Война Солдатова. Книга 5

ПРОЛОГ: Три тени в золоте

Март 7094 года. Царьград, покои митрополита

За дверьми, обтянутыми алым бархатом, осталась суета Крестовоздвиженского переулка – крики разносчиков, скрип саней по насту, дальний благовест с колокольни Ивана Великого. Здесь же, в глубине митрополичьих палат, царила иная тишина. Гулкая, древняя, пропитанная ладаном и ещё чем-то – сладковатым, тошнотворным, от чего у неподготовленного человека могла закружиться голова.

В покоях горели свечи. Много свечей. Их золотистый свет стекал по окладам икон, по тяжёлой парче облачений, по ликам святых, глядевших с дощатых досок тёмными, немигающими глазами. В углу, у изразцовой печи, жался молодой служка – белый как мел, с лихорадочно блестевшими глазами. Он не смотрел на стол, где сидели гости. Он смотрел в пол и беззвучно шевелил губами – молился, крестился украдкой, и пальцы его дрожали так, что с них едва не сыпалась намоленная крупка.

За столом, покрытым зелёным сукном, сидели трое.

Место во главе, под тяжёлым киотом с древней иконой, занимал митрополит. Лицо его казалось благостным, старческим, даже добрым – седая борода, тонкие губы, прикрытые веки. Но когда он поднимал глаза, в глубине зрачков, под седыми бровями, мелькало нечто такое, от чего служка каждый раз вжимал голову в плечи. Отблеск. Золотистый, холодный, голодный. Тварь, сидевшая под личиной святого старца, была сегодня в хорошем расположении духа.

Напротив митрополита, развалясь на стуле с высокой резной спинкой, сидел эмиссар Мышиной станы. Худой, с длинными бледными пальцами, унизанными тяжёлыми перстнями, в чёрном кунтуше, перехваченном серебряным поясом. Он говорил мало, больше слушал, цепко оглядывая комнату, и лишь изредка поправлял на колене идеально отутюженную штанину. От него пахло дорогими заморскими духами и – чуть заметно – железом и кровью. Привычка людей, чьи руки по локоть в чужих судьбах.

Третий, человек Шуйского, сидел с краю, ближе к дверям. Средних лет, с лицом, тронутым оспой, и бегающими глазками. Он потел, хотя в покоях было не жарко, то и дело промокал лоб платком и оглядывался на служку, на иконы, на тёмный угол у печи, где клубилась тьма гуще, чем положено.

Митрополит заговорил первым. Голос его звучал глухо, с хрипотцой, но каждое слово ложилось в тишине как тяжёлый камень.

– Мальчишка Соколов видел мою истинную суть. Он смотрел на меня в соборе, и я чувствовал это. Он знает.

Мышиный эмиссар чуть приподнял бровь:

– Тот самый, младший? Которого произвели в царевичи через молочное братство?

– Он самый, – кивнул митрополит. – Дмитрий. У него дар, которого быть не должно. Он чует нас. Он убивал моих слуг. Он должен умереть.

– И его брат? – уточнил эмиссар.

– И его брат, – подтвердил митрополит. – Иван – сердце этой войны. Пока он жив, Соколовы будут собирать земли предков. А этого нельзя допустить. Ни нам, ни вам.

Мышиный эмиссар усмехнулся тонкими губами:

– Наш король не желает усиления Посконии. Западный Рейх тоже. Если Соколовы объединят северные и восточные земли, мы окажемся в кольце. Мы дадим золото, людей и… наших «особых» помощников. Тех, кого вы, святейший, одобрите.

Митрополит чуть наклонил голову, принимая.

– Болотные магнаты? – спросил он.

– Уже готовы, – кивнул эмиссар. – Золото делает своё дело. Когда армия Соколовых увязнет под Витебском, они перекроют переправы. Армия окажется в ловушке.

– А Иван? – подал голос человек Шуйского, нервно облизывая губы. – Царевич Иван? Кто его…

– Его возьмут на себя ваши люди, – перебил митрополит, и взгляд его остановился на перепуганном лице. – В суматохе, в бою, когда царевич останется без охраны. Или мы подошлём кого-то из своих. Не важно. Главное – он должен умереть. А Дмитрия…

Митрополит помолчал, и в тишине вдруг явственно послышалось, как скребётся мышь где-то за стеной.

– Дмитрия нужно взять живым. Его проклятие, что он носит во мне, должно вернуться ко мне. Он станет моим трофеем.

