Выгодная партия

Глава 1: Четыреста тысяч

Поезд шел до конца, и до конца Эдмунду Фарроу оставалось сорок минут не быть никем.

Состояние редкое, и пользоваться им он не умел. Газета лежала у него на коленях первой полосой вниз, за окном шли мокрые поля, а в подкладке пальто лежали тридцать пять тысяч сто с чем-то крон, которые уже два часа не делали решительно ничего. Он посчитал их трижды, не вынимая. Счет сходился. Больше в это утро не сходилось ничего.

Молодая женщина с окуляром через проход давно убрала окуляр в саквояж и дремала, прислонившись виском к стеклу. Оправа в гнезде так и сидела неплотно. Эдмунд посмотрел на саквояж в последний раз и отвернулся.

Не сейчас. Он сказал себе это еще в Марчфилде и теперь повторил.

За спиной, через два ряда, разговаривали две дамы.

Он не слушал нарочно: разговоры сами в него укладывались, как монеты в кружку. Дамы говорили о погоде, о кузине, которая опять не приедет, о сырости в Лоувике. Голос у одной был низкий и твердый: этот голос привык отдавать распоряжения и не привык, чтобы его переспрашивали.

— …и я вам скажу, Летти, тянуть дальше некуда. Девочке семнадцать. Весной будет восемнадцать, и тогда — вы понимаете.

— Понимаю, — сказала вторая без всякого понимания.

— Четыреста тысяч, Летти. Четыреста. Это не те деньги, которые оставляют на волю случая.

Эдмунд не пошевелился.

Только пальцы правой руки, лежавшей на газете, сделали то, что делали всегда: большой прижал к ладони указательный, потом средний, потом безымянный. Четыреста. Тысяч. Крон.

— Нужна процедура. Приличная. Чтобы все было как у людей: сват, претенденты, выбор. Чтобы потом никто не сказал, что девочку выдали второпях. Я сама этим заниматься не могу, это неприлично, когда тетка бегает по городу с предложениями. Нужен человек.

— Агент?

— Агент. Только не из этих, с Герцогского холма, которые прежде чем взяться за дело, два часа задают вопросы. Мне вопросы не нужны. Мне нужно, чтобы человек делал, что ему скажут, и благодарил.

Эдмунд перевернул газету первой полосой вверх и сделал вид, что читает про Хейлфорд.

Газета годилась как ширма. Он прочел одну и ту же строку четыре раза и за это время выучил все, что можно выучить, не поворачивая головы. Даму звали госпожа Пеллам: так ее назвала вторая. Ехали они в Лоувик, к родне, на неделю, не больше: «к следующей среде я обязана быть дома, а второго февраля у меня прием». Девочка приходилась ей племянницей, дочерью покойного брата мужа, и у девочки было «приданое от отца, слава богу, отец был человек предусмотрительный». Покойника похвалили сквозь зубы. Чего-то ему при жизни не простили.

И жених, по-видимому, уже был.

— Капитан — человек достойный, — сказала госпожа Пеллам.

Сказано было слишком гладко: госпожа Пеллам доказывала, хотя никто с ней не спорил.

— Семья его знает. Но приличия требуют, чтобы был выбор. Двое, трое. Пусть посмотрят, пусть откланяются. А там и объявим.

— А Тесса?

— Тесса — ребенок. Тесса читает романы и думает, что жизнь устроена, как в романах. Ей скажут, за кого, она и пойдет. Она у меня послушная девочка, Летти, глупенькая, но послушная.

Глупенькая было сказано старательно.

Эдмунд положил это туда же, куда косую оправу: слово должно было лечь поверх чего-то другого, как салфетка на пятно.

Но это было на полях. На самой странице стояло одно, крупно.

Четыреста тысяч.

За оставшиеся до узловой полчаса он ни разу не повернул головы.

Поворачивать было незачем: этот голос он узнал бы и в толпе. Госпожа Пеллам была вдова: Летти назвала покойного «вашего бедного Эдварда» и получила в ответ короткое «да» без всякой бедности. Дом у нее был в Велмонте, в Сент-Олдвине: Летти спросила, не замерзнут ли без хозяйки цветы в зимнем саду, а зимние сады держат только там, где пар из магистрали доходит горячим. Тесса ехала тем же поездом, горничную оставили сторожить дом, и горничной «второй месяц не плачено, но она терпит, они все терпят, Летти, пока их не разбалуешь».

