Выгодная партия

Глава 5: Предпочтительный жених

Капитана Джеральда Денхолма Эдмунд увидел в тот же день, к обеду: пятница была капитанов день, как и говорила Бетти, и за первые две минуты узнал о нем все, что нужно было знать агенту, и еще кое-что, что агенту знать не полагалось.

Капитан был красив. Это следовало признать сразу и больше к этому не возвращаться: тридцать четыре года, выправка, которую не пропьешь и не проиграешь, шрам над левой бровью, маленький и в том единственном месте, где шрам выглядит не увечьем, а биографией. Сюртук был от хорошего портного, и портному, судя по всему, задолжали: локоть подновили, и подновили недавно.

Капитан склонился к руке Тессы.

— Мисс Пеллам, вы свежи, как это утро.

Утро было серое, с мокрым снегом. Тесса просияла.

— Госпожа. — Поклон Гонории был в точности той глубины, какая полагается тетке невесты. — Ваш дом — единственное место в Велмонте, где я чувствую себя дома.

Гонория наклонила голову.

— Господин Эш. — Капитан повернулся к нему, и Эдмунд увидел, как его оценивают: быстро, по сюртуку, по локтям, по книге под мышкой, и как вся оценка укладывается в одно слово, которое капитан вслух не сказал. — Рад. Нам всем очень повезло, что вы взялись за это дело.

Три фразы. Свежи, как утро. Единственное место, где я дома. Нам всем повезло. Эдмунд готов был поспорить на тысячу, которую еще не получил, что к концу обеда услышит их еще раз, в другом порядке.

Он услышал их дважды.

За обедом капитан рассказывал о службе. Он служил в гарнизоне на восточной границе, у третьего соседа, которого в Велмонте называли просто «за Ганном», и рассказ у него был обкатанный, с тремя остановками: холодные зимы, честные солдаты, одна стычка, после которой остался шрам. Про саму службу в нем не было ничего. Тесса слушала, прижав руки к груди. Гонория слушала так, будто слышит это в седьмой раз и считает, что оно того стоит. Эдмунд ел и смотрел на руки капитана.

Руки были хорошие. Ухоженные, но не изнеженные, с одним кольцом, фамильной печаткой, и капитан за обедом трижды прикоснулся к этому кольцу. Кольцо, судя по жесту, не раз закладывали и выкупали.

Тридцать четыре. Семнадцать.

Эдмунд положил вилку и взял хлеба.

Болван. Три фразы на все про все, и одна из них про погоду. А напротив девочка семнадцати лет, с книжкой под салфеткой, смотрит на его подновленный локоть, как на обложку с золотым тиснением.

До конца супа он крошил хлеб в пальцах, и горку крошек Бетти потом смахнула, не глядя на него.

— Господин Эш. — Тесса наклонилась к нему через стол, пока капитан отвлекся на тетку. — А правда, что в Дьюпорте все женихи моряки?

— Не все, мисс Пеллам. Но многие. Там это, знаете, вроде насморка: в каждом доме хоть один, да есть.

— Как это, наверно, романтично. Ждать с моря.

— Главным образом сыро, — сказал Эдмунд. — У меня была одна клиентка, вдова, так она ждала с моря четыре года. Дождалась, а он привез жену из Весперии и попугая. Попугая она потом взяла себе. Говорила, из двоих он вежливее.

Тесса засмеялась, прикрыв рот ладонью. Капитан повернул голову на этот смех, и по лицу у него прошло легкое неудовольствие: отвлекли то, что он считал своим.

После обеда Эдмунд задержался в прихожей, потому что Бетти долго не несла пальто.

Бетти была занята. В щель полуоткрытой двери в коридор к черному ходу он увидел у вешалки капитана в накинутом плаще: тот что-то совал ей в руку.

— На, возьми.

— Господин капитан, я не…

— Возьми, говорю. Хозяйке ни слова. — Голос у него был другой: короче, проще, без всякого утра и свежести. — Тебе с октября не платят, я знаю. Это не милостыня. Это за то, что ты терпишь.

Бетти взяла. Быстро, в кулак, как брала папиросу. Капитан надел шляпу и вышел черным ходом, не оглянувшись.

Все заняло секунд десять.

Эдмунд отошел от двери прежде, чем Бетти обернулась, и пальто принимал, не сводя глаз с гравюры над зеркалом.

— Хорошая гравюра, — сказал он ей. — Ваша хозяйка в искусстве понимает.

— Это от прежних жильцов, — ответила Бетти. — Ее снять забыли.

Вечер у Гонории был на другой день, в субботу, господина Эша позвали на него впервые, и Эдмунд понял зачем, едва вошел: его показывали. Так Гонория, наверное, показала бы гостям новый экипаж.