Человек Шуйского сглотнул:

– А… а как же наш князь? Шуйский? Он ждёт знака.

Митрополит перевёл взгляд на него, и тот вжался в стул.

– Когда Иван и Дмитрий будут мертвы или в плену, Шуйский поднимает мятеж в столице. Мои люди помогут ему войти в Кремль. Царь… – он сделал паузу, – с царём мы разберёмся отдельно. Царица и царский гарем перейдут под руку вашего князя. Это станет знаком: новая власть, новая династия.

– А церковь? – тихо спросил мышиный эмиссар.

Митрополит улыбнулся. Улыбка эта не тронула его глаз, лишь чуть раздвинула губы, обнажив ровные, неестественно белые зубы.

– Церковь благословит нового царя. Я благословлю. И тогда, – он поднял руку, и золотой перстень на его пальце вспыхнул в свете свечей, – мы наведём порядок. И в Посконии, и за её пределами.

В углу служка заскулил, не в силах больше сдерживать страх. Человек Шуйского дёрнулся, но митрополит лишь повёл рукой – и тьма в углу качнулась, поглотив звук.

Мышиный эмиссар поднялся, поправил пояс:

– Значит, договорились. Мы делаем своё дело. Вы – своё. Западный Рейх будет доволен.

– Западный Рейх, – эхом отозвался митрополит, – получит всё, что обещано. А я получу мальчишку. Ступайте.

Они вышли – мышиный эмиссар, чеканя шаг, и человек Шуйского, спотыкаясь на пороге. Дверь за ними затворилась беззвучно.

Митрополит остался один. Он поднялся, подошёл к окну, отдёрнул тяжёлую портьеру. Внизу, в сумерках, зажигались огни Царьграда – тысячи маленьких золотых искр. Город жил своей жизнью, не зная, что в его сердце, под золотыми ризами, уже решена его судьба.

– Дмитрий, – прошептал митрополит, и в голосе его послышалось нечто, похожее на голод. – Ты мой.

Золото на его облачении вспыхнуло в последний раз, и тьма в углах комнаты шевельнулась, довольно, согласно.

Тени сомкнулись.

ЧАСТЬ I. ПЛЕТЕНИЕ ПАУТИНЫ

2. Апрель 7094. Прибытие под Смоленск

Дорога от Царьграда до Смоленска заняла две недели. Весна в тот год выдалась ранняя, дружная – снег сошёл в неделю, и чернозём набух, задышал паром, готовый к пахоте. Но Дмитрий не замечал красот просыпающейся земли. Мысли его были далеко – там, где за горизонтом уже собирались тучи войны.

Отряд двигался быстро, меняя лошадей на заставах. Двенадцать всадников – сам Дмитрий, Дядька, Левка, Панкрат, Федька Грек и ещё семеро отборных гайдуков из Ловчего приказа. Все при оружии, все готовые к бою. За плечами – трёхлетняя выучка в столице, за поясом – заговорённые кинжалы, в сердце – тревога и надежда.

Смоленск открылся с высокого холма. Город лежал на левом берегу Днепра, раскинувшись по холмам, увенчанный белокаменными соборами и могучими крепостными стенами с башнями. Но красота эта была обманчивой. На дальних подступах, за рекой, уже виднелись дымы – горели деревни, жгли посады. Северяне подошли близко, и осада могла начаться со дня на день.

– Красив, – крякнул Дядька, придерживая коня. – Смоленск-батюшка. Не раз его ляхи брали, не раз отбивали. И сейчас устоит.

– Устоит, – твёрдо ответил Дмитрий. – Поехали.

В воротах их уже ждали. Стражники, узнав царевичеву печать, пропустили без задержки, и вскоре отряд скакал по кривым улочкам, мимо тесных изб, амбаров, церквушек. Город жил своей жизнью, но в воздухе чувствовалось напряжение – люди говорили тише, чаще крестились, косились на западные ворота.

Ставка Ивана размещалась в старом княжеском тереме на Соборной горе. Дмитрий спрыгнул с коня, едва не упав от усталости, и сразу увидел брата.

Иван стоял на крыльце, широко улыбаясь, несмотря на тени под глазами и осунувшееся лицо. За его спиной толпились воеводы, дьяки, рынды в сверкающих доспехах.

– Брат! – крикнул Иван и сбежал по ступеням, раскинув руки.

