– В танкисты тебя не возьмут, ты слишком здоровый, в люк не протиснешься. А вот в артиллерию или пехоту – с руками и… – Беляев осёкся и, смущённо кашлянув, закончил: – Я хотел сказать, с твоим боевым опытом тебя куда угодно возьмут.

Некоторое время приятели молчали. Григорий, никогда прежде не видевший, чтобы Беляев сидел с закрытым ртом дольше трёх секунд, отдал должное его усилиям. Налетевший порыв ветра взметнул пожухлые листья и протащил мимо обронённую кем-то газету. «Новая советская боевая машина «Механический вождь». Буржуи в ужасе!» – успел прочитать Григорий заголовок передовицы.

– Да и мало ли, что там говорят доктора, – сказал Беляев, нарушив-таки тишину. – Сейчас физиотерапия чудеса творит. Говорят, машины скоро мёртвых на ноги поднимать начнут.

– Ага, щас.

– Я слышал, скоро Ильича воскресить собираются. При помощи молнии. Сам Никола Тесла над этим работает!

Григорий фыркнул.

– Зря смеёшься! Ты думаешь, почему Ленина в Мавзолее держат?

– Чтобы увековечить память о вожде мирового пролетариата.

– Ага, как же! Ждут, когда Тесла закончит свои машины изобретать. А потом как жахнет молнией! И наш великий Ленин, – голос Беляева слегка дрогнул от нахлынувших эмоций, – опять вернётся к нам!

На втором этаже госпиталя действительно находилось отделение физиотерапии. Аппараты, которые там стояли, были созданы по чертежам Николы Теслы, уже несколько лет как советского гражданина. Они лечили пациентов электрическим током и магнитными полями. Многим после курса таких процедур действительно становилось лучше. Но Григорий не сомневался, что слухи про воскрешение Ленина так и останутся слухами. Просто советским людям очень хотелось в это верить.

– Мне физиотерапия противопоказана, – мрачным тоном произнёс Григорий.

– Это ещё почему? – удивился Беляев.

– У меня в ноге железные пластины. Пока их не уберут, никакого электричества и магнитов.

– Ну а когда…

В конце дорожки возникла знакомая долговязая фигура, и Григорий поднял руку, жестом обрывая болтливого танкиста. Вообще-то он рассчитывал на визит Нины, но из-за девушки с веслом возник её младший брат, Юрка. Студент-физик, он был тощим, сутулым и носил очки с толстыми линзами. При каждой встрече Григорий обещал, что однажды сделает из него человека, но пока дальше совместного похода в магазин «Спорттовары» и покупки гантелей дело не пошло.

Юрка подошёл ближе и остановился в двух шагах от лавочки. Вид у него был растерянный.

– Здоров! – произнёс Григорий.

– Привет…

– Ты что, один? А Нина где?

Вообще-то Юрка лишь однажды пришёл проведать Григория, и то скорее из вежливости. Нина поначалу появлялась каждый день, приносила еду и проводила у койки жениха по несколько часов. Потом они стали видеться реже. Складывалось ощущение, что её утомляет пребывание в госпитале, а конца-края всему этому видно не было. Нина ссылалась на общественную деятельность – в прошлом школьная староста и активистка, теперь она продвигалась по комсомольской линии. Григорий хотел верить, что причина действительно в её занятости.

– Нина, – Юрка покосился на Беляева, – она приехала. Но потом сказала, что не сможет зайти. Попросила меня.

– Чего? – нахмурился Григорий.

Студент снова бросил короткий взгляд на Беляева и, переминаясь с ноги на ногу, произнёс:

– Гриша, понимаешь, тут такое дело…

– Чего ты мямлишь?! – в груди у Григория что-то болезненно сжалось. Он не верил в шестое чувство, но в тот момент, когда из-за алебастровой скульптуры возник брат Нины, уже знал, чем закончится этот разговор. – Говори!

– Нина уезжает, – выдохнул Юрка.

– Куда?

– В Ялту. Её послали на студенческую конференцию по научному атеизму.

– И что? – Григорий невольно удивился спокойствию, которое прозвучало в его голосе. – Она всё время ездит на какие-то конференции.

– Её берут на работу в ЦК комсомола. Эта конференция – шанс, которого она ждала… понимаешь, руководство возлагает на Нину большие надежды и…

– И?

– Она больше не придёт, – произнёс человек, которого Григорий уже привык считать своим шурином.

Повисла пауза. Только и было слышно, как ёрзает на одном месте Беляев. Казалось, он задался целью отполировать седалищем треклятую лавочку.

– Я говорил ей, что это неправильно, – казалось, Юрка выдавливает из себя каждое слово. – Ей следовало самой поговорить с тобой, но мне кажется, она…

– Струсила, – подытожил Григорий.

– Ну… да.

Возникла ещё одна неловкая пауза.

– Юра, ты иди, – бесцветным, но по-прежнему спокойным голосом произнёс Григорий. – Я всё понял.

– Нине что-нибудь передать?

«Передай ей, пусть катится к чёрту», – вот что хотелось сказать Григорию. Однако он сумел сдержаться и лишь покачал головой.

– Тогда я пойду. Гриш, ты это… выздоравливай. Я на днях загляну, может, в шахматы сыграем, как раньше…

Брат Нины скрылся за алебастровой фигурой. Вид у него был как у солдата, бегущего с поля боя. Беляев уже набрал воздуха в грудь, но так ничего и не сказал – взгляд Григория заставил его сдуться. Бывший десантник взял костыли, тяжело поднялся с лавочки и побрёл в сторону больничного корпуса. Труба котельной, расположенной на территории госпиталя, выплюнула в небо очередной траурный шлейф. Снизу он выглядел как росчерк угля на серой штукатурке. На головы больным и медперсоналу посыпалась чёрная сажа, такая мелкая, что её почти не было видно.

2

Обычно па́рное постукивание колёс на стыках рельсов, похожее на биение гигантского механического сердца, успокаивало Аню. Но только не в этот раз. Ближе к Москве громыхание поезда стало просто-таки невыносимым, оно давило на уши, как давит холодная морская вода на барабанные перепонки ныряльщика. Всё, что оставалось Ане, – ворочаться на верхней полке, сминая простыни, и бессильно скрежетать зубами. Лязгающий, трясущийся и вибрирующий поезд представлялся ей гигантской стальной змеёй, которая питалась человечиной. На первое у этой твари были мужики в растянутых трениках, на второе – тётки с баулами и сопливыми детьми, а на закуску – одна юная биатлонистка-неудачница.

Аня всё ждала, когда виски перестанут пульсировать, и реальность, словно расколотая на части, соберётся воедино, но с приходом сумерек стало только хуже. Казалось, Тесла-фонари на потолке, дававшие неверный желтоватый свет, что-то делали с плацкартным вагоном. Изменяли его, превращали в обрывок горячечного сновидения, несущийся по рельсам.

– Шах, – донеслось снизу.

– Ладно, шах так шах… закрываюсь офицером.

Аня слушала это весь день. Соседи снизу либо играли в шахматы, либо ели, причём неспешно и со вкусом. Аромат жареной курицы, свежего лука и варёной картошки с укропом поднимался вверх и висел под потолком, делая неподвижный воздух совершенно непригодным для дыхания. От запаха провизии девушку тошнило, как и от мысли о нетронутой пачке печенья, что лежала в её рюкзаке вместе с пригоршней ирисок. Последний раз она ела ещё в Тюмени, но тошнило её не из-за пирожка, купленного на вокзале. Аппетит Аня Фурманова потеряла из-за неудачи на спартакиаде. Как спортсменке, претендующей на участие в Олимпиаде, ей приходилось держать режим и считать калории. Но как заниматься этим, когда вид и запах еды вызывает рвотный рефлекс? Аня хорошо знала эти симптомы – головную боль, пульсацию в висках, тошноту. Она в очередной раз приближалась к пропасти, из которой веяло холодом и… безумием. Чёртова спартакиада в Тюмени грозила закончиться очередной потерей контроля. ОНО просыпалось.

Из конца вагона донёсся ровный механический голос:

– Москва через тридцать минут.

В газетах писали, рабочий человек совершил две великие революции – сначала Октябрьскую, потом Техническую. И обе одинаково сильно изменили мир. Роботов становилось всё больше, и люди уже начали привыкать к ним, воспринимать носителей ИИ как что-то само собой разумеющееся. В поездах дальнего следования обязанности проводников-истопников выполняли роботы – техническое новшество, которому едва исполнилось полгода. А вот начальника поезда и машиниста они заменить не могли. До поры до времени, разумеется.

Услышав слегка дребезжащий, лишённый человеческих интонаций голос, Аня спрыгнула со своей полки. Прежде чем проводник – невысокого роста робот, одетый в серую униформу железнодорожника, – прошёл половину вагона, она уже успела надеть спортивную куртку и закинуть за спину рюкзак. Подтянув лямки, девушка достала с багажной полки кожаный футляр с винтовкой и брезентовый чехол, в котором хранились лыжи. Аня хотела поскорее очутиться на свежем воздухе. Пусть это не могло ускорить прибытие поезда, она всё равно торопилась и зацепила футляром шахматную доску. Фигуры качнулись, но устояли.

– Извините, – пробормотала Аня.

– Ого, Михалыч! – произнёс один из шахматистов. – С нами тут, оказывается, снайпер ехал. А мы и не знали!

– Это спортивная винтовка, – сказала девушка, забрасывая футляр за плечо.

– Лыжи, винтовка… Соревнования военных патрулей, да?

Аня бросила взгляд на мужчину. Печально поникшие усы и весёлые, смеющиеся глаза плохо уживались на его лице – казалось, кто-то ради шутки взял фотографии двух непохожих людей, разрезал их по горизонтали, а потом склеил.

– Да. Биатлон.

– И как прошло? – шахматист подмигнул. – Золото в кармане?

– Бронза, – нехотя выдавила Аня и начала продвигаться к тамбуру.

– Ну, бронзу тоже заслужить надо, – послышалось за спиной. – А на Олимпиаду собираешься?

Длинный чехол с лыжами задевал кого-то, цеплялся за чемоданы других пассажиров, но Аня почти не замечала этого.

– Эй, гражданочка, а поосторожнее можно?

Молодая биатлонистка даже не оглянулась. Робот мелкими шагами семенил по проходу, повторяя «Москва через двадцать восемь минут». Протискиваясь мимо него, Аня увидела на стальной голове шильдик «Сибирьвагонстроймаш». За окнами поезда то и дело мелькали яркие электрические огни, и один такой отразился в начищенной до блеска пластине. Полоснувший по глазам отблеск вызвал очередную вспышку головной боли. Аня пулей вылетела из салона и остановилась у закрытой металлической двери, ведущей в тамбур. Застеленные казённым бельём койки остались позади; справа находились туалет и каморка проводников, слева – зашторенное окно. Стены и потолок по-прежнему давили на неё, в воздухе висел душный запах мазута, но всё же Ане стало немного легче. Не снимая рюкзак, она привалилась к простенку между дверьми и тяжело оперлась на лыжи.

Спрашивая про Олимпиаду, шахматист, сам того не подозревая, надавил на болевую точку. Аня Фурманова готовилась к зимним Олимпийским играм уже три года. Когда она решила, что должна любой ценой попасть в Норвегию и взять золото, ей было шестнадцать лет. Месяц назад Ане исполнилось восемнадцать, и все эти годы она тренировалась как одержимая. Выступить за сборную и принести стране золото – об этом мечтал каждый советский спортсмен. Спортивные обозреватели прямым текстом говорили, что Олимпийские игры – это ещё одно поле боя, ни больше ни меньше. Раз в четыре года воюющие страны заключали перемирие, чтобы одержать над врагом победу иного рода – моральную. Но, сказать по правде, Аня стремилась на игры не только из чувства патриотизма или естественного желания доказать, что советские спортсмены сильнее американских. Она хотела, чтобы мать увидела её фотографии в газетах, прочитала, что биатлонистка Анна Фурманова принесла стране золото. Это не смогло бы изменить того, что случилось восемь лет назад. Ошибку, которую она совершила, не компенсировать золотой медалью, ни одной, ни десятком. Но Аня убедила себя, что, став олимпийской чемпионкой, каким-то волшебным образом заслужит прощение. К тому же вера в это помогала держать в узде ОНО.

ОНО просыпалось, когда Аня была деморализована, огорчена, выбита из колеи. Даже излишек свободного времени мог таить в себе опасность. Спортивный режим, график тренировок, физические нагрузки шли на пользу. Ситуации, как на спартакиаде в Тюмени, – во вред.

Аня стояла в простенке и усталым, слегка расфокусированным взглядом смотрела на зашторенное окно. За ним слева направо проносились яркие электрические огни. Белые занавески покачивались вместе с вагоном и мерцали, как парус, плотную ткань которого трепал морской ветер и кромсал прожектор маяка. Или скорее как простыня – та самая, из детства, взятая из антресоли и растянутая на стене гостиной. Аня помнила, как на пропахшей стиральным порошком и таблетками от моли простыне оживали кадры очередного диафильма. Совсем как на экране в кинотеатре. В коробке из-под отцовской обуви лежало множество круглых жестяных коробочек с плёнками. Там имелись диафильмы про полярников, про пограничников, про Революцию и про Ленина. Но больше всего Аня и Вера Фурмановы любили диафильмы со сказками – «Гуси-лебеди», «Колобок», «Репка», «Маша и Медведь»…

За окном полыхнул яркий фонарь, и занавеска сделалась ослепительно-белой. В этот момент сознание Ани расщепилось надвое, как бревно, в которое вошло сверкающее лезвие топора. Одна часть вместила в себя всё, что составляло суть Анны Фурмановой, восемнадцатилетней комсомолки и биатлонистки, которая собиралась на Олимпиаду в Норвегии, годами успешно скрывая от окружающих своё сумасшествие. У другой части не имелось ни имени, ни пола, ни естественных для человека желаний или потребностей. ОНО с холодным спокойствием ящерицы наблюдало за второй личностью, которой хотелось кричать и кататься по полу от ужаса. Которую стремительно засасывала белизна шторы. Любой пассажир, направлявшийся из тамбура в салон, увидел бы в предбаннике высокую красивую девушку в спортивной куртке с надписью «Олимпийский резерв». Девушку с тяжёлой тёмной косой, упрямыми чертами лица и тонкими бескровными губами, которая сосредоточенно (возможно, слишком сосредоточенно) смотрела на зашторенное окно. И не догадался бы, что сейчас её голова вмещала два разума, схожих не более чем разумы человека и насекомого. Впрочем, Аня Фурманова уже уходила в тень. Место у руля готовилось занять её кошмарное альтер-эго.

– Аня, давай «Репку»! Или «Колобка»!

Голос младшей сестры разом вытеснил протяжный шелест стальных колёс по рельсам и лязг вагонных сцепок.

– Ну А-ань!

– Некогда мне с тобой возиться, – раздражённо отмахнулась Аня Фурманова, ученица шестого класса и спортивная гордость школы. – Мне надо уроки делать.

– Ты не делаешь уроки, ты журнал читаешь, – обиженно надулась Вера.

Это была чистая правда. Аня раздобыла в школьной библиотеке свежий выпуск «Советского спорта» и теперь читала статью про соревнования военных патрулей, из которых, оказывается, вырос целый спорт – биатлон.

Ещё в младших классах Аня твёрдо решила связать свою жизнь со спортом. Вот только одна проблема – не знала, с каким именно. Ей одинаково нравилась лёгкая атлетика, гребля, стрельба из лука, метание копья… За три года Аня сменила несколько секций. Когда она променяла баскетбол на стрельбу из лука, её школьная учительница по физкультуре огорчённо покачала головой и сказала:

– Фурманова, ты способная девочка, у тебя есть потенциал. Но о чём ты вообще думаешь? Тебе надо определиться со спортивной дисциплиной прямо сейчас, иначе упустишь время.

– Но я хочу понять, что мне нравится больше! Да и вообще, зачем торопиться, если можно попробовать и то и другое?

– Затем! – отрезала учительница. – Например, для спортивной гимнастики ты уже слишком старая!

– Ольга Ильинична, мне всего десять! – отмахнулась Аня.

– А в гимнастику берут с шести лет, и даже раньше! Карьера профессионального гимнаста заканчивается лет в двадцать, к твоему сведению!

Ане было всё равно, ведь гимнастика её не интересовала. Однако слова учительницы слегка напугали девочку, а ещё заставили задуматься. Аня мечтала стать профессиональной спортсменкой и не хотела однажды услышать от тренера, что упустила время. Поэтому она и читала «Советский спорт». Листая страницы, вглядываясь в чёрно-белые зернистые фотографии мастеров спорта и чемпионов, она словно ждала знака свыше. Её заинтересовала статья про биатлон. Он совмещал в себе то, что Ане нравилось, – бег (причём на лыжах) и стрельбу.

– Поиграй со мной! – ноющим голоском протянула Вера. – Мне скууучно!

Вере недавно исполнилось пять, и Аня дождаться не могла, когда та, наконец, пойдёт в первый класс. Тогда сёстры Фурмановы будут заниматься в разные смены – младшая в первую, а старшая во вторую – и видеться только вечером, за ужином. В начале февраля садик, в который ходила Вера, закрыли на карантин. Поскольку родители не могли оставить работу, Ане приходилось приглядывать за младшей сестрой, а иногда даже таскать её с собой на тренировки. Вера отвлекала, требовала внимания, и Аня не могла дождаться, когда же это наконец закончится. И каждый раз недобрым словом вспоминала кишечную инфекцию, из-за которой закрыли садик.

– Хорошо, чего ты от меня хочешь? – спросила Аня, откладывая журнал.

– Давай посмотрим сказку! Или несколько!

Фильмоскоп хранился в шкафу вместе с коробкой, забитой диафильмами. Обычно простыню на стену крепил отец, а ручку перемотки крутила мама, и она же вслух читала текст внизу слайдов. Однако включать проектор без родителей не запрещалось.

– Ладно, только чтобы ты отстала, – проворчала Аня, поднимаясь с дивана.

Подготовка заняла минуть десять. Аня сняла со стены две картины – портрет Ленина и «Трёх богатырей» – и на освободившиеся гвозди повесила простыню. После водрузила на табуретку фильмоскоп, отрегулировав его наклон при помощи ножек-винтов.

– Выключай свет! – скомандовала девочка, втыкая штепсель в розетку.

На простыню легло яркое световое пятно, а Вера побежала к выключателю.

В то время, когда на улицах всё чаще встречались шагающие по своим делам роботы, а небо над Москвой бороздили гигантские дирижабли, фильмоскоп мог показаться чем-то очень уж простым и незатейливым. Просто фонарь в металлическом корпусе, оборудованный линзой и парой ручек, чтобы крутить плёнку. И всё равно Ане мерещилось в этом какое-то волшебство – свет в комнате гаснет, и на белой поверхности возникают картинки. Неподвижные (диафильмы и слайды – это вам не кино!), они каким-то непостижимым образом оживали в голове у Ани. И, хотя она никогда не обсуждала это с младшей сестрой, всё же не сомневалась, что Вера ощущала то же самое.

На пол упали две диванные подушки, справа и слева от табуретки.

– Что будем смотреть?

Вера уже копалась в коробке из-под обуви.

– Вот эту! – она протянула Ане жестяную капсулу с диафильмом. На каждой имелась фабричная наклейка с названием, но Вера пока что с трудом читала. Все её любимые диафильмы были помечены соответствующим рисунком. С того, что она протянула сестре, смотрел нарисованный жёлтым фломастером Колобок – круглая рожица с широкой улыбкой и глазами-точками.

– Только ты читай, что там написано, – строгим тоном произнесла Вера. – С выражением, как мама!

– Может, тебе ещё станцевать и на пианино сбацать? – проворчала девочка, заправляя плёнку в лоток проектора.

Аня притворялась, что происходящее ей ни капельки не интересно и что включая «Колобка» она делает сестре одолжение. Однако это было не совсем так. Аня знала, что слайды со сказками – это для малышей, но зрелище по-прежнему завораживало её. А ещё она понимала, что скоро станет старше и это развлечение начнёт казаться ей совсем простым и скучным. Так происходило всегда и со всеми – сегодня ты стоишь с высунутым языком и пытаешься поймать летящую снежинку, а сделав то же самое завтра, вдруг начинаешь осознавать, что ведёшь себя глупо и по-детски. Где-то в глубине души Ане делалось грустно от этой мысли, и, включая фильмоскоп, она пыталась поймать в его луче последние отблески ускользающего волшебства.

– Жили-были старик со старухою… – начала Аня.

– Просит старик: «Испеки, старуха, колобок!» – подхватила Вера, разумеется, знавшая сказку наизусть.

После «Колобка» была «Маша и Медведь», а за ней – «Золотая Антилопа». Когда жадный раджа получил по заслугам, Аня потянула за плёнку, доставая её из фильмоскопа. Та сама собой свернулась в тугой рулончик.

– Всё, хорошего понемножку!

– Ну ещё одну! Ну Ааань! – принялась канючить Вера.

– Нет! Мне ещё уроки делать!

– Опять свой журнал читать будешь, знаю я тебя!.. Давай про волшебного снеговика, и я отстану!

– Это новогодняя сказка, а сейчас конец февраля, – отрезала Аня. – Если нужен снеговик, сделай его сама, не маленькая уже! А меня оставь в покое.