В гостиной собралось человек пятнадцать: дамы Ивовой и соседних улиц с мужьями и без, два отставных чиновника, священник и молодой человек из какой-то конторы, которого Гонория называла по имени и не представляла. Эша подводили к каждому: «Господин Эш, наш агент, из Дьюпорта, очень тихо работает». Каждый кивал. Каждая дама смотрела на его локти.

Говорили, конечно, о завтрашнем. Один из отставных чиновников, не отходя от закусок, объяснял священнику, что если завтра мэрию возьмет Обновление, он продаст выезд, пока за него еще дают цену.

— Кому, друг мой? — спросила его жена. — Обновлению?

Кто-то у камина сказал «пересмотр подрядов», и Гонория, которая как раз поправляла свечу в канделябре, поправила ее еще раз.

Он кланялся, говорил «госпожа» и считал.

Пятнадцать человек. Из них трое с деньгами, если судить по женам. И молодой человек из конторы, который сидел в углу с чашкой, смотрел на всех разом и, кажется, запоминал. Эдмунд сам так смотрел. Газетчик? Если да, то из тех, кого зовут в дома и кто за это не пишет ничего плохого. «Сорока» из «Курьера», говорили, бывает везде. Может, и здесь.

А потом дверь открылась, и в гостиную вошла дама, которая не кланялась никому.

— Гонория, душа моя, я опоздала, и не делай такое лицо, у меня лошадь захромала. Где этот ваш мальчик? Покажите мне мальчика.

Ей было за семьдесят. Невысокая, широкая, в лиловых кружевах, с брошкой размером с блюдце, она шла через гостиную, как паровоз через деревню: не быстро, но никто не стоял на пути. Голос у нее был громкий и теплый. Слышат ли ее, она давно не проверяла.

— Пруденс. — Гонория поднялась ей навстречу, и это было первое, ради чего Гонория встала за весь вечер. — Миссис Хорнби. Господин Эш, наш агент.

— Так это он? — Миссис Хорнби остановилась перед Эдмундом и оглядела его с головы до ног, как лошадь, которую уже решила купить. — Ну-ка. Повернитесь. Нет, не надо, я и так вижу. Худой. Гонория, он у вас худой. Его кормят?

— Миссис Хорнби, чрезвычайно рад. Позвольте…

— Молчите, я с Гонорией говорю. Его не кормят. У него вид человека, который ест в трактире. Я этот вид знаю, у меня третий муж так выглядел, когда я его взяла, и через год его было не узнать. Садитесь. Сюда. Рядом со мной.

— Госпожа, я, право, не смею занимать место, тут, кажется, господин советник…

— Советник постоит, ему полезно. Садитесь.

Он не собирался садиться, но каким-то образом сел, и рука миссис Хорнби оказалась у него на локте, а локоть — в плену.

— Из Дьюпорта, говорят?

— Девять лет, госпожа.

— И не женаты?

Тут Мартин Эш оживился: на этот вопрос у него был заготовлен ответ длинный и скучный, после которого дамы обычно вспоминают, что им нужно к другим гостям.

— Видите ли, госпожа, у агента в Дьюпорте жизнь особая. Утром у тебя вдова, к обеду ее управляющий, к вечеру они уже непримиримые враги, а венчание в субботу. И вот ты бегаешь с одного конца гавани на другой, миришь, носишь записки, а в субботу стоишь в церкви третьим с краю, и тебя никто не помнит. Какая уж тут…

— Вот! — Миссис Хорнби хлопнула его по локтю. — Всех пристроил, а себя нет. Гонория, ты слышишь? Он вдову с управляющим поженил, а сам в трактире ест.

История была рассчитана на то, чтобы усыпить. Она разбудила.

— Это работа, госпожа, только работа. Я человек служащий…

— Глупости. Работа не оставляет времени у тех, кто не хочет. Вы просто стесняетесь. Я вижу. Мой второй был такой же. Молчал, краснел, а потом оказалось, что он просто не умел сказать. Вы не умеете сказать, голубчик?

— Я, госпожа, умею сказать, что у меня в восемь клиент.

— В восемь вечера клиентов не бывает. В восемь вечера ужинают. — Она обернулась к гостиной. — Гонория! Он не умеет сказать!

Гостиная повернулась к ним. Молодой человек в углу поставил чашку.

Эдмунд сидел с рукой миссис Хорнби на локте и чувствовал то, чего давно не чувствовал: инструмент не работал.

Вежливый отказ работает, если его слышат, намек — если его ловят. Миссис Хорнби ничего не ловила. Она уже решила, что молодой человек ее и стесняется, и все, что он теперь скажет, падало в это решение, как в колодец.