Про этот дом он теперь знал больше, чем положено постороннему, и как раз столько, сколько нужно, чтобы в него войти.

Оставалось одно, и это одно он сделал, когда по вагону пошел кондуктор с книжкой.

Кондуктор проверял билеты в проходе, а у тех, кто сходил на узловой, еще и записывал в книжку фамилии: на этой линии так завели с прошлого года. До Эдмунда он дошел первым.

— Сходите на узловой? Фамилия, род занятий.

— Фарн. Эллиот Фарн, оптический мастер.

Он сказал это, как говорил одиннадцать лет, не думая: думал он в эту минуту о четырехстах тысячах. Кондуктор записал и пошел дальше, к дамам, и весь вагон теперь смотрел на кондуктора. Эдмунд поднялся, снял с полки чемодан и в этом движении, боком, прочел бирку на саквояже, который стоял в ногах у твердого голоса.

Дорогая кожа, латунная рамка. Чернилами, крупно, с нажимом на заглавных:

Г. Пеллам. Велмонт, Сент-Олдвин, Ивовая, 14.

Кондуктор, уже с билетом госпожи Пеллам в руке, на секунду поднял глаза — на бирку, на Эдмунда, снова на бирку — и вернулся к своей книжке.

Он поставил чемодан, сел и до самой узловой смотрел в окно, где не было ничего, кроме дождя.

На узловой он вышел.

Вышел спокойно, как человек, которому здесь пересадка, и постоял под навесом, пока поезд не ушел дальше, в сторону Лоувика, увозя госпожу Пеллам, Летти, племянницу и молодую женщину с окуляром, которая так и не проснулась.

Потом он пошел к расписанию.

Обратный на Велмонт шел в два сорок. Он взял билет во второй класс, купил в буфете чаю и пирог с почками и сел у окна. Буфетчица ушла за перегородку. Кроме Эдмунда, в буфете дремал только старик с корзиной, и старик был глух, как пень.

— Тааак, — сказал Эдмунд чаю. — Что тут у нас?

Чай был жидкий. Вдова — беднеющая, если судить по горничной. Племянница с приданым, которое по закону перейдет мужу. Жених, у которого все решено, и процедура для приличия. И человек для процедуры: без вопросов, делает, что скажут, и благодарит.

Такого человека не было на свете. Значит, его надо было сделать.

Считал он сейчас не то, сколько возьмет, — это потом, когда видно, с кого, — а сколько стоит войти.

— Человек без вопросов, — повторил он вполголоса и откусил пирога. — Ну конечно. Всем нужен человек без вопросов. А потом удивляются.

Дело понравилось ему так сильно, что он на минуту забыл про Хейлфорд, про газету, про четыре крестика в списке и про то, что он посыльный. Он сидел в буфете узловой станции, пил плохой чай и был счастлив. Дело еще целиком помещалось у него в голове, от поезда до венчания.

Агент с Герцогского холма задает вопросы, потому что ему есть что терять. Значит, нужен агент, которому терять нечего. Новый. Мелкий. Без имени, которое кто-нибудь мог бы вспомнить, и с конторой, о которой никто не слышал.

Контора. Он уже видел табличку. Что на ней написано, он пока не придумал, но видел латунь, четыре винта по углам и дверь, к которой ее привинтят.

У него было тридцать пять тысяч сто с чем-то крон, неделя, пока госпожа Пеллам гостит у родни, и целый Велмонт, из которого он уехал сегодня утром, потому что не мог придумать, куда ехать.

Теперь придумал.

В Велмонт он вернулся затемно, через Южный вокзал, тем же днем, каким уехал.

Город встретил его паром, фонарями на мокрой мостовой и предвыборной суетой: на каждом углу висели афиши, а под афишами стояли люди и читали их вслух друг другу. Общество Порядка обещало стабильность. Союз Обновления обещал очищение. Эдмунд прошел мимо тех и других, не замедляя шага: ни то ни другое ему не продавали.

В комнату над мастерской он не пошел.

Там лежал короб, и Дрейн ни о чем не спросил бы. Но жилец, который утром уехал, а вечером вернулся, вызвал бы у Дрейна вопрос, даже незаданный.

