьную тетрадь. Точнее, не попросил, а отдал приказ, как младшему по званию. Поскольку Виталий не уточнил, какой предмет его интересует, Гриша принёс тетрадь по математике. В той, что по русскому, красовалась спорная оценка 5/2, полученная за сочинение на тему «Кем я хочу стать, когда вырасту». Пять за содержание, два за грамотность.

Братья Дубинины рано лишились отца – его медаль «За храбрость», полученная вдовой, хранилась в серванте, в металлической банке из-под индийского чая. Иногда, по настроению, Виталий брал на себя роль отца и мог, например, проверить у младшего брата домашнее задание или дневник. Впрочем, сейчас был не тот случай – непроверенная и похудевшая на два листа тетрадь лежала в сторонке, на клеёнчатой скатерти.

– И что это? – спросил Гриша, когда Виталий продемонстрировал ему результат своей работы – плотный треугольник в клеточку. Это был не самолётик, не кораблик и не пароход с двумя трубами – всё, что умел складывать из бумаги младший из двух братьев Дубининых.

– Ты спрашивал, как это, когда над головой раскрывается парашют, – Виталий сохранял серьёзное выражение лица, но его глаза, ярко-синие, как у отца, смеялись, а папироса, словно прилипшая к нижней губе, ходила вниз-вверх, помигивая оранжевым.

– Ну да. А при чём здесь эта штука?

– Встань ровно, – Виталий поднял бумажный треугольник, так, словно это был метательный нож. А потом резко опустил его. Сопротивление воздуха что-то сделало с вырванным из тетради и хитро сложенным листом бумаги. Треугольник раскрылся прямо над ухом Гриши, издав громкий хлопок. От неожиданности парнишка вздрогнул, но не так чтобы сильно. Будущему бойцу ВДВ не пристало пугаться и подпрыгивать, как девчонка.

– Громко? – усмехнулся Виталий, протягивая хлопушку младшему брату.

– Ага!

– А когда раскрывается парашют, это в сотню раз громче. Как будто сам бог хлопнул в ладоши у тебя над головой.

– Бога нет, – сказал Григорий, вертя в руках хлопушку. – Тебе это любой пионер скажет.

Виталий одобрительно хмыкнул и опустился на табуретку. Щёлкнув пальцем по дну картонной коробки, он извлёк оттуда очередную папиросу.

– А можно мне? – спросил Гриша, убирая хлопушку в карман. Он, конечно, пробовал курить, прячась с одноклассниками за котельной, на заднем дворе школы. Но одно дело – затягиваться горьковатым, щекочущим горло дымом тайком, и совсем другое – с разрешения старшего брата.

– Папиросу? – Виталий вскинул бровь. – Ещё чего! Ты же пионер!

Григорий почти решился процитировать хулиганскую песенку, популярную у школьников: «Володеньку Ульянова никто не видел пьяного, а Павлика Морозова с дымящей папиросою. И какой отсюда вывод – нам предельно ясно. Будь умнее, пионер, не пались напрасно!» Но в итоге не стал испытывать терпение старшего брата. Кадетский корпус, военное училище и служба в десантных войсках изменили его, сделав собранным и серьёзным. Возможно, даже чересчур. Во всяком случае, понимать анекдоты и простые школьные шуточки он разучился.

Хотя советская наука осуждала мракобесие, некоторые люди (особенно из тех, что постарше) продолжали верить во всякую чушь. В том числе в предчувствия и знамения. Чего далеко ходить – женщина, родившая на свет Виталия и Гришу, говорила, что за день до того, как почтальон принёс похоронку, ей приснился муж в белой рубахе до пола.

«Глаза у него были как стеклянные пузырьки с чернилами, – рассказывала мать, бледнея. – Он сказал, нам можно говорить, но нельзя встречаться взглядом, потому что он уже не здесь».

Григорий ничего не почувствовал, когда говорил с братом о парашютах и папиросах. Побывка закончилась, и Виталий Дубинин вернулся на фронт. Ему самому и двум десяткам его сослуживцев предстояло десантироваться из дирижабля, когда в баллон попал вражеский снаряд. Поступая на службу, Дубинин-старший подписал согласие, что в случае ранения, несовместимого с жизнью, передаёт свой мозг НИИ «Железный Феликс». Виталий не умер, но и не был жив в привычном смысле этого слова. Его мозг плавал в стальной колбе, а колба была помещена в механическое тело исполинского роста. Он или сражался, или находился в наркотическом полусне, созерцая фильмы и агитационные кинохроники, которые транслировались прямо на глазной нерв. Так выглядела служба в легендарном батальоне имени Дзержинского. Сказать по правде, не так романтично, как об этом пелось в песнях по радио. Григорий гордился братом, ценил его жертву, принесённую Родине, и задавался лишь одним вопросом: помнил ли тот ощущение хлопка божественных ладоней над головой?..

Григорий Дубинин – бывший школьник, бывший кадет, а теперь и бывший десантник двадцати пяти лет – размышлял об этом, сидя на стуле у окна. Его костыли стояли тут же, прислонённые к широкому, покрашенному синей краской подоконнику. Двойная рама была приоткрыта, и молодой человек старался выдыхать дым наружу, после каждой затяжки помахивая свёрнутой газетой. Курить в стенах госпиталя строго запрещалось, но когда и кого это останавливало?

Палата, где Григорий провёл три последних месяца, располагалась на третьем этаже. Внизу, по унылому больничному двору, медленно прогуливались пациенты – по большей части военные, которые угодили сюда после ранений разной степени тяжести. Кто-то ковылял на ходунках, кто-то просто сидел на лавочке, набросив на серую больничную пижаму пальто или солдатскую камуфляжную куртку. Осень вступала в свои права, и каждый новый день был прохладней предыдущего.

Дверь открылась, и в палате возникла тётя Поля. Всплеснув руками, она поспешила к нарушителю, который уже успел избавиться от окурка, неуловимым жестом фокусника выкинув его в окно.

– Дубинин, ты что же здесь такое устроил?! – санитарка с грозным видом шаркала по вытертому линолеуму, прямиком к набедокурившему пациенту. Тёте Поле было под семьдесят, но возраст (равно как и маленький рост) не мешал ей оставаться грозой отделения. – Тут у нас лежачие, разве не понятно?! А если кому из них от дыма поплохеет? Кто тогда отвечать станет?! Пушкин?!

– Да я всего разок затянулся, – пробормотал Григорий. Он бы мог сказать, что лично делился с половиной этих лежачих папиросами, а после помогал замести следы «преступления». А сослуживцу Кирюхе, который лежал, закованный в гипс от пальцев ног и до шеи, подносил раскуренный «Беломорканал» прямо ко рту.

– Я свидетель, он всего разок… ну, может, пару раз, – послышалось с койки, оборудованной противовесами и растяжками. Это подал голос Кирюха, несмотря на четырнадцать переломов, не терявший чувства юмора.

– Сплошные свидетели, мать вашу, – тётя Поля рывком распахнула окно, так что стёкла в деревянных рамах задребезжали, схватила с подоконника газету и принялась махать ею, выгоняя наружу едкий дым. – Ты-то уже ходишь, вот и топай курить на улицу!

Тётя Поля была права. Григорию ничего не мешало спуститься на первый этаж, выйти во двор и там покурить – благо в здании военного госпиталя, где его ногу буквально собрали по кусочкам, имелся паровой лифт. Но всё, на что сейчас хватало Григория, – сидеть на табурете у окна. Это, впрочем, был прогресс – вчера он весь день неподвижно пролежал на койке, глядя в белый потолок. Незадолго до этого доктор Мамуч оглы, который оперировал Григория, наконец перестал ходить вокруг да около и прямо сказал, что о ВДВ его пациенту можно забыть.

– Гриша, ну ты серьёзно? – Ахмед Мамуч оглы буквально год или два как окончил мед и ещё не успел обзавестись «панцирем», свойственным докторам постарше. Сообщая пациенту неприятные новости, он явно чувствовал себя не в своей тарелке. – Какие прыжки с парашютом? Ты едва восстановился. А нам, между прочим, предстоит вытаскивать пластины из твоей ноги. Это ещё одна нешуточная операция и ещё один период восстановления. Нога не будет такой, как прежде. Прими это уже.

– И чем я должен заняться? – спросил Григорий, прекрасно понимая, что глупо обращать этот вопрос к хирургу, который и так сделал всё возможное, спасая его ногу. – Идти в школу работать учителем ОБЖ?