Он попробовал отвести огонь.

— Госпожа, вы так добры. Но вам бы, право, кавалера посолиднее. Вот господин советник, например, вдовец, человек с положением…

Миссис Хорнби посмотрела на советника. Советник, почувствовав взгляд, втянул живот.

— Этот храпит, — сообщила она. — У меня с ним ложи рядом. Второй акт я из-за него не слышала ни разу, ни в одной опере. Нет уж. Мне посолиднее уже три раза было.

Он попробовал службу. Сказал, что должен еще поговорить с господином священником по делу о венчании, которое никак не может обойтись без господина священника.

— Идите, идите. Я подожду.

Она подождала. Когда через десять минут он вернулся из угла, где священник рассказывал ему о колокольне, свободен был только стул рядом с ней, и Эдмунд подозревал, что не случайно. Рука снова оказалась на локте.

— Ну, как колокольня?

— Протекает, госпожа.

— Я им дам на колокольню. Скажите, что от вас. Вам зачтется.

Он попробовал прямо, насколько это может позволить себе агент в гостиной: что миссис Хорнби, вероятно, принимает его за кого-то другого, что он только служащий, нанятый по делу, и через полтора месяца его здесь не будет, и что…

— Ну-ну, голубчик, — сказала миссис Хорнби, и голос у нее сделался совсем теплым. — Я тоже была молодой.

И это было все.

Уходил он последним, потому что миссис Хорнби уходила предпоследней и до самого порога держала его под руку, рассказывая о тяжбе с соседом из-за водостока, о первом муже, который был глуп, о втором, который был застенчив, и о третьем, который был здоров как бык и умер за неделю. И о том, что у нее теперь ложа в опере, «а ходить не с кем, представляете».

— Представляю, госпожа. У господина советника, говорят, ложа рядом.

— Он храпит, я вам сказала. Вы что, не слушаете?

Он слушал. Говорила она одна.

В дверях она потрепала его по щеке. Просто потрепала, при Гонории, при Бетти, при молодом человеке из конторы, который как раз надевал пальто и запоминал.

— Худой, — повторила она с нежностью. — Я вам пришлю что-нибудь. Гонория, я ему пришлю.

— Пруденс.

— Пришлю. — Она уже стояла на пороге и обернулась. — А на Рождество вы у меня. Это решено.

— Госпожа, на Рождество я, право…

— Решено.

И ушла, и экипаж ее, судя по звуку, был хороший, и лошадь нисколько не хромала.

Эдмунд стоял в прихожей, пока Бетти подавала пальто, и чувствовал щеку.

Старуха — дура. Нет, не дура: упрямая. Она не играла, и обыграть ее было нельзя.

Пришел он агентом, а уходил «мальчиком миссис Хорнби»; это видели все пятнадцать, и к понедельнику будут знать тридцать.

— Господин Эш. — Гонория стояла у него за спиной. — Пруденс — моя старая подруга. Она бывает утомительна. Но она бывает везде, и ее слушают. Не обижайте ее.

— Я не собирался, госпожа.

— Хорошо. — Она помолчала. — И не принимайте подарков.

Эдмунд поклонился и вышел в снег. Терять ему, кроме локтя, было нечего, а локоть он сегодня уже потерял.

— Худой, — сказал он вслух фонарю. — Я не худой. Я поджарый.

На остановке, на углу Платанового бульвара, оркестрион под рогожей крутил «ленту сезона», и слушал его один книжный автомат. Эдмунд сел в трамвай на заднюю скамью. В просвете улицы проплыла Соборная площадь, где на снегу лежала связанная веревками главная елка: поднимать ее будут в ночь перед Рождеством. До самого Хайгейта он не мог решить, смеяться ему или считать. В итоге считал. За один вечер у него появились пятнадцать свидетелей конторы, один наблюдатель в углу, которого надо иметь в виду, одна тетка, которая его предупредила, и одна старуха, которая его присвоила.

Старуха богата. Старуха будет присылать.

«Не обижайте ее», — сказала Гонория. И сразу же: «Не принимайте подарков».

Он перебирал эти две фразы, пока трамвай не встал на кольце, и так и не нашел способа выполнить обе. Вернуть подарок миссис Хорнби значило обидеть ее при всем Сент-Олдвине, а ее слушают везде. Взять — ослушаться Гонории на второй день службы, а Гонория платит.

«Я ему пришлю», — сказала миссис Хорнби. Она не спрашивала.

Мимо конторы на Вязовой ему было по дороге. Под аптечным фонарем, на ступеньке у двери, сидел мальчишка в ливрейной куртке не по росту и дул в кулаки.