Он взял комнату в Хайгейте, в доходном доме с одним лифтом на всех, за две кроны, под именем, которое забыл, едва назвав, оставил чемодан и пошел обратно, в редакцию «Велмонтских ведомостей».

Читальный зал при редакции ради поверенных держали открытым до девяти. Служитель принес подшивки, ничего не спросил и ушел дремать за конторку.

Некрологи нашлись к восьми. Фамилия Пеллам стояла в «Ведомостях» дважды, с разницей в три года, и оба раза под одинаковым заголовком: «Строитель, которого будет не хватать городу».

Эдвард Пеллам, подрядчик. Фирма «Братья Пеллам, водоотводные работы». Умер в двадцать восьмом году, «после долгой болезни», пятидесяти шести лет. Остались вдова и племянница. Фирма «закрыта наследниками в связи с отсутствием продолжателей дела».

Томас Пеллам, инженер, брат. Умер в двадцать пятом, «скоропостижно», сорока трех лет. Осталась дочь.

Водоотводные работы. На первой полосе «Курьера», купленного по дороге на углу, Союз Обновления обещал пересмотреть все водоотводные подряды за двадцать лет.

— Ну конечно, — пробормотал Эдмунд. — Водоотводы. Чего же еще.

Беднеющей вдове подрядчика в этот сезон было чего бояться и помимо горничной. Не его дело. Пока за него никто не заплатил.

Дочь. Отца девочка лишилась в одиннадцать, и шесть лет ее растила тетка.

Он вернулся в Хайгейт и составил список. Вышло три пункта.

Первое: дом. Кто там живет, кто там служит и кому не плачено.

Второе: деньги. Как именно устроено приданое, потому что «четыреста тысяч» в поезде и четыреста тысяч на бумаге — две разные суммы, и разница между ними называется завещанием.

Третье: он сам. Каким он должен быть, чтобы госпожа Пеллам, вернувшись из Лоувика, нашла его сама и решила, что это была ее идея.

С третьим он справится. Третье он умел.

Первое стоило денег и трех дней.

Второе…

Он посмотрел на список и подчеркнул второе дважды.

Завещание лежало в окружном суде, в архиве, в деле о наследстве. Наследник мог его прочесть по описи. Не наследник мог заплатить писцу: писцы брали за прочтение чужого завещания двести. Эдмунд за свою жизнь платил эти двести трижды, и трижды это были самые удачные его двести крон.

Он лег спать в чужой комнате, под чужим именем, с чемоданом под кроватью и пальто на стуле, — и впервые с Марчфилда уснул сразу.

Утром выяснилось, что писцы перестали брать.

Он пришел в окружной суд к десяти, к открытию архива, нашел за нужной дверью нужного человека — сухого, в нарукавниках, с лицом, на котором двести крон были написаны ясно, как год на вывеске, — и сказал то, что говорил всегда: он поверенный из провинции, у него дело о наследстве, и он был бы признателен за содействие.

Человек в нарукавниках посмотрел на него, потом на дверь.

— Содействие, — повторил он. — Какое именно?

— Самое обычное. Дело Пеллам, наследство покойного Томаса Пеллама, инженера. Мне нужно взглянуть на завещание. Полчаса. Я заплачу за ваше время.

— За мое время платит казна.

— Казна платит мало.

— Казна, — произнес человек в нарукавниках, будто только что выучил это слово и еще не вполне ему доверял, — платит мало. Но казна теперь пересматривает. Вы читаете газеты, сударь? Выборы на носу. Обещают ревизию — начнут с водоотводов, а кончат нами. У нас в четверг был инспектор. Он спрашивал, кто и за что получал содействие. Содействие, сударь, теперь стоит места, а место стоит шесть тысяч в год, и я не отдам его за двести.

— За триста.

— Ни за какие. — Он подвинул к себе журнал и обмакнул перо. — Приходите с доверенностью от наследника, и я выдам вам дело по описи, под расписку, с отметкой в журнале. Без доверенности — всего доброго.

Эдмунд поблагодарил и вышел.

На ступенях суда он остановился, поднял воротник и некоторое время смотрел на площадь, где рабочие снимали с фасада старые предвыборные афиши и вешали новые, точно такие же.