Они обнялись крепко, по-мужски, хлопая друг друга по спине. Дмитрий чувствовал, как от Ивана пахнет потом, лошадьми и тем особым запахом военного лагеря, который он уже знал.

– Дождался, – выдохнул Иван. – А я уж думал, не успеешь. Северяне у самых стен.

– Успел, – ответил Дмитрий. – Как ты тут?

– Держимся. Пойдём, расскажу.

Они поднялись в горницу, где на столе была разложена карта, утыканная флажками. Воеводы остались за дверью – Иван хотел говорить с братом наедине.

– Тяжело, – признался он, едва они остались вдвоём. – Северяне превосходят нас числом. У них отличная пехота, рейтары, берсерки… и ещё кое-что.

– Нечисть? – тихо спросил Дмитрий.

– Да. Твари выползают по ночам, режут часовых, сеют панику. Мои люди боятся, деморализованы. Я рад, что ты приехал. Ты один знаешь, как с ними бороться.

Дмитрий подошёл к окну, глянул на запад, где за рекой догорал закат.

– Я справлюсь, брат. Рассказывай всё.

3. Рассказ царевича

Они проговорили до глубокой ночи. Иван рассказывал о положении дел, о потерях, о планах. Дмитрий слушал, задавал короткие, точные вопросы, как учил Дядька. Но главный разговор случился позже, когда свечи оплыли и за окнами завыл ветер.

– Ты должен знать, зачем мы здесь на самом деле, – начал Иван, отставляя пустой кубок. – Не только чтобы отбить Смоленск. Это всё – только начало.

Он подошёл к карте, развёрнутой на стене.

– Смотри. Вот Смоленск – наш щит. Вот Витебск – город Северного королевства. А вот Могилёв – столица Болотной страны, которая вместе с Мышиным королевством составляет Двойную Страну. Ты знаешь эту географию. Но знаешь ли ты историю?

Дмитрий покачал головой.

– Примерно пятьсот лет назад, – Иван говорил медленно, словно ворочал камни, – жил легендарный вождь по имени Сокол. Он пришёл с севера, с тех самых земель, где сейчас правит Северное королевство. Он объединил под своей властью огромные пространства – от Балтики до верховьев Днепра и Двины. И знаешь, как он это сделал? Он взял в гарем около восьмисот женщин из всех покорённых племён.

Дмитрий слушал, и перед глазами вставали картины, которые трудно было вообразить. Восемьсот жён. Его собственные тридцать шесть казались теперь детской забавой.

– Не просто взял, – продолжал Иван. – Он принял Правильную веру из рук Второй Империи и крестил всех своих жён. Всех до единой. Понимаешь? Это сделало его не просто завоевателем, а сакральным центром. Все эти восемьсот родов, разросшиеся за столетия, несут в себе печать нашей веры, нашей крови.

Дмитрий молчал, переваривая услышанное.

– После смерти Сокола держава распалась. Северные земли вернулись к своим правителям – это будущее Северное королевство. Западные земли попали под влияние латинян, приняли их веру и образовали Двойную Страну. Но и там не всё просто: Мышиное королевство полностью латинское, хитрое, интригующее. А Болотная страна… там элита приняла латинство, а простой народ остался верен Правильной вере. Они раздвоены, как их болота – сверху гниль, а в глубине живая вода.

Иван подошёл ближе, положил руку на плечо Дмитрия:

– А мы, Соколовы Посконии, остались единственными, кто хранит истинную веру в чистоте. Мы не можем сменить веру – если мы это сделаем, мы потеряем легитимность, потеряем право собирать земли предков. Понимаешь теперь, почему этот брак с Кристиной так важен?

– Принцесса Северного королевства, – медленно произнёс Дмитрий.

– Да. Она согласна принять Правильную веру. Если мы поженимся, это станет первым шагом к воссоединению. Север вернётся в семью. А дальше – Болотная страна. Там наши единоверцы задыхаются под латинским гнётом. Если они увидят, что Соколовы идут не завоёвывать, а восстанавливать справедливость, болото вскипит и сбросит мышей.

Иван замолчал, давая Дмитрию время осознать.

– А я? – тихо спросил тот. – Зачем я здесь? Ты мог бы просто приказать мне воевать.

– Ты – младший царевич, – ответил Иван. – У тебя есть право на царский гарем. Не графский, не княжеский – царский. Это значит, что ты можешь брать в жёны родовитых женщин – княгинь, вдов, наследниц целых земель. И каждый такой брак будет не просто постелью, а политическим актом. Женщина, ставшая твоей женой, приносит присягу нашему роду. Её земли переходят под нашу руку.