— Господин Эш? — Мальчишка вскочил. — Миссис Хорнби велели узнать, какой у господина номер перчаток.

— Передай миссис Хорнби, что перчатки у меня есть.

— Они сказали, вы так и ответите. — Мальчишка шмыгнул носом. — Велели тогда посмотреть самому.

И, не дожидаясь разрешения, уставился на его нитяные перчатки, штопанные на большом пальце.

— Восьмой с половиной, — сказал он сам себе, без всякого вопроса, и побежал в сторону Липовой, не оглядываясь.

Глава 6: Первые претенденты

Претендентов, которые должны отпасть, Эдмунд подбирал, как стекло к оправе: не самое красивое, а то, что сядет.

Первого он нашел в клубе коммерческих служащих на Набережной, куда зашел в пятницу вечером, прямо от капитанова обеда, и еще раз в воскресенье, после службы. Сесил Брум был тридцати одного года, служил в конторе по продаже страховых привилегий, одевался так, что на него оборачивались, говорил так, что его слушали, и имел одно свойство, о котором в клубе знали все, а Эдмунд узнал за третьей кружкой эля.

Сесил Брум не мог не продавать.

У него это было, как у других заикание. Он продавал привилегии на службе, продавал паи в клубе, продавал знакомым то, что ему самому продали накануне, и делал это с таким искренним удовольствием, что люди покупали, а потом долго не могли понять зачем. Его любили. От него прятались. Мошенником он не был: в каждый свой пай он верил первым.

В субботу утром Эдмунд пригласил его в контору, усадил в кресло и сказал то, что говорят в таких случаях: есть семья, есть девица с приданым, семья ищет приличного человека, и господин Брум ему рекомендован.

— Приданое? — спросил Брум.

— Значительное.

— Сколько?

— Семья не называет. Но дом на Ивовой улице, в Сент-Олдвине. Вы понимаете.

Брум понимал. Понял он так хорошо, что тут же предложил Эдмунду пай в деле, которое «через год будет стоить столько, что вам, господин Эш, не придется больше сводить чужих дочерей». Эдмунд отказался и подумал, что этот отпадет сам, стоит только посадить его за стол и дать повод.

Второго он взял для счета.

Условие тут поставила Гонория, еще в пятницу, в прихожей: второй должен быть респектабельный, «чтобы видимость выбора была при людях», и из тех, кого знают в приходе. Эдмунд рассудил, что рядом с солидным человеком Брум отпадет еще быстрее, а солидные люди к семнадцатилетним всерьез не сватаются. Маркус Этеридж, сорока двух лет, вдовец, юрист с собственной практикой на Кэндлвик-роу, рекомендованный священником с субботнего вечера, который «знал его покойную жену и ручался за его порядочность». Порядочный, скучный, честный: в понедельник, к десяти, минута в минуту, Этеридж вошел в контору не оглядываясь, ничего не оценивая, и первым делом спросил, где можно повесить пальто.

— Мне сорок два, господин Эш. Я не рассчитываю на страсть. Я рассчитываю на дом, в котором можно жить. Если девица согласна на такой расчет, я буду рад познакомиться.

— Девице семнадцать.

Этеридж помолчал.

— Это не препятствие с точки зрения закона.

— Нет.

— А с вашей?

Эдмунд поднял глаза от книги. Вопрос был задан сухо, и Этеридж при этом разглядывал собственные перчатки.

— Моя точка зрения, господин Этеридж, стоит ровно столько, сколько мне платят. Мне платят за претендентов.

— Разумно. — Этеридж кивнул. — Тогда я согласен.

Эдмунд записал его в книгу вторым номером и думать о нем не стал. Этеридж придет, посмотрит, увидит ребенка с книжкой, скажет что-нибудь сухое и откланяется.

Брум отпал на втором визите, в понедельник, и отпал красиво.

На первом, в воскресенье, к чаю, когда весь Сент-Олдвин ходил голосовать, он держался: говорил о театре и о погоде, смотрел на Тессу, как на хорошее вложение, и ни разу не сказал слова «пай». Эдмунд видел, чего ему это стоит: Брум держал чашку двумя руками, чтобы не выронить.

На втором Эдмунд ему помог.

Он только устроил так, чтобы разговор за столом зашел о книжных автоматах — чугунных шкафах со стеклом, которые стояли теперь на каждом углу и выдавали за монету выпуск романа. Тесса как раз рассказывала, что берет «Маску и розу» в таком автомате у трамвайной остановки и что заправщик приходит по вторникам.

Эдмунд вежливо повернулся к Бруму.