Болван. Отказался от трехсот крон из-за инспектора, который приходил в четверг и больше не придет, — потому что в газетах написали слово «ревизия». Через месяц он снова будет брать. Через месяц Эдмунду это будет не нужно.

— Честный писец, — сказал он вполголоса. — Дожили.

Эдмунд обошел здание суда кругом, медленно, поглядывая на часы над входом, будто поверенный, которого он ждал, опаздывал.

Он смотрел на окна первого этажа.

Он смотрел на водосточные трубы.

Он смотрел на дверь во двор, на замок на этой двери и на сторожа, который вышел из нее с ведром и пошел к колонке, оставив дверь открытой на те полторы минуты, которые нужны, чтобы набрать воды.

Полторы минуты — это очень много. За полторы минуты в Вентмор-Грейндже он открыл подвальный замок.

Он ничего не стал решать. Просто дошел до угла, запомнил, что архив закрывается в шесть, а сторож ходит за водой в одиннадцать, и обернулся еще раз.

Сторож возвращался с полным ведром. Он втащил ведро через порог, захлопнул за собой дверь, и изнутри дважды повернулся ключ. Эдмунд сосчитал оба оборота по звуку, с угла.

Замок казенного образца. А инспектор приходил в четверг, и если на этой неделе в архиве возьмут человека с проволокой в кармане, никто не станет спрашивать, сколько он предлагал писцу. Спросят, какая из двух партий его прислала.

Ночью сторож за водой не ходит: ночью он спит.

Он пошел искать горничную, которой не плачено.

Глава 2: Архив

Горничную, которой не плачено, искать не пришлось: она сама стояла у черного хода и ждала, не предложит ли кто-нибудь заработать.

Дом номер четырнадцать по Ивовой улице оказался в точности таким, каким Эдмунд его себе представлял, и это его слегка разочаровало. Трехэтажный, песочного камня, с эркером и зимним садом на южной стороне, с медной табличкой «Пеллам» у двери, начищенной до блеска, — прислуге в этом доме явно больше нечем было заняться. Шторы опущены: хозяйка в отъезде. Над крышей ни дыма: пар из магистрали, топить не надо. Дом стоил своих денег.

Черный ход выходил в переулок, и у черного хода курила девушка в переднике, пряча папиросу в кулак. Хозяйки не было, а привычка осталась.

Эдмунд прошел мимо, вернулся и спросил, не здесь ли живут Хардинги.

Хардинги здесь не жили. Девушка сообщила это с большой готовностью — ей давно не с кем было поговорить, — и через пять минут Эдмунд знал, что ее зовут Бетти, что она в этом доме третий год, что хозяйка уехала к родне в Лоувик «с мисс Тессой и этой своей Летти», что вернутся к среде, через неделю, и что жалованья Бетти не видела с октября.

— Не то чтобы она не платила, — сказала Бетти, глядя на папиросу. — Она платит. Потом. Говорит: Бетти, вы же знаете, у нас сейчас расходы. А какие расходы, когда дом свой и пар из трубы?

— Свечи, — предположил Эдмунд.

— Свечи она считает. — Бетти оглянулась на дверь. — Каждое утро, вот вам крест. Сколько сгорело, сколько осталось. При паре и газе. Я ей говорю: сударыня, зачем вам свечи, у вас газ. А она: в приличном доме за ужином свечи. И считает.

Это стоило кроны. Эдмунд дал крону, и Бетти посмотрела на нее, как на первые деньги за два месяца, которыми она и была.

За вторую крону он узнал про агентов.

Их было двое, оба с Герцогского холма, оба приходили еще в октябре, оба сидели в гостиной по часу, и обоих хозяйка выпроводила.

— А что они не так сделали?

— Спрашивали. — Бетти пожала плечами. — Я подавала чай, слышала. Первый спросил, кто опекун и где счета. Второй спросил, видела ли мисс Тесса капитана до того, как его назвали женихом. Хозяйка после второго дверью хлопнула. Сказала Летти: мне нужен человек, а не следователь.

— А капитан?

— Капитан Денхолм. — Бетти затянулась. — Красивый. Ходит с октября, по вторникам и пятницам, к обеду. Мисс Тесса на него смотрит, как на картинку. А он на нее… — Она подумала. — Как на обед смотрит. Вежливо.

