Война Солдатова. Книга 5

– Левка, – окликнул он гайдука, который возился с лошадьми. – Скачи в ставку. Привези плотников, припасы, пару человек для охраны. И оружие.

Левка кивнул, вскочил в седло и скрылся за поворотом.

Дмитрий подошёл к Агате, взял её за руку:

– Теперь здесь будет наш тайный стан. Ты будешь моими глазами и ушами в этих краях. Будешь принимать гонцов, передавать вести, укрывать людей. Сможешь?

Она посмотрела на него долгим взглядом, потом кивнула:

– Всё сделаю, царевич. Только научи.

Из-за подола матери выглянула девочка – лет пяти, светловолосая, с большими серыми глазами. Смотрела на Дмитрия с любопытством, без страха.

– Это Марыся, – улыбнулась Агата. – А это Янка.

Мальчик лет семи, коренастый, с отцовским упрямым подбородком, вышел вперёд, разглядывая саблю на поясе Дмитрия.

– Ты много мышей убил? – спросил он серьёзно.

– Много, – ответил Дмитрий, присаживаясь на корточки. – И ещё убью.

– А меня научишь?

– Подрастёшь – научу. А пока слушай мать и береги сестру.

Янка кивнул, и в его глазах Дмитрий увидел ту самую твёрдость, что бывает у людей, рано познавших горе.

К вечеру вернулся Левка с подмогой: двое гайдуков, плотник с инструментом, телега, гружённая припасами. Закипела работа – чинили крышу, ставили новый забор, носили дрова. Агата суетилась, кормила работников, и в глазах её появился тот блеск, который бывает у людей, когда к ним возвращается надежда.

Ночью, когда всё затихло, они снова были вместе. Агата прижималась к Дмитрию, гладила его грудь, шептала:

– Спасибо тебе за всё. За детей, за дом, за жизнь.

– Я же обещал, – ответил он, целуя её в лоб.

– Обещай ещё, – попросила она. – Что вернёшься.

– Вернусь. Обязательно.

Утром он уезжал. Агата стояла на крыльце, держа за руки детей. Янка махал рукой, Марыся пряталась за материнскую юбку. Дмитрий оглянулся в последний раз и пришпорил коня.

Хутор остался позади, но в душе поселилось тёплое чувство – он сделал то, что должен. И где-то там, в прифронтовой полосе, у него появился ещё один дом, ещё одна семья, ещё одна ниточка, связывающая его с этой землёй.

7. Июнь 7094. Первый штурм Смоленска

Штурм начался на рассвете, когда туман ещё стелился над Днепром, скрывая подходы к стенам. Первыми ударили северные пушки – ядра застучали по крепостным башням, выбивая крошку из вековых камней. Затем, перекрывая грохот канонады, раздался протяжный рёв рогов, и многотысячная армия хлынула на приступ.

Дмитрий стоял на стене рядом с Иваном, сжимая в руке саблю – простую, из хорошей стали, но без всяких заговорённых хитростей. Брат не отпускал его от себя, зная, что в этом аду только на Дмитрия можно положиться безоговорочно.

– Держаться! – кричал Иван, обходя защитников. – Смоленск не сдаётся! За нами – вся Поскония!

Волна за волной северяне лезли на стены. Их рейтары спешились и шли в пешем строю, прикрываясь щитами, методично, страшно в своей дисциплинированной жестокости. Лестницы с грохотом ударялись о стены, и тут же на них взлетали воины в рогатых шлемах.

Но хуже всего были берсерки. Огромные, закутанные в медвежьи шкуры, они не чувствовали боли, не боялись смерти. Стрелы вязли в их телах, не причиняя вреда, сабли скользили по шкурам, оставляя лишь царапины. Там, где они прорывались на стену, начиналась кровавая баня.

– Князь! – заорал кто-то слева. – Берсерки!

Дмитрий обернулся. Десяток медвежьих шкур уже взбирался на стену в полусотне шагов от них. Защитники дрогнули, попятились. Ещё мгновение – и северяне прорвут оборону, ворвутся в город.

– За мной! – крикнул Иван, бросаясь к месту прорыва.

Дмитрий рванул следом, опережая брата. Он видел только одно: огромного вожака, возглавлявшего атаку. Тот уже вскочил на стену, размахивая топором размером с доброе бревно. Двое стрельцов попытались задержать его – вожак снёс их одним ударом, даже не замедлившись.

Иван оказался рядом с берсерком раньше, чем Дмитрий успел его остановить. Царевич рубанул саблей – лезвие лишь чиркнуло по медвежьей шкуре, не причинив вреда. Вожак взревел и занёс топор над головой Ивана.

Дмитрий не думал. Тело сработало быстрее мысли. Он прыгнул, заслоняя брата, и в тот же миг сама собой взметнулась сабля – простой, но верный клинок, выкованный деревенским кузнецом. Лезвие вошло берсерку точно в горло, чуть выше ключиц, туда, где медвежья шкура расходилась, открывая полоску незащищённой кожи.

Вожак захрипел, выронил топор и рухнул на камни, заливая всё вокруг чёрной, густой кровью. Тело его ещё билось в конвульсиях, когда Дмитрий уже развернулся к следующему врагу.