– А что, тоже полезная профессия, – пожал плечами доктор. – Кто ещё справится с этим лучше, чем бывший вэдэвэшник?

И вот это самое «бывший вэдэвэшник» оказалось соломинкой, сломавшей хребет верблюду. После разговора с хирургом Григорий ощущал странную пустоту в груди. Казалось, напротив сердца повисла липкая, холодная пиявка, которая уже второй день сосала из него нечто менее осязаемое, чем кровь, но столь же важное. Григорий чувствовал – когда эта тварь закончит пировать, от него останется лишь искалеченная, ни на что не годная оболочка.

Металлических пластин в правой ноге Григория хватило бы, чтобы изготовить приличный набор шампуров для шашлыка – доктор Мамуч оглы шутил, что так они и поступят, когда всё это закончится. Кто-то другой на месте Григория со страхом и тревогой думал бы о повторной операции, но его беспокоило то, что будет после. Малоприятная перспектива в двадцать пять лет пополнить ряды ветеранов, неспособных к военной службе. Со школьной скамьи он ясно видел своё будущее, а теперь впереди маячил только лишь серый туман неопределённости. И вот это было действительно страшно. Впрочем, оставалась Нина. Мысль о ней заставила-таки Григория подняться с табурета и взять костыли.

– Вот-вот, – напутствовала его санитарка. – Шагай на улицу!

Потолки в госпитале были высокими, а коридоры гулкими. Тесла-фонари – толстостенные стеклянные колбы, в которых горели яркие вольфрамовые нити, – освещали помещения тёплым, слегка янтарным светом. Они же издавали низкое басовитое гудение, почти неслышимое днём. Сейчас, за полтора часа до обеда, в коридоре царило оживление – хлопали двери палат, мелькали белые халаты медсестёр, брели куда-то пациенты, способные передвигаться самостоятельно. Молодая санитарка в красном платке, повязанном на комсомольский манер, катила громыхающую тележку с больничными суднами. Наступило время посещений, и, шагая к лифту, Григорий то и дело встречал мужчин и женщин в застиранных больничных халатах, надетых поверх гражданского. Большинство несли сетчатые авоськи с кефиром, фруктами и прочими разрешёнными гостинцами. Ближе к лифту Григорий заметил заплаканную молодую женщину. Она держала за руку мальчика лет шести, а тот сжимал в кулачке несколько оранжевых бархатцев, явно сорванных на каком-то газоне.

– А доктора сделают папе механическую руку? – спросил мальчишка, запрокидывая голову и устремляя на мать испытующий взгляд.

– Конечно, сделают, – ответила та.

– А она будет сильнее настоящей?

Мать и сын зашли в палату, и Григорий не услышал продолжения разговора. Но не сомневался, что парнишка получил утвердительный ответ. Не факт, что правдивый, но утвердительный. Григорий Дубинин – гора крепких мускулов, затянутая в больничную пижаму и поставленная на костыли, – двинулся дальше.

– Свинья ты эгоистичная, Гриша, – проворчал он, когда из-за двери послышался приглушённый створкой радостный вопль «Папка!». Укол стыда оказался внезапно сильным.

Кому-то здесь досталось сильнее, чем ему. Чёрт, да здесь многим досталось в разы сильнее! Кто-то оставил на фронте конечности, кого-то парализовало, а кого-то контузило так, что мозги превратились в подобие яблочного пюре. И, если по-честному, надеяться на киберимпланты мог разве что наивный шестилетний пацан. Дело даже не в том, что в московском военном госпитале номер четыре не имелось отделения кибертрансплантологии. Каждый успешный случай создания киборга становился очередной победой советской науки… и поводом неделю трезвонить об этом во всех газетах, как трезвонили о том участковом, который был ранен, пережил клиническую смерть и стараниями хирургов превратился в пугающий гибрид человека и машины. Теперь дядя Стёпа-милиционер, как прозвали его газеты, считался гордостью НКВД и регулярно мелькал по телевизору.

Поставить создание киборгов на поток удалось только НИИ «Железный Феликс». Но они брали от человека лишь мозг, а тело (врачи тактично называли это «биологическими отходами») отправлялось в печь. Григорий не понимал, почему дать человеку механическое тело проще, чем, например, железную руку или ногу. Но, с другой стороны, вопросами киборгостроения занимались лучшие советские академики, которые наверняка могли часами рассуждать о слиянии живого организма с машиной. А бывший вэдэвэшник Дубинин по биологии в школе не получал ничего выше трояка…

– Чего ты там бормочешь?

Григорий оглянулся и увидел Ивана Беляева. Танкист, раненный в боях за Аляску, он уверенно шёл на поправку и вскоре должен был покинуть госпиталь.

– Да так, мысли вслух, – отозвался Григорий, – размышлял о кибертрансплантот… тат… тьфу, язык сломаешь!

– Кибертрансплантологии, – подсказал Беляев.

Тем, кого военкомат определил в танковые войска, приходилось много времени проводить в чреве тесной машины. Поэтому туда отбирали ловких и проворных бойцов ростом не выше ста семидесяти сантиметров. Но, похоже, язык у Беляева был ещё проворней, чем его хозяин, – по крайней мере, в столовой этот славный защитник Аляски не замолкал ни на секунду. Он щедро потчевал соседей по столу анекдотами, байками и просто новостями, почерпнутыми из радио и газет. Григорий не мог понять, когда Беляев успевал закидывать в себя больничную еду, при таком-то помеле вместо языка, и в глубине души радовался, что лежит в относительно тихой палате.

– На прогулку?

– На двор, подымить.

– Ага, ну, я тоже, – Беляев слегка замедлил шаг, подстраиваясь под темп Григория. – Что, железную ногу захотел?

– Было бы неплохо.

– Да тебе ж вроде собственную подлатали, или как?

Григорий лишь поморщился. Он предпочёл бы покурить в одиночестве, но Беляев имел привычку прилипать к собеседнику, как банный лист к заднице.

До лифта оставалось несколько шагов, когда из шахты донеслось шипение горячего пара, приводившего в движение подъёмный механизм, и стальные двери разъехались. Из кабины появилась пустая каталка, которую толкали двое санитаров, следом потянулись пациенты. Дубинин и Беляев пропустили тех, кто возвращался в палаты с прогулки или после процедур, и сами зашли в кабину. В углу притулился робот-лифтёр, похожий на медную тумбу с круглой головой, на которой красовалась фуражка. Робот не имел ни рук, ни ног и, по сути, являлся частью лифта.

– Любезный, на первый этаж, пожалуйста, – сказал Беляев.

– Первый этаж, – донеслось изо «рта» робота – хрипловатого динамика, закрытого точно такой же, горчичного цвета, тканью, что закрывала динамики в радиоприёмниках. – Будьте осторожны, двери лифта закрываются.

– Ты со всеми роботами так расшаркиваешься? – полюбопытствовал Григорий, когда створки с лязгом захлопнулись и кабина медленно поползла вниз.

– Ну, доброе слово и кошке приятно, – усмехнулся Беляев. – А тут хоть искусственный, но всё же интеллект!

Григорий подозревал, что интеллекта в лифтёре со спичечную головку. То ли дело роботы, которые использовались на заводах, на стройках или тем более на фронте!

– Один мой школьный приятель работает в «Пролетарском транспортире», – доверительным тоном сообщил Беляев. При этом он слегка понизил голос и наклонился к собеседнику так, словно медный лифтёр мог их подслушать. – Это НИИ, который проектирует роботов. Может, слышал?

Григорий отрицательно покачал головой. В Москве работали десятки, если не сотни НИИ, и каждый что-то там проектировал. Большинство этих учреждений, само собой, являлись совершенно засекреченными.

– Так вот, этот мой товарищ работает в «Транспортире» ведущим инженером. И знаешь, что он говорит по этому поводу?

Григорий лишь пожал плечами.

– Что наши учёные сами не понимают, что такое искусственный интеллект, откуда он взялся и как работает.

– Это как так? – Григорий удивлённо посмотрел на Беляева.

– А вот так! Ты же помнишь, как это началось? Как машины начали проявлять признаки разума?

– Это давно было, я ещё в школе учился. В «Юном технике» писали, что микросхемы стали достаточно сложными и в них зародилась эта, как её… искра разума.

– Ага, и что это процесс, аналогичный эволюции человеческого мозга, – закивал Беляев. – Вот только это ничего не объясняет!

– По-моему, прекрасно объясняет, – возразил Григорий.