Эдмунд дал третью крону и спросил, нельзя ли будет зайти еще, когда хозяйка вернется: он ищет место камердинера.

— Заходите, — разрешила Бетти. — Только не камердинером. У нас мужской прислуги нет, хозяйка говорит: от них один беспорядок.

Он ушел переулком и к концу переулка уже понимал, каким ему быть. Не следователем. Человеком, которому и в голову не приходит спрашивать про счета и про капитана. Маленьким, новым, голодным до заказа, — таким, какого отряхивают с пальто, не глядя, и который благодарит за то, что его отряхнули.

Таких людей он встречал десятками. Сам он ни разу не был одним из них, и в этом заключалась единственная трудность.

Остаток дня он провел, покупая время.

Хозяйке в Хайгейте он заплатил за неделю вперед. В лавке подержанного платья на Дубильной купил пальто — темное, с воротником до ушей, за одиннадцать крон, и ботинки с мягкой подошвой за четыре. В скобяной лавке — моток тонкой стальной проволоки, какую берут для птичьих клеток, и напильник. Напильник ему был не нужен, но покупатель проволоки без напильника запомнился бы скобянщику: такой знает, зачем ему проволока.

Жестяной футляр из-под сургуча он носил с собой с Вентмор-Грейнджа: две распрямленные проволоки, булавка, чайная ложка с телеграфа, завернутая во фланель, чтобы не звенела, и лупа Августы. Он открыл его и некоторое время смотрел на ложку. Ложка была ни при чем. Он взял ее тогда для дела и оставил после: выбрасывать вещь, которая один раз пригодилась, глупо, а возвращать некому.

Потом согнул из новой проволоки то, что нужно было согнуть, — две отмычки под обычный замок казенного образца. Казна покупает оптом и покупает одно и то же. Три раза попробовал на замке собственной двери. Дверь открылась за минуту сорок, за минуту двадцать и за минуту.

— Минута, — сказал он двери. — Позор. Десять лет назад — сорок секунд.

Он посмотрел на свои руки, как на инструмент, который хранили в сырости, и убрал отмычки.

В пять утра он встал, оделся в темное, положил футляр во внутренний карман, проверил, не звенит ли, и вышел.

Архив окружного суда занимал первый этаж и подвал заднего крыла, выходящего во двор. Окна подвала были забраны решетками, окна первого этажа — нет: там лежало то, что никто не читает, — дела о наследствах за двадцать лет, по алфавиту, в коленкоровых папках.

Двор был заперт. Он и вчера утром был заперт, пока сторож не вышел с ведром.

Эдмунд постоял в переулке напротив минут десять, слушая. В здании горел один огонь — в каморке сторожа, в торце заднего крыла, — и оттуда, когда ветер поворачивал, доносилось похрапывание.

Ворота он не трогал. Ворота — это звук. Он прошел вдоль ограды до места, где к ней прислонялась соседняя лавка, встал на тумбу, подтянулся и через полминуты был во дворе, на мокрых плитах, в полной темноте, которая его совершенно устраивала.

Дверь в заднее крыло была та самая, через которую утром выходил сторож. Замок на ней оказался именно такой, какой он и предполагал.

Минута десять.

Войдя, он запер дверь за собой той же проволокой, изнутри, на два оборота, как запирал сторож: если сторож пойдет этой дверью, он должен найти ее такой, какой оставил.

За дверью был коридор, пахнущий пылью и чернилами. Он шел по нему, не зажигая света, одной рукой касаясь стены, и считал двери. Утром он сосчитал окна: архив занимал четыре окна слева от входа во двор, значит, вторая или третья дверь по левой руке. Вторая была заперта, и замок на ней стоял не казенный — хороший, конторский, с двойным поворотом. Кабинет человека в нарукавниках. Эдмунд обошел его с уважением. Третья открылась от руки.

Он вошел, прикрыл дверь и только тогда достал свечу.

Свечу он держал под ладонью: так ее не видно из окна, а на вытянутую руку видно все — стеллажи до потолка, корешки с буквами. «П» оказалось у дальней стены, под окном, и на поиски ушло четверть часа.

— Ну-ка, — шепнул он. — Пеллам. Где ты у нас, Пеллам.

Две папки, рядом, как и два некролога. Одна толстая: «Пеллам Эдвард, 1128, вдове». Другая тоньше, и на ней стояло то, что ему было нужно: «Пеллам Томас, 1125, дочери, опека».

Он снял ее, положил на подоконник, поставил свечу так, чтобы ее закрывал его собственный корпус, и открыл.

Завещание было написано человеком, который не доверял своей невестке и не хотел писать об этом прямо.

Эдмунд понял это с третьей страницы. На первых двух шло то, что идет всегда: имя, здравый ум, душеприказчик, приход. На третьей начинались деньги, и с деньгами Томас Пеллам, инженер, обращался, как с водой у себя на подрядах: разводил по разным трубам, чтобы одна авария не оставила дом сухим.

Дом на Ивовой улице — дочери, Терезе Пеллам, в полную собственность по совершеннолетии; до совершеннолетия — в управлении опекуна с правом проживания.

Опекун — брат, Эдвард Пеллам, а в случае его смерти — его жена, Гонория Пеллам, «как ближайшая родственница, проживающая в столице». Опека до восемнадцати лет или до замужества, что наступит раньше. Эдвард пережил брата на три года, и опека перешла к Гонории.

Содержание дочери — с отдельного счета в банке Лафтонов, тридцать тысяч крон в год, «выплачиваемых опекуну на нужды дочери, пока она не встанет на ноги», с перечнем нужд на полстраницы. Инженер Пеллам хорошо представлял себе, на что тетка может потратить деньги племянницы, и перечислил все, на что нельзя.

Эдмунд задержался на этой строке. Тридцать тысяч в год — и горничной не плачено с октября.

Куда?

И приданое.

Четыреста тысяч крон, помещенные в тот же банк «особым вкладом», который банк выдает…

Эдмунд наклонился ближе: здесь почерк писца делался мельче, как будто и писцу стало неловко.

…выдает не опекуну и не самой дочери, а «по предъявлении брачного договора, заверенного опекуном и засвидетельствованного по форме, на условиях означенного договора». До того вклад не трогать никому. После того — как в договоре написано. Обыкновенно в договоре пишут: мужу, в день венчания. Но инженер Пеллам не написал «мужу». Он написал «на условиях договора», и Эдмунд перечитал эти три слова столько раз, что свеча успела дать нагар.

— На условиях договора, — повторил он одними губами. — Ах ты ж умница.

Договор пишет не банк и не опекун. Договор составляет тот, кто ведет брачное дело, — поверенный семьи или, если семья экономит на поверенных, брачный агент, — а опекун только заверяет. И что в этом договоре будет написано про четыреста тысяч, то банк и сделает.

Не болван. Инженер был умный человек и защитил дочь от невестки с трех сторон: дом нельзя продать до восемнадцати, содержание нельзя потратить не на дочь, приданое нельзя взять без брака. Не защитил он ее только от одного: от человека, который напишет договор.

Внутри у него что-то медленно и приятно укладывалось на место, как хорошо притертая оправа в гнездо.

Ему не нужно было становиться женихом. Ему не нужно было красть. Ему нужно было написать один документ, который все подпишут добровольно, и вписать в него одну строку.

Хранитель.

Как будет звучать эта строка, он пока не придумал. Ясно было одно: до венчания деньги должны лежать не в банке и не у мужа, а у кого-то третьего, надежного, с патентом в рамке и вывеской у двери.

Он переписал то, что нужно, на листок — не все, только суммы, сроки и три слова, — подождал, пока высохнут чернила, и закрыл папку.

Потом поставил ее на место. Корешком наружу, как стояла. Человек в нарукавниках не заметит, что папку брали, но заметит, если она встанет криво: у него и перо на столе лежало параллельно краю журнала.

Задул свечу. Подождал, пока глаза привыкнут. И услышал, как в коридоре открылась дверь.

Сторож ходил за водой в одиннадцать утра. Что он ходит за водой и в половине седьмого, Эдмунд выяснить не мог: для этого пришлось бы сидеть в переулке напротив суда в половине седьмого утра.

Шаги шли по коридору. Медленные, шаркающие: у сторожа болели колени. В руке, судя по звуку, было пустое ведро. Он шел к колонке во дворе, а дверь во двор была в конце коридора, за архивом, и до нее оставалось три двери.