– За царевича! – заорал кто-то из стрельцов, и защитники, воодушевлённые гибелью вожака, ринулись в контратаку.

Бой кипел ещё час, но прорыв был ликвидирован. Берсерки, оставшись без предводителя, дрались зло, но бестолково, и к полудню их перебили всех до одного.

Дмитрий стоял, опершись на саблю, и переводил дух, когда вдруг почувствовал жгучую боль в боку. Опустил глаза – кольчуга была разодрана, и из-под неё сочилась кровь. Один из берсерков всё же достал его когтями в той самой схватке, когда он заслонял Ивана.

– Дмитрий! – Иван подхватил его под руку, не давая упасть. – Жив?

– Жив, – выдохнул тот сквозь зубы. – Ты как?

– Цел. Ты спас меня, брат.

Подоспевшие гайдуки подхватили Дмитрия, понесли вниз, в лазарет. Иван шёл рядом, сжимая его руку. В глазах царевича стояли слёзы – не стыдясь, открыто.

Вечером по всему Смоленску только и говорили что о подвиге младшего царевича. Дмитрий, замотанный бинтами, лежал в лазарете, принимая поздравления от воевод, бояр, простых ратников. Иван сидел рядом, не отходя ни на шаг.

– Теперь ты герой, – сказал он тихо. – Теперь о тебе заговорят. И женщины, которых ты ищешь, будут знать: за этим царевичем не пропадёшь.

Дмитрий усмехнулся сквозь боль:

– Значит, не зря кровь пролил.

– Не зря, – ответил Иван. – Теперь плетём паутину дальше.

8. После боя

Лазарет размещался в подклете старой церкви на Соборной горе. Здесь пахло кровью, гноем, травяными настоями и той особой, тяжёлой вонью, которая всегда сопровождает массовые ранения. Стоны раненых, всхлипы умирающих, бормотание лекарей – всё сливалось в один непрерывный, давящий на уши гул.

Дмитрий лежал на жёсткой лавке, застеленной соломой, укрытый драным тулупом. Рана в боку, перевязанная чистыми тряпицами, ныла тупой, пульсирующей болью. Лекарь, старый кривой мужик с трясущимися руками, сказал, что повезло – берсерк полоснул когтями по касательной, задел только мясо, внутренности целы. Заживёт недели за две, если лихорадка не свалит.

Лихорадка пока не брала. Дмитрий лежал с открытыми глазами, глядя в тёмный сводчатый потолок, и думал о том, что успел сделать за эти месяцы. Агата, хутор, первые ниточки. Игуменья, купчиха. Княгиня Ольга, ставшая его женой. Паутина плелась, но слишком медленно, слишком робко.

Дверь лазарета отворилась, впуская струю свежего воздуха. Вошёл Иван – без свиты, без охраны, один. Лицо его было бледным, под глазами залегли тени, но взгляд оставался твёрдым.

– Жив, брат? – спросил он, подходя и садясь на край лавки.

– Жив, – усмехнулся Дмитрий. – Лекарь говорит, заживёт. Если не сдохну от его лечения.

Иван улыбнулся, но улыбка быстро погасла. Он взял руку Дмитрия, сжал:

– Ты спас меня сегодня. Если бы не ты…

– Если бы не я, ты бы тоже отбился, – перебил Дмитрий. – Ты сильный.

– Не в этом дело, – покачал головой Иван. – Дело в том, что ты – мой брат. Настоящий. Не по молоку только, а по крови, по делу. Я это запомню.

Они помолчали. Вокруг стонали раненые, где-то в углу лекарь прижигал кому-то рану калёным железом, и воздух наполнился запахом палёного мяса.

– Мы не удержим Смоленск, если не получим помощи изнутри, – вдруг сказал Иван, понизив голос. – Северяне сильны, у них дисциплина, у них берсерки, у них… нечисть эта. А мы – только стены и вера.

– Я знаю, – кивнул Дмитрий. – Потому и плету сеть.

– Как успехи?

– Есть одна вдова, Агата. Её хутор теперь наш тайный стан. Есть игуменья, мать Евпраксия. Монастырь станет убежищем и узлом связи. Есть купчиха, Феодосия. Её обозы пойдут под нашей охраной, через них будем передавать вести.

Иван слушал внимательно, не перебивая.

– И есть княгиня Смоленская, – добавил Дмитрий чуть тише. – Ольга. Мы обвенчались тайно. Её земли, её замок, её люди – теперь наши.

Иван присвистнул:

– Быстро ты. Я думал, на это месяцы уйдут.

– Три дня и три ночи, – усмехнулся Дмитрий. – Она женщина умная, сразу поняла, где выгода. А потом… потом там и до страсти дошло.

– Значит, ты теперь муж княгини, – задумчиво произнёс Иван. – Это хорошо. Это очень хорошо. Её замок стоит на ключевых высотах, её люди знают каждый овраг в округе. Через неё мы сможем влиять на всю Смоленщину.

– Сможем, – согласился Дмитрий. – Но нужно больше. Нужны союзники среди местной знати. Женщины – вдовы, матери, сёстры тех, