Синичка. Том 2

Кыштым серьёзно пострадал во время эвакуации: по слухам, сюда в 2012 году свозили больных и зараженных уральцев, первых мутировавших существ и, понятное дело, в городе объявили карантин, который быстро превратился в зачистку. Кыштымских ещё долго никуда не принимали, даже детей в школу старались не пускать, выдумывая причины на ходу. Я был ребёнком и мне было плевать — я смеялся и пинал их так же, как это делали остальные. Когда Периметр внезапно разросся, а атаки и аномальные бури стали появляться далеко за пределами нашего приграничья, смеяться, буллить кыштымских мы перестали, потому что сами стали такими же.

Частный сектор в городе полностью разрушен — одни воронки, наполненные грязной водой, да обломки фундамента выглядывали из ям; в этом районе осталось только несколько зданий, примыкавших к школе, в которых свердловцы устроили гостевые домики и дома повышенной комфортности.

Зато хорошо сохранились производственные склады, Белый дом — бывшая усадьба — и пятиэтажки с школой. В свободное время ребята играли в футбол, болели за две команды: Большевик и Революция. С трибун пели Интернационал, грозились уничтожить все до единого буржуйские летучие голландцы, разжечь пламя классовой войны по всей планете и так далее.

Душно. Очень душно.

Нам дали работу — без нашего согласия. В этом была пошлая ирония, так как все годы мы только и думали, что работа в Периметре возможна лишь на поприще сталкерства, а значит, исключительно по доброй воле. Есть контракт — есть отношения, нет контракта — иди сам знаешь куда. В Кыштыме работы было с избытком, можешь работать руками, ногами и в лучшем случае головой.

После памятного собрания нам разъяснили, что работающий да ест, а остальной живёт так-сяк. Илья брыкался, но ему сказали буквально: или пашешь, или голодаешь. Выпускать ведь дорогих гостей никто не собирался, таково было решение Варвары, так что с понурым взглядом Илья встречал каждое своё утро. После этого его сопротивление сошло на нет. Он искал у меня поддержки, просил помощи в устройстве мини-бунта, или саботажа, чтобы от нас отвалили и работы не давали, но мне было всё равно и связываться с нервными ребятами, у которых дроны умеют обрызгивать жертву бензином и поджигать, мне совершенно не хотелось.

Кстати, о работе. Самое удивительное, что она была непыльной: я работал между Белым домом и школой, разносил еду и опечатанные конверты с документами. Свердловцы держали конспирацию и далеко не все переписки проходили в локальной сети, даже в своей собственной, действующей только в Кыштыме, поставлен запрет на обсуждение рабочих вопросов. Илье повезло меньше — ему, в отличие от меня, орденоносца, досталась настоящая пролетарская работа. С аномального озера привозили солевые кристаллы, предназначение которых неизвестно, но с ними они экспериментировали где-то в глубине промышленных зданий.

— Здравствуйте, — я протянул конверт дежурному в Белом доме. — Из школы. Алику.

Дежурный всегда переписывал мой временный пропуск, изучал фотографию, просил расписаться в журнале и только потом впускал внутрь. В бывшем особняке Демидовых пахло свежей краской, стояли по углам цветы, откуда-то раздобыли новые красные ковры. Обстановка отличалась от казарменного быта, в котором мы жили.

Я не жаловался на судьбу. За этот месяц мне довелось о многом поразмышлять. Здесь спокойнее и стабильнее, чем в остальном Периметре, увы, но Снежинску о таком порядке и не снилось. Там бандиты, драки, резня, хамство и мат, самопальные ружья, арспиды, от которых люди ходят как зомби, живут в своих мечтах телепузики, как их звали по-народному, а тут — казарменное мини-государство, порядок, понятные правила, даже работа имелась… Илье же всё это категорически не нравилось, он часто ссорился, за что получал люлей.

Но в одном мы были солидарны. Не наши это вайбы, не наша атмосфера, не приживёмся мы в таком мини-государстве никогда. Это сейчас мы герои, а завтра ветер перемен подует, и мы окажемся какими-нибудь политически неблагонадёжными упырями. Товарно-денежные отношения казались безопаснее, потому что или ты работаешь и получаешь, или не работаешь и не получаешь. А здесь — политика, политика, политика.

— Привет! — Алик вышел из-за стола. — Опять бумаги? Вот что будешь делать, а? Скажи этим бумажным мышам, что их ждёт гнев большого чёрного кота, если они не покончат с этим.

— Обязательно передам, — соврал я на выходе.

— Э, как твои дела? — крикнул Алик в спину.

— Да так-сяк. Нормас. Жить буду.

— Если что, заходи! — Алик потряс бутылкой. — Чачу добыли на днях, настоящую, кахетинскую.

Не разбираюсь я ни в какой чаче. Ответил ему кивком и быстро ушёл.

В бригаде существовала чёткая иерархия. Дисциплина поддерживалась железно и за проступки полагались штрафы и наказания. Илья несколько дней провёл в карцере за недостойное поведение — пришлось кормить его по вечерам своей порцией. Дисциплинированное управление, в котором всюду была то ли партия, то ли фронт, обозначалось странным термином — демократическим централизмом, понять который мне не дано. Политическая выучка совмещалась с идейностью: ещё нигде я не встречал таких бесконечно уверенных и преданных своей вере людей, как тут. Нет, они на полном серьёзе хотели переделать мир! Возможно, с ними могли потягаться только набожники, слухи о которых просачивались весь последний месяц, но их для сравнения не сыщешь: свердловцы, следуя своему пути, целенаправленно уничтожали все храмы, попавшие под их зону контроля.

Каждый день был похож на предыдущий. Я — почтальон, а Илья — отборщик на конвейере. В партийных делах мы не участвовали, партийный билет предлагали только один раз и только мне. На Илью смотрели косо: Фуфлыжник, буржуй, нелояльный. Он очень обижался на это и практически самоизолировался в гостевом домике.

Впрочем, меня в баре тоже исподлобья спрашивали:

— Так ты кем будешь?

— В каком смысле? — отвечал я вопросом на вопрос.

— Ты политический?

— Нет.

— А что так?

— Да как-то не приходилось мне думать в школьные годы о политике. Я срался с того, как в небе упыри клыкастые пролетали, о чём ты?

— Ну, это понятно, но…

— Да нихрена ты не понял, — перебил я собеседника, — раз у тебя сразу но. Какое может быть но? Это вы тут расслабились, — мои руки охватили всё пространство Кыштыма, — устроили базу, всё своё есть, и электричество как-то добываете, и с питанием всё в порядке, и бандитов нет, и за работу платят. А я что? Вот мне по закону было обещано образование, я его и получал, а каким оно было на самом деле, никого не волновало. Там бы день пережить, да не попасть под заточку, ведь кроссы новые или пакет с едой больно большой…

Сталкеры цокали языком и причитали, что у меня недостаточно развито классовое сознание. Я в ответ спрашивал: В шестнадцать пришлось жить без родителей, сиротскую пенсию не платили уже несколько лет, в желудке только кисель, бульон и военный хлеб, который не мнётся как губка. О какой политике я должен был думать, ну?. Свердловцы на это реагировали, отмахиваясь — вроде и пожалеть хотели, и злились, что лавры первого в истории разрушителя атмосферного крейсера, именуемого ими символом буржуазно-капиталистического строя, достался не кому-то из них, не коммунисту, а мне, попутчику и аполиту.

В свободное время, чаще всего ночью, я посещал городской пруд, где сидел в гордом одиночестве. Дымили, желтили округу костры, в небе летали дроны, контролировали они границу — и нас. Горы Кыштыма были безопасны от нападений: все вершины усыпаны аномалиями и химическими облаками, похожими на газообразную ртуть или алюминиевую пудру. По ночам аномалии сверкали, и светопредставление привлекало созерцателей к берегу.

В кустах на заднем дворе Белого дома частенько звучали женские вздохи. Поначалу меня это забавляло, но за месяц осточертело — слишком уж громко Маргарита стонала, нет никакого уединения, всё у всех на виду. Эта женщина с ожогами ничего и никого не стеснялась и спокойно принимала предложение перейти на интимный разговор, но, в отличие от бандитской или быдляцкой компании, где сразу бы произнесли заветное слово шлюха, среди здешних коммунистов её свободная любовь никак не осуждалась.

Да было бы смешно, если б они ещё осуждали…

Послышался шорох. По тропе кто-то шёл, приближался крадучись.

— Привет, — это был Илья.

Между нами накопилось большое напряжение, поэтому я предпочёл бы не видеть его. Илья, похоже, и в темноте умудрился заметить моё негодование:

— Лан, пойду.

— Тебе тоже привет.

— Чем занят?

Я окинул взглядом окружающую обстановку. Март, холодный ветер мчится по ночному пруду. За спиной Белый дом с одним-единственным светящимся окном — бывшая господская обитель превратилась серцде коммунистического движения Урала. Сверкает кыштымская гора.

— Ты не поверишь, Илья, но ничем.

Друг мой сразу принял это как насмешку:

— Ладно, вижу, разговор не клеится. Давай, пока, братан.

— Хватит мурыжить, — я закатил глаза. — Говори уже, раз искал меня.

Сверкнула зелёная молния, осветила она гору. Пруд спустя пару секунд отреагировал гудящей трелью. Аномалии, скопившись в одной небольшой местности вроде низины или склона горы, усиливаются от соприкосновения, говорят сталкеры. Кыштымские аномалии были красивы и смертельны одновременно.

— Я хочу сбежать, — наконец выговорил Илья запретное слово.

Выход без разрешения командира отряда, либо комиссара, либо особиста, карался в Свердловской бригаде смертной казнью. А нам вдобавок запрещено даже подходить к границе базы.

— Отсюда? Это невозможно.

— Есть один вариант.

— И какой же?

— Один парнишка, худой такой, с узким лицом и большими глазами…

— Креветка.

— Что?

— Ты описал креветку.

Илья покосился на меня.

— Не смешно. Короче, парнишка в группировку вступил недавно, обтесался и что-то ему не зашло, не хочет он коммунистом быть.

— Такой же шарамыжник, как и ты? А что тогда хочет? Больших денег и по-быстрому?

Мимо пролетел дрон, и Илья, напуганный и раздосадованный, замолчал. В один миг разразились россыпью искр зелёные молнии, и кыштымские горы ответили им туманным свечением. В Белом доме горело окно — в кабинете кто-то был.

Вдоль забора прошёл пьяный; он кричал Смерть капитализму! и требовал отправиться походом на Свердловск, но быстро умолк, получив под дых от особиста, скрывавшегося за фонарём. В желтушном освещении от кристаллов сцена выглядела как самый типичный разбой.

— Ты не хочешь уходить, — сказал Илья.

— Нет, не хочу.

— Но почему? Тебе здесь нравится?

— Нет, нисколько.

— Тогда я не понимаю.

— Да я и сам не понимаю, честно говоря, — пожал я плечами. — Ну, допустим, мы сбежим. Куда дальше? Ты слышал, что случилось с Матрёшкой? С Маргарином?

Тишина в ответ. Значит, уже знал.

— Вояки нас не оставят в покое, — продолжил я. — Представь себе: мы сбежим, залезем в какую-нибудь нору, желательно как можно дальше от Вала и армейских бригадников, устроим лагерь, будем добывать артефакты, продавать их у нового торговца заместо Маргарина. Возможно, он нас не сдаст, хотя очень сомневаюсь, что за наши головы не назначена крупная сумма и соблазн заработать лёгкие деньги не возникнет. Но что дальше? — я встал со скамейки и прошёлся до берега. Под ногами зашуршал песок.— Этой крипты хватит на патроны и еду, самый максимум, а ещё ведь нужно ботинки менять, купить нормальный детектор аномалий, регистратор артефактов, анализатор, идеально — чтобы и бронник появился, к нему щитки противопульные и гасители аномальной энергии.

— Ну ясно-ясно.

— Да ничего тебе не ясно, Пумба. Я тебе вояк назвал, а ещё есть эти суриковцы, или как их там, которые ждут удобного случая, чтобы покончить с нами. Я вот с наёмниками не потягаюсь, а ты? Той крипты, что мы пытались нагрести все эти месяцы, очень мало, чтобы превратить её во что-то стоящее. Кто возьмётся менять такие гроши? А ведь это был главный твой посыл: заработать, чтобы свалить. Ты забыл? В Москву бы уехать, куда-нибудь, где ещё есть какой-никакой порядок, магазины работают и продукты в избытке.

— Но…

— Крупные контракты? Они нам тоже не светят: и мы за них не возьмемся, чтобы не спалиться, и нам их не дадут, потому что репутация ниже плинтуса.

— А здесь эта репутация такая высокая, — пробурчал Илья, встав рядом. — И такая полезная, что просто писец.

— Дружище, давай не будем обманываться? — я положил ему руку на плечо, почувствовал, как его рабочая куртка повлажнела от ночной сырости. — Побег только добавит новых проблем, вот и всё. У свердловцев мы хотя бы в относительной безопасности.

— Сомнительно.

— Почему? Ну и зря. Тут казарменный порядок, ни воров, ни насильников, ни каннибалов. Просто вспомни жизнь в Снежинске. Один Мага чего творил.

— Это иллюзия порядка, — Илья замотал головой.

— Ты должен быть умнее меня в политических перипетиях, так?

— Ну?

— А то, что свердловцы у каждого костра вояк чихвостят, и что их на дух не переносят, и что у Варвары мы козырь для будущих дел. Мы спасли её тогда, в день, когда встретились.

Илья злобно ударил в камушек.