Дмитрий почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он вспомнил Ольгу, её уроки, её игры, её слова о том, что его тело – оружие. Теперь это оружие должно было служить не просто удовольствию, а великой цели.

– В треугольнике между Смоленском, Витебском и Могилёвом, – продолжал Иван, – живут наши женщины. Вдовы, чьи мужья погибли на войне. Княгини, чьи земли разоряют мышиные наёмники. Настоятельницы монастырей, которые ненавидят латинян. Купчихи, которым нужна защита на торговых путях. Они – ключ к этим землям. Найди их, стань их мужем, и они приведут тебя к своим владениям.

Дмитрий молчал долго. Потом поднял глаза на брата:

– А если они не захотят?

Иван усмехнулся:

– Ты умеешь говорить с женщинами, Дмитрий. Ольга выучила тебя не только саблей махать. Ты знаешь, как дать им то, чего им не хватает: защиту, уверенность, тепло. И если понадобится – постель. Это не стыдно, это работа. Самая важная работа сейчас.

За окнами завыл ветер. Дмитрий смотрел на карту, на флажки, на линии фронта, и перед его внутренним взором вставала паутина, которую ему предстояло сплести. Паутина из женских сердец, из обещаний, из ночей любви и утренних клятв.

– Я понял, брат, – сказал он наконец. – Я сделаю это.

Иван обнял его:

– Знаю. Потому и говорю с тобой как с равным. А теперь иди отдыхай. Завтра начнётся твоя война.

4. Первая разведка

Рассвет едва обозначился бледной полосой на востоке, когда Дмитрий и Левка отвязали лодку от коряги на смоленском берегу. Туман стелился над Днепром молочной пеленой, скрывая их от глаз вражеских дозоров. Левка работал вёслами бесшумно, как рыба, – только лёгкий всплеск выдавал движение, да и тот тонул в предутренней тишине.

– Здесь, царевич, – шепнул Левка, когда лодка ткнулась носом в илистый берег. – Отсюда до их лагеря версты три лесом.

Они замаскировали лодку в кустах и двинулись вглубь. Лес стоял сырой, осенний, пахло прелой листвой и болотной гнилью. Дмитрий вслушивался в каждый шорох, в каждое движение веток. Левка шёл впереди, как прирождённый следопыт, – ступал мягко, не ломая сучьев, и, казалось, сам сливался с лесом.

Через час они вышли к опушке. Левка замер, поднял руку. Дмитрий присел, вглядываясь в просвет между деревьями.

Внизу, в широкой низине, раскинулся лагерь северян. Тысячи шатров, коновязи, костры, у которых грелись воины в рогатых шлемах и медвежьих шкурах. Дмитрий насчитал не меньше трёх тысяч – ударная сила, готовая в любой момент обрушиться на Смоленск.

– Берсерки, – шепнул Левка, кивнув в сторону отдельной группы шатров, обнесённых частоколом.

Оттуда доносился глухой рёв, похожий на звериный. Воины в медвежьих шкурах ходили кругами, били себя в грудь, раскачивались в каком-то диком трансе. Даже на расстоянии Дмитрий чувствовал исходящую от них волну холодной, нечеловеческой ярости.

Но холодок под ложечкой появился не от них. Он был другим – более древним, тягучим, липким. Тот самый, что в столице предупреждал о близости «золотых» тварей.

– Назад, – одними губами приказал Дмитрий, дёргая Левку за рукав.

Они отползли в чащу, затаились в буреломе, прижавшись к замшелому стволу упавшей ели. И вовремя.

Из леса, шагах в двадцати от них, вышли двое. Они двигались бесшумно, плавно, будто плыли над землёй. Слишком бледные лица, слишком длинные пальцы, неестественная гибкость движений. Оба в дорогих, но странных одеждах – чёрные кафтаны, серебряные пояса, на шеях – тяжёлые золотые цепи, которые тускло мерцали даже в сумраке леса.

«Утончённые».

Те самые твари, о которых Дмитрию рассказывал Агафон. Слуги мышиных магнатов, а возможно, и самого митрополита. Они не носили доспехов, не держали в руках оружия – им это было не нужно. Их оружием были когти, зубы и та древняя сила, что делала их почти неуязвимыми для обычной стали.

Твари остановились в десятке шагов, принюхиваясь. Дмитрий замер, стараясь даже не дышать. Левка лежал рядом, и по тому, как напряглось его тело, Дмитрий понял: разведчик тоже чувствует опасность.

Один из «утончённых» повернул голову в их сторону. На миг Дмитрий встретился с ним взглядом – и увидел в этих глазах бездну. Не зло, не ярость – просто древний, равнодушный голод, перед которым человек был лишь пищей.

Но тварь отвела взгляд. Почуяла ли она заговорённую сталь на поясе Дмитрия? Или просто не нашла того, что искала? Они постояли ещё мгновение и растворились в лесу так же бесшумно, как появились.

Дмитрий выдохнул, чувствуя, как по спине течёт холодный пот. Рядом мелко дрожал Левка – впервые на памяти Дмитрия.

– Что это было, царевич? – прошептал он.

– Нечисть, – ответил Дмитрий, поднимаясь. – Самая опасная. Та, что под личинами ходит, под золотом прячется. Здесь, на войне, им раздолье – крови много, трупов много, страх человеческий – как мёд для них.

Он оглянулся на лагерь северян, на шатры берсерков, на лес, где скрылись твари, и впервые за долгое время почувствовал себя не охотником, а дичью.

– Надо возвращаться, – сказал он. – Ивану нужно знать, с чем мы столкнулись.

Они пошли назад, к лодке, стараясь не шуметь. Но Дмитрий знал: эта разведка изменила всё. Война переставала быть просто войной людей. Начиналась охота. И он, охотник, должен был стать в ней главным.

5. Май 7094. Горящий хутор

Дым увидели ещё за три версты – чёрный, жирный столб, поднимавшийся к небу и заслонявший солнце. Левка, ехавший впереди, привстал на стременах, прищурился:

– Горит что-то, царевич. Не иначе хутор.

Дмитрий пришпорил коня, забыв об осторожности. Дым пах не просто костром – он пах бедой. Так пахнет сожжённое жильё, убитые люди, конец всего, что строилось годами.

Хутор открылся за поворотом. Несколько строений на пригорке, окружённые молодым березняком. Горела изба, горел сарай, горела конюшня. Пламя уже перекинулось на крышу амбара, и оттуда доносился отчаянный визг свиней.

Во дворе метались люди. Трое в рваных сермягах, с топорами и ножами, с мешками за плечами – мародёры, дезертиры, наживавшиеся на чужом горе. Они выволакивали из уцелевшей части избы узлы, пинали попавшую под ноги утварь, ржали как кони.

У крыльца, прижатая к стене, стояла женщина с двумя детьми. Молодая, светловолосая, в разодранном платье, она заслоняла собой мальчика и девочку лет пяти-семи. Один из мародёров тянул к ней руки, двое других наблюдали, довольно скалясь.

Дмитрий не думал. Тело сработало раньше, чем мозг успел оценить обстановку. Он выхватил саблю и влетел во двор, даже не оглянувшись на Левку.

Первого мародёра, того, что тянул руки к женщине, он снял одним ударом – сабля вошла в шею, и голова, отделившись от тела, покатилась по земле, заливая траву чёрной в пыли кровью. Тело рухнуло, даже не вскрикнув.

Второй попытался защититься топором, но Дмитрий был быстрее, злее. Короткий выпад – лезвие вошло под рёбра, и мародёр осел на землю, хрипя и зажимая рану.

Третий побежал. Левка, уже спешившийся, вскинул пистоль, но Дмитрий крикнул:

– Живым!

Левка догнал мародёра в поле, сбил с ног прикладом и приволок обратно во двор, бросив к ногам Дмитрия.

– Кто послал? – спросил Дмитрий, наступая сапогом на горло поверженного.

– Никто… сами… – захрипел тот. – Дезертиры мы… из полка…

– Врёшь, – спокойно сказал Дмитрий и нажал сильнее. – Кто?

– Мыши! – выкрикнул мародёр, захлёбываясь кровью. – Мыши наняли… шляхту резать… православных…

Дмитрий убрал ногу, коротким движением сабли добил мародёра и обернулся к женщине.

Она стояла, не шевелясь, закрывая собой детей. Платье на ней было разорвано до пояса, на лице – багровый кровоподтёк, губа рассечена. Но глаза – большие, серые, полные ужаса и надежды – смотрели на него неотрывно.

