Выгодная партия

— Говорят, эти автоматы приносят владельцам такой доход, о каком пишут в газетах. Неужели правда? Я человек провинциальный, у нас в Дьюпорте их всего два, и оба у вокзала.

Брум посмотрел на него, как на человека, открывшего дверь.

— Доход? — переспросил он. — Господин Эш. госпожа. Мисс Пеллам. Вы не представляете. Это не доход, это река. Один автомат в хорошем месте дает в неделю столько, сколько лавка в месяц, а их можно ставить десятками, и издатель платит за место, и хозяин места платит за автомат, и…

Он достал из внутреннего кармана проспект.

Эдмунд не знал, что проспект там. Надеялся, но не знал. Проспект был на хорошей бумаге, с цифрами в столбик, и Брум положил его перед Гонорией, между чашками.

Гонория посмотрела на проспект. Потом на Брума. Потом на Эдмунда.

Тут честному агенту полагалось вмешаться, поблагодарить господина Брума и перевести разговор на погоду. Эдмунд наклонился над проспектом.

— Позвольте. Издатель платит за место, хозяин места платит за автомат. А кто же платит издателю?

— Читатель! — Брум просиял. — В том и штука! Все платят всем, а деньги идут через пай.

— Да-да. — Эдмунд покачал головой с восхищением. — Это вы невероятно хитро придумали. Я бы, признаться, и сейчас не понял, если бы вы не показали пальцем.

— Вот здесь. — Брум показал пальцем. — Видите столбик? Пай стоит полторы тысячи. Через год — четыре.

— Четыре, — повторил Эдмунд, будто пробуя на вкус. — А на обороте у вас, кажется, карта?

Брум перевернул проспект и прихлопнул его ладонью, будто бил козырем: город, расчерченный кружками, у каждого кружка цифра.

— Места. Вот трамвайные остановки. Вот вокзалы. Вот, извольте, ваш Сент-Олдвин. Здесь пока пусто.

— Пусто, — огорчился Эдмунд. — В таком квартале. Странно, правда, госпожа? — Он поднял глаза на Гонорию, и Гонория ему не ответила. — Хотя, господин Брум, вот я подумал. Проходное место ведь не обязательно на улице. Скажем, прихожая хорошего дома, куда ходят гости…

Брум замер и медленно повернулся к двери в прихожую.

— Госпожа. — Голос у него сел. — Ваша прихожая. Мы поставим автомат прямо у зеркала. Гости приходят, бросают монету, уносят выпуск — и это ваши деньги, госпожа, каждый вторник! А для такой семьи, как ваша, я мог бы устроить два пая по цене одного. Мы ведь с вами, можно сказать, почти родственники.

— Почти родственники, — восхитился Эдмунд. — Вот это деловой подход. Я бы на вашем месте и третий пай предложил, для мисс Пеллам, на булавки.

— И третий! — Брум уже доставал карандаш. — Мисс Пеллам, третий пай — на ваше имя…

Гонория смотрела на проспект, как на мышь, которая выбежала на скатерть. Эдмунд огорченно сложил руки на книге.

— Господин Брум, — сказала Гонория, — я полагаю, вам пора.

Брум ушел с проспектом и с обидой человека, которому не дали закончить. У двери он попытался всучить пай Бетти.

— Негодный. — Гонория дождалась, пока дверь закроется. — Совершенно негодный. Откуда вы его взяли?

— По рекомендации, госпожа. Огорчен не меньше вашего. В клубе о нем отзывались как о человеке исключительно делового склада.

— Это я видела. — Она взяла чашку. — Ничего. Отпал, и быстро. Тысяча ваша.

Тысячу она отдала в тот же вечер, в конверте, без расписки, и Мартин Эш принял ее, покраснев, и сунул в карман, не пересчитав.

Тесса догнала его в прихожей.

— Господин Эш, а он правда хотел, чтобы тетя купила у него эти шкафы?

— Правда, мисс Пеллам.

— Как странно. — Она подумала. — А я думала, он пришел из-за меня.

— Он пришел из-за вас, мисс Пеллам. Просто он не умеет думать об одном.

Она засмеялась и убежала наверх.

— Капитан мисс Тессе брошь купил, — сказала Бетти, подавая пальто, будто сообщала про погоду. — К Рождеству. С гранатом, у ювелира на Королевской.

— Зачем вы мне это говорите, Бетти?

— Вы агент, сэр. Вам такое знать положено.