Аня выдернула шнур из розетки, вернула проектор и коробку с фильмами в шкаф, а картины – на стену. Вера, явно не понимавшая и не ценившая хорошее отношение, сидела на полу, насупившись и обхватив руками коленки. Убрав простыню в антресоль, Аня ушла в свою комнату. Она сидела за письменным столом, погрузившись в статью про биатлон, когда ощутила затылком холодный воздух.

Аня посмотрела на часы с кукушкой, висевшие над кроватью. До прихода родителей оставалось ещё около получаса. Мама, работавшая парикмахером, обычно возвращалась домой раньше отца, сварщика по профессии. Но Аня не слышала, чтобы щёлкнул замок и открылась входная дверь. Холодные пальцы сквозняка продолжали гладить затылок, и девочка поднялась из-за стола. Пытаясь понять, откуда дует, она заглянула в прихожую (входная дверь и вправду закрыта), а после – в гостиную. Окно было распахнуто, ледяной ветер трепал лёгкие тюлевые занавески и слегка приподнимал плотные шторы. На широком деревянном подоконнике возвышался небольшой сугроб, который не мог появиться там из-за ветра.

– Вера? – позвала Аня. На полу были разбросаны кубики, лежали куклы и резиновые пупсы, но младшая сестра куда-то запропастилась. – Вера, если ты спряталась, выходи немедленно. Это не смешно!

В квартире царила тишина. Выждав немного, Аня двинулась через комнату, навстречу танцующим тюлевым призракам. Чугунная батарея под окном пыхала жаром, и сугроб на подоконнике быстро таял. На дубовый паркет капало. Чувствуя нарастающий испуг, Аня подошла к окну, приподнялась на цыпочках и глянула вниз. Квартира Фурмановых находилась на шестом этаже. Далеко внизу, на снегу, лежала Вера, похожая на изломанную куклу.

Некоторое время Аня просто смотрела вниз, и в её голове было пусто, как в баллоне дирижабля. А первая же мысль, заполнившая эту звенящую пустоту, придавила девочку, подобно бетонной плите: «Это я сказала ей сделать снеговика».

Аня словно наяву увидела, как всё произошло. За окном имелся небольшой металлический откос, и Вера собрала с него весь снег, до которого смогла дотянуться. Этого ей показалось мало, она потянулась дальше и выпала из окна.

Внизу начали собираться люди, кто-то закричал. Спустя несколько минут приехала машина, милицейский локомобиль, осветивший двор проблесковыми маячками – жутковатой мешаниной красных и синих всполохов, которые метались по квадратному колодцу двора, подобно обезумевшим птицам. Аня продолжала стоять у окна, не замечая ледяного сквозняка, делавшего лицо нечувствительным и словно чужим. А потом чьи-то руки схватили её за плечи и резко развернули. Это была мама, и её лицо под меховой шапкой пугающе перекосилось.

– Что ты натворила?! Что ты натворила?!!

Мать, никогда пальцем не трогавшая дочерей, продолжала бить Аню и после того, как та рухнула на паркет.

«Она собирается меня убить, – осознала девочка, когда носок сапога в очередной раз вонзился ей в рёбра. – Ну и правильно, я заслужила».

Отец возник в гостиной за секунды до того, как Аня потеряла сознание. Прежде чем он сумел оттащить вопящую женщину от дочери, та успела нанести ещё несколько ударов.

3

Проходя мимо ОНО, робот в очередной раз произнёс: «Прибытие через минуту». В его окулярах отразилась девушка с рюкзаком, винтовкой в чехле и лыжами, застывшая без движения.

Не удостоив робота вниманием, ОНО продолжало смотреть на занавеску. Ткань колыхалась, меняя цвет в зависимости от освещения снаружи. Состав мчался по столице, и электрических огней вокруг становилось всё больше. Со стороны могло показаться, что ОНО глубоко задумалось или вовсе уснуло с открытыми глазами. На самом деле его мозг работал эффективнее, чем когда у руля стояла Аня Фурманова. Будь нервы, соединявшие органы чувств с мозгом, медными проводами, они бы наверняка искрились и трещали от напряжения. ОНО ощущало мир острее, чем кто-либо в этом вагоне, а не шевелилось по единственной причине – потому что не видело в этом необходимости. Мышцы время от времени отдыхали, мозг – никогда.

<<1 2 3 >>

На страницу:

Перейти

2 из 3