– Не бойся, – сказал он, убирая саблю в ножны. – Я не обижу.

Она рухнула на колени. Рухнула, уткнувшись лицом в его сапоги, и зарыдала – навзрыд, отчаянно, как рыдают люди, когда отпускает страх, когда понимают, что спасены. Дети, мальчик и девочка, жались к ней, тоже плача, тоненько, жалобно.

– Встань, – Дмитрий поднял её, чувствуя, как дрожит её тело. – Надо тушить пожар, пока всё не сгорело.

Вместе с Левкой они оттащили вёдра от колодца, заливали угли, разбирали горящие брёвна, вытаскивали из амбара обезумевшую от страха скотину. К вечеру пожар удалось потушить. Изба уцелела наполовину – одна стена обгорела, крыша провалилась, но часть жилья можно было восстановить. Сарай и конюшня сгорели дотла.

Женщина сидела на завалинке, обхватив детей, и смотрела, как Дмитрий возится с головешками. Когда он закончил и подошёл к ней, она подняла глаза.

– Как зовут? – спросил он, садясь рядом.

– Агата, – ответила она тихо. Голос дрожал, но в нём уже появилась твёрдость. – Муж мой, пан Тышкевич, шляхтич был… мыши его убили месяц назад. За то, что православный. Оставили меня с детьми. А теперь вот и хутор…

Она замолчала, снова заплакала, но тихо, уже не навзрыд. Дмитрий обнял её за плечи, прижал к себе. Она не отстранилась, наоборот – прильнула, ища защиты, тепла, уверенности, что всё это не снится.

– Я помогу, – сказал он. – Восстановим хутор. И охрану оставлю.

Она подняла на него глаза – благодарные, влажные от слёз, и в них уже загоралось что-то ещё. То особенное, что возникает между спасённым и спасителем, когда грань между благодарностью и чем-то большим стирается.

Ночь опустилась на хутор тихая, тёплая. Дмитрий сидел у костра, который развёл во дворе, грел руки. Дети уснули в уцелевшей части избы, утомлённые пережитым ужасом. Агата вышла, подсела рядом.

Молчали долго. Потом она взяла его руку, прижала к своей щеке.

– Спасибо тебе, – прошептала. – Если бы не ты… они бы меня… и детей…

– Не надо, – остановил он. – Я не мог пройти мимо.

Она смотрела на него, и в этом взгляде было всё: и боль потери, и одиночество, и отчаяние, и надежда, и та особенная женская благодарность, которую невозможно выразить словами.

Она поцеловала его первой. Робко, неуверенно, будто боялась, что он оттолкнёт. Он ответил, притянул к себе, и в этом поцелуе смешались и страсть, и нежность, и то древнее, что возникает между мужчиной и женщиной, когда мир вокруг рушится, а они остаются вдвоём.

Они любили друг друга у костра, под звёздами. Агата отдавалась ему с отчаянной, почти звериной страстью, в которой смешались благодарность, желание забыться и надежда на то, что этот сильный человек не оставит её, защитит, будет рядом. Она целовала его шрамы, гладила грудь, шептала что-то на польском, чего он не понимал, но чувствовал каждое слово.

– Не уходи, – прошептала она потом, уткнувшись носом ему в плечо. – Останься.

– Не могу, – ответил он честно. – Война. Но я вернусь. Обещаю.

– Буду ждать, – сказала она. – Всегда буду ждать.

Утром, уезжая, он оглянулся. Агата стояла на крыльце обгоревшей избы, прижимая к себе детей, и смотрела ему вслед. Ветер трепал её светлые волосы, в глазах блестели слёзы, но она улыбалась.

Дмитрий знал: эта женщина станет его верной союзницей. Не просто постель, не просто благодарность – настоящее доверие, которое выковалось в огне. Таких союзников не предают, и они не предают.

– Твоя первая, царевич, – усмехнулся Левка, когда они отъехали. – Хорошая баба. Верная будет.

– Будет, – кивнул Дмитрий, пришпоривая коня. – И не последняя.

6. Обустройство базы

Утро выдалось ясное, солнечное. Дым над хутором почти рассеялся, только головешки ещё парили, напоминая о вчерашнем пожаре. Дмитрий сидел на крыльце, глядя, как Агата хлопочет у колодца – достаёт воду, умывает детей, поправляет на них одежонку. Движения её были уже не судорожными, как вчера, а спокойными, хозяйскими.