В кармане пальто лежало что-то, чего утром там не было.

Это был портсигар.

Серебряный, тяжелый, с монограммой «П. Х.» на крышке и с запиской внутри, на половинке карточки, крупным почерком: «Худому мальчику. Курите, это полезно для нервов. П. Х.»

Нашел он его у трамвая, под фонарем. Миссис Хорнби на обеде не было; значит, передала через Бетти, и, надо думать, с кроной: Бетти ничего не делала просто так. Он прикинул на вес. Крон сорок. Серебро настоящее, монограмма лишняя.

— Сорок крон, — сказал он вслух. — За то, что худой.

На остановке никого не было, кроме автомата с «Маской и розой» под стеклом. Эдмунд посмотрел на щель для монеты и подумал о Бруме, который сейчас, должно быть, объяснял кому-нибудь на Набережной, что старая дама просто не поняла цифр.

Настроение у него сделалось отличное. Он ничего не сделал, а ему прислали сорок крон серебром. По его расценкам это называлось хорошим днем.

На следующее утро мальчишка принес трость. С набалдашником из слоновой кости и с запиской: «Чтобы не сутулились. П. Х.».

Через день — запонки. Золотые, с мелким сапфиром, с запиской: «Видела у вас стальные. Стыдно. П. Х.».

Трость он в тот же день продал скупщику на Дубильной за восемнадцать крон: такую носят напоказ, а Мартину Эшу это не по чину. Портсигар оставил: его никто не видел. Запонки надел. Это было глупо, но стальные и правда были стыдные.

— Ну и что, — сказал он вслух, застегивая манжету. — Подарили же.

Куда это ведет, он думать не стал. В приюте даром давали только то, что никому не было нужно. Теперь ему впервые в жизни давали даром нужное, и он брал: из всего дела только это и шло без усилий.

Этеридж пришел во вторник и не отпал.

Эдмунд понял это по тому, как юрист встал из-за стола: так встают, закончив первую часть работы и собираясь приступить ко второй, — аккуратно, сложив салфетку, с легким кивком хозяйке и с еще более легким Тессе. Тесса весь обед молчала: Этеридж не любил театр, не читал романов и о Дьюпорте ничего не знал.

— Госпожа, я благодарен за прием. Я хотел бы просить о разрешении бывать.

— Разумеется, господин Этеридж.

— И я хотел бы, в удобное для вас время, ознакомиться с положением дел. Я юрист, госпожа, и привык знать, в какой дом вхожу. Опекунство, счета, завещание. Это не недоверие. Это порядок.

Гонория не изменилась в лице, хотя ей только что наступили на больную ногу.

— Разумеется, — повторила она.

— Благодарю. Я напишу.

В прихожей, пока Бетти искала его шляпу, Этеридж задержался возле Эдмунда.

— Господин Эш. Вы давно знаете эту семью?

— Пятый день, господин Этеридж.

— Я — один обед. — Этеридж застегнул пальто на все пуговицы, сверху вниз. — Значит, мы оба здесь новые. Мне так спокойнее.

— Мне тоже.

Этеридж посмотрел на него поверх пенсне, коротко, и надел шляпу.

И написал. Письмо пришло на следующий день, и Гонория показала его Эдмунду, держа двумя пальцами. На столе со вчерашнего дня стояла ваза с весперийскими мандаринами, как во всех домах Сент-Олдвина перед праздником; мандаринов в ней было шесть.

«Во-первых, позвольте еще раз поблагодарить. Во-вторых, прошу назначить день, когда я мог бы ознакомиться со счетами опекунства за последние три года и с завещанием покойного господина Томаса Пеллама в части, касающейся приданого. В-третьих, с совершенным уважением, М. Этеридж».

— Это что? — спросила Гонория.

— Это юрист, госпожа.

— Я вижу, что юрист. Я спрашиваю, почему он не отпал.

Почему он не отпал, Эдмунд понимал слишком хорошо: честный человек с серьезными намерениями просит показать бумаги. Негодности тут не было никакой. Был человек, который застегивает пальто на все пуговицы, сверху вниз, и так же, сверху вниз, прочтет счета опекунства за три года.

— Я этим займусь, госпожа, — сказал он.

— Займитесь. — Она положила письмо на стол. — И быстро. Счета я показывать никому не намерена. Это семейное дело.

Он поклонился и вышел. На лестнице, где его никто не видел, остановился.

— Взял для счета человека, который умеет считать, — сказал он перилам.

Вторая тысяча не шла: Этеридж не умел отпадать, он умел только делать все по пунктам. Теперь его нужно было убрать так, чтобы он ушел сам, не обидевшись, и не написал в-четвертых.

На последней ступеньке пальцы правой руки сами загнули четыре, потом два. Потом один и семь. Эдмунд разжал кулак и спустился.

Внизу, под фонарем, он застегнул пальто и обнаружил, что в кармане снова что-то лежит. Перчатки. Хорошие, лайковые, на вид на размер меньше. Записка: «У вас, голубчик, руки ледяные. П. Х.».

Он надел их, потому что было холодно, и они оказались впору.

Письмо Этериджа он помнил наизусть. Во-вторых — завещание покойного Томаса Пеллама в части, касающейся приданого. То самое завещание, которое Эдмунд читал при свече, и та самая часть, где три слова — «на условиях договора» — стоили четыреста тысяч. Юрист прочтет эти три слова за минуту.

И первым делом спросит, кто будет писать договор.

Глава 7: Сорок два против семнадцати

— «Во-первых, — прочла Гонория, — не получив ответа на мое письмо от среды, позволю себе напомнить».

Она стояла у окна и читала вслух голосом, каким читают приговор. Письмо пришло в четверг, с утренней почтой, и к одиннадцати Эдмунда уже позвали на Ивовую.

— «Во-вторых, я вполне понимаю, что в семье могут быть обстоятельства, не предназначенные для посторонних, и готов ограничиться выпиской из банка, заверенной опекуном. В-третьих, в субботу в два часа я мог бы быть у вас. С совершенным уважением, М. Этеридж».

На столе под письмом лежал понедельничный «Курьер»: Гонория третий день не давала Бетти его унести. Выборы прошли в воскресенье, и выиграли не те. Мэрию взял Дориан Равенкорт, человек маркиза Стэнмура, а за маркизом стоял Союз Обновления. «Новое время» вышло с шапкой во всю полосу: «СТОЛИЦА ВЫБРАЛА ОБНОВЛЕНИЕ». «Страж» назвал это временным отступлением и на первой колонке повторил слово «временный» четыре раза. Эдмунд прочел это еще в понедельник, в трамвае, и сказал вслух: «Временный. Ну конечно», — после чего дама на соседней скамье отодвинулась от него вместе с корзиной.

Из трех газет он запомнил одно: новая мэрия в первый же день объявила ревизию городских подрядов за двадцать лет, «начиная с водоотводных», и городскую комиссию по Хейлфорду. Комиссия по Хейлфорду была его заботой. Ревизия водоотводов была заботой вдовы, чей покойный муж двадцать лет строил городу водоотводы, и эта вдова стояла сейчас у окна с письмом юриста, который просил показать счета.

— Выписка из банка. Заверенная мной. — Она опустила письмо. — Господин Эш, этот человек в субботу в два часа будет здесь. Отказать я ему не могу: он юрист, он порядочный, его рекомендовал священник, и если я ему откажу, об этом узнает весь приход. Принять не могу: счета я не намерена показывать никому. Вы понимаете положение?

— Понимаю, госпожа.

— Что вы намерены делать?

Что он намерен делать, Эдмунд пока не придумал. Этеридж был единственным порядочным человеком, который вошел в этот дом за неделю, и именно поэтому его нужно было убрать. А зацепиться у Этериджа было не за что: ни проспекта в кармане, ни кольца, которое гладят.

Дверь в зимний сад стояла открытой. Тесса сидела там с книжкой и на трудном месте шевелила губами. Эдмунд посмотрел на нее, потом на письмо в руке Гонории, на все эти «во-первых» и «во-вторых», и представил, как Этеридж тридцать лет подряд отвечает за этим столом на ее вопросы «весьма». Представилось легко. Он перестал представлять и решил, что Этеридж уйдет, и уйдет так, что еще скажет спасибо.

— Позвольте вопрос, госпожа. Мисс Тереза что-нибудь говорила о господине Этеридже?

— Тесса? — Гонория удивилась, что о Тессе вообще спрашивают. — Сказала, что он похож на ее учителя арифметики. Это не имеет значения.

— Разумеется, госпожа. Учитель арифметики — это очень почтенно. В наших краях учителей уважают до самой пенсии. — Мартин Эш сокрушенно покачал головой. — А там, глядишь, и после.

Гонория не ответила. Она смотрела в письмо и, кажется, уже считала дни до субботы.

— Дайте мне до субботы, госпожа.

— До субботы, — повторила Гонория. — И без грубости. Он порядочный человек.

— Именно поэтому, госпожа.

С Ивовой он пошел не в контору, а на Липовую: благодарить за перчатки. Миссис Хорнби приняла его в утренней гостиной, взяла за локоть и десять минут рассказывала про водосток. Между водостоком и третьим мужем Мартин Эш вздохнул и сказал, что жалеет одного человека: господин Этеридж, вдовец, друг ее покойного поверенного, как он слышал от священника, сидит вечерами один, и никто его никуда не зовет. Миссис Хорнби сказала «бедняжка» и записала что-то карандашом на обороте счета от шорника.

Тэддер нашел его в тот же четверг, вечером, в устричной под Северным мостом.

Мартин Эш в устричную не ходил. Мартин Эш ел в трактире и был худ. Но Эдмунд Фарроу ходил туда с тех пор, как у него завелись первые деньги, и за четыре года это был единственный адрес в Велмонте, который он не менял. Ошибка, он понимал. Но такого омара, как в устричной, не подавали больше нигде.

Тэддер возник из пара, как возникал всегда, сел напротив без приглашения и некоторое время молча смотрел на тарелку.

— А вы в пальто, — заметил он.

— Холодно.

— Пальто другое. То было серое, хорошее. Это темное, похуже. — Тэддер не осуждал, он отмечал. — Переоделись?

— Устал от серого.

— Бывает, господин хороший. Я вот тоже от многого устал. От омара бы не устал, а не дают.

Эдмунд омара не подвинул.

Тэддер придвинулся сам. Так он придвигался, когда у него был товар, а товар у Тэддера был всегда. Тэддер жил товаром, как другие воздухом, и сведения, которые он продавал по две-пять крон, были по большей части пустые. Но из десяти его сведений одно оказывалось полным, и ради этого одного Эдмунд четвертый год покупал и остальные девять.

— Есть кое-что, — сказал Тэддер. — Горы. Помните, я вам про горы? Про того, кого нельзя уронить?

— Помню.

— Так вот, уронили. То есть не уронили, а повезли, да не того. Там не больной был. Там людей везли. — Он понизил голос до шепота, который в устричной слышен за три стола. — Тарнских. Вдовы Кроу. Через перевал, который Кальдер закрыл. Понимаете? Перевал закрыт, а они ходят. С ящиками. Это не наши. Это люди вдовы.

Эдмунд положил вилку.

Ящики он помнил. «Горное оборудование. Тарнби», четверо грузчиков с кряхтением, пустырь за Северным мостом. Помнил, как прикинул тогда, что для оборудования тяжеловато, и как решил, что это не его дело.

Это по-прежнему было не его дело. Но три кроны, которые он тогда заплатил Тэддеру за пустые сведения, оказались не пустыми, и это задело его сильнее трех крон: правду он купил, а товар не взял.

— Это все?

— Это даром. По старой дружбе. — Тэддер оглянулся. — А вот это за деньги.

Он придвинулся еще.

— По городу ходит человек. Спрашивает. Не про горы, нет. Про бумагу. Кто за последние две недели покупал следы. Квитанции, поручителей, бланки. Ходит по Дубильной, по Бумажному ряду, по лавкам. Платит пять крон за имя. Я ему, конечно, ничего. Я вас не знаю. — Он улыбнулся. — Но я подумал: вы человек, который покупает. Вам, может, интересно.

— Какой человек?

— Немолодой. Аккуратный. Вежливый. С книжкой в клеенке. Говорят, он раньше у «Братьев Хейл» работал, должников искал. Теперь сам по себе. Прозвище у него есть, да я забыл. Что-то со счетом.

Эдмунд достал две кроны и положил на доску.

— Две.

— Три. Я ж на холоде стоял, пока вы омара. И под праздник сведения дорожают: все покупают подарки, господин хороший.

— Я подарков не покупаю. Две. Горы вы мне продали за три, и они были пустые. Это сдача.

— Так они ж оказались полные!

— Через две недели. За две недели я с вас процентов не беру.

Тэддер подумал, посмотрел на омара и взял две.

— Человек с книжкой, — сказал Эдмунд, когда Тэддер уже вставал. — Кого он ищет?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.