О том, что наша буча с Чёрным лебедем привела Варвару к власти, узнать получилось чисто случайно. Обычно темы внутренней кухни свердловцы не поднимали, а если всё же случилось, что мы оказывались рядом во время обсуждений, разговор быстро переходил к обсуждению интимной стрижки Маргариты. Иногда обсуждался шов на её животе. Про несуществующего ребёнка, разумеется, старались молчать и лишних слов не роняли.

Но был один вечер, и в компании нескольких свердловцев я пил грибной чай, пока они яростно спорили, за что же в итоге наказали Стрижа и Гарпуна. Компания выдалась шумная, и пили они не чай.

— Если бы не эти пацаны, Варвара так бы и сидела в комиссарах, пукала бы на диванчике.

— Да что ты мелешь вообще? Уймись, пожалуйста, со своей мизогинией.

— Я не мизогин, я тебе правду говорю.

— Ты просто баб не любишь.

— Да при чём тут это вообще? Послушай, как Чёрный лебедь упал, эти твои Стрижи да Гарпуны принялись хныкать, мол, вот, сейчас будет карательная операция, по базе бахнут чуть ли не ядеркой, надо затихнуть, потом пошлём языкастого с посланием. А на базе расклад был совсем другой. Варе повезло: самые нелояльные отряды были на операции, а когда пришли — уже всё, пленум всё решил.

Так и раскрылась тайна Варвары. Не будь катастрофы, эти свердловцы так и сидели бы в своём Кыштыме. А сейчас они чуть ли не главная сила на севере Периметра, и людей у них становится всё больше.

Задул ветер с севера. Градус упал, я поеживался в одежде. В фонарях светокамни потихоньку гасли, истончали остатки собранного днём солнечного света. Илья всё не унимался:

— Ты, пожалуйста, не бросай меня. Я тут практически один. Мне страшно, вот честно, очень страшно. Они за глаза меня буржуем называют, презирают. А что я сделал? У меня совесть чиста, я правда хочу жить, шикуя. Ну и что же в этом плохого?

И потом, у вояк память может и долгая, но кажется, договориться можно. Не с Митяем, конечно, да и земля ему бетоном, тварь психованная, но с его начальством сгодится, а ещё лучше — с начальством его начальства. Чтобы этот пентюх, если возродится из ада, больше отчебучить не смог.

— Илья…

— Я уверен, выход есть всегда, — друг ускорил речь, — потому что мы везунчики, мы выжили, мы смогли вылезти из самой страшной дури.

— Илья, хватит. Довольно. Это первый месяц после долгого периода бродяжничества. Набегался, мне хочется остаться здесь и просто потупить. Ты понимаешь? Туплю я, отдыхаю так, шлындаю в своё удовольствие, знаю четыре угла — пятого знать не хочу.

Молния сверкнула на склоне. Пруд среагировал позже, чем обычно.

— Ладно, почапал я…

— Иди, дружище. Люблю тебя. И прости.

— Да понял, понял. Тебе нужен детокс от Периметра. Ну, ладно. Бывай.

Илья ушёл. С макушки костлявого дерева что-то взлетело — то ли птица, то ли дрон. Послышался характерный металлический лязг, бар открылся для клиентов, страждующих по сплетням пацанам, радующимся, что прожили день на благо пролетариата и революции, хотя ни того, ни другого нет и впомине.

Подождав ещё минут пять, я пошёл в задний двор Белого дома, прошёл через калитку — курьерский ключ открывал почти все двери — и направился к пожарному выходу. Дверь держали открытой: ребята считали, что со стороны пруда нападения в тыл не предвидится, а если оно и начнётся, то сработает дроновая сигнализация; куда безопаснее успеть выбежать из штаба, по которому вот-вот шарахнут ракетой, чем стучаться в неё, закрытую, и кричать от отчаяния.

Внутри было темно, деревом обдавал мытый паркет. Только что закончили уборку — уборщики и повара отправятся убирать своё недовольство из головы в баре и в душевой. При себе у меня имелся маленький фонарик, пускавший тоненький лучик белого света. Главное — пройти до второго этажа, где горели свечи.

На лестнице я всё-таки споткнулся и ударился коленом, обматерил коммунизм за дефицит лампочек и продолжил восхождение. Третий этаж охранял комендант и дежурный солдат; извлекая перед ними удостоверение, они грязно ухмыльнулись:

— Ладно, проходи.

— Спасибо.

Коридор паркетный, ковёр багровый, на стенах картины: Ленин идёт куда-то посреди толпы, Ленин выступает, а красное знамя под ним трепетает, просто Ленин улыбается, только лысину ему порезали.

Дверь открыли без спешки.

— Привет, Варвара, — сказал я и грубо прошёл внутрь.