– А вот и нет! Штука в том, что учёные не могут толком объяснить, что такое искусственный интеллект. Кто-то говорит, электронный мозг не отличается от нашего, потому что и там и там всё держится на электрических импульсах. Другие считают, что машины каким-то загадочным, непонятным науке образом научились имитировать разумное поведение. Ведь микросхемы – это всего лишь куча транзисторов и проводов!

– Ну и что? А мозг – это всего лишь шматок нервных клеток.

– Да, но мозг – это всё-таки мозг, – Беляев состроил многозначительную мину. – А микросхему, способную вместить ИИ, может спаять любой школьник на уроке труда. Короче, история непонятная и запутанная. Тёмная, я бы сказал… Знаешь, тот мой товарищ рассказывал, как они в «Транспортире» целый год проектировали банного робота. Ну, типа Мойдодыра на основе ИИ. А в итоге опытный образец решил, что кипятить воду для бани ему неинтересно и что ему нужно на фронт, воевать. И, никого не спросив, отправился в военкомат, записываться добровольцем. Представляю выражение лица военкома, когда к нему завалился самоходный умывальник!

– Да читал я об этом, – отмахнулся Григорий. – В «Крокодиле» недавно писали. Мол, даже умывальник записался в добровольцы, пока некоторые просиживают штаны в тылу.

– Ну а что, правильно написали, – пожал плечами Беляев. – У меня вот бронь была, как у работника оборонного завода. Но я всё равно добровольцем пошёл.

Кабина дёрнулась, двери лифта с шипением распахнулись, и робот пробубнил: «Первый этаж». Дубинин и Беляев миновали выложенный мраморной плиткой и украшенный бюстом Ленина вестибюль, оставили позади регистратуру, возле которой толпились посетители, и вышли во двор.

Над городом висел густой смог, в осеннем воздухе чувствовался запах дыма. Москва – неустанно бьющееся сердце огромной страны – ощетинилась тысячами кирпичных труб, из которых валил густой чёрный дым. Здесь всё работало на силе пара – метро, станки фабрик и заводов, автомобили, дирижабли и пароходы. Бессчётное количество стальных печей пожирали тонны угля, котельные день и ночь коптили небо, и машины давали тепло, электричество, крутили колёса и шестерни.

– Вон, смотри, там свободная лавочка, – сказал Беляев. – Давай сядем, пока никто не занял.

Приятели двинулись по усыпанной жёлтыми листьями дорожке, мимо клумб с привядшими цветами и алебастровой девушки с веслом. Изначально белая, статуя слегка потемнела от сажи, которая годами сыпалась на город, въедаясь в кирпич и камень, покрывая жирной плёнкой металл и стекло. По мнению Григория – невеликая плата за технический прогресс.

Когда он задумывался, чего советский народ добился за годы, минувшие со дня революции, в груди у него поднималось странное волнение. Мальчишкой он с таким же трепетом смотрел на первые эскадры дирижаблей «Заветы Ильича», плывущие над Красной площадью. Буквально за несколько лет советская наука сумела покорить силу раскалённого пара, что позволило создать просто-таки невероятные машины. Юная республика поднялась из тьмы мракобесия и убожества. В грохоте механизмов и дыму заводских труб зародилось новое сильное государство. Так об этом говорили по радио, так писали в газетах. Вдохновляющие кадры об этом показывали по телевизору и в киножурналах, что крутили перед основным сеансом в кино. К сожалению, проклятые капиталисты тоже не дремали, разрабатывая свои машины и запуская в небо свои дирижабли. Но говорить и писать о достижениях иностранной науки у нас было как-то не принято…

Танкист и десантник опустились на лавочку. Григорий поставил рядом костыли и, слегка поморщившись, вытянул раненую ногу.

– Как вообще выздоровление? Движется? – поинтересовался Беляев, раскуривая папиросу.

– Так… движется потихоньку.

– А чего такой кислый?

Говорить об этом не хотелось, от слова «совсем». Однако Григорий выдохнул облачко дыма и ровным голосом произнёс:

– Вчера доктор посоветовал мне забыть о прыжках с парашютом. Одним словом, прощай ВДВ.

– Хреново… – Беляев, явно не ожидавший, что беседа вывернет в такое русло, поёрзал на лавочке. – Слушай, ну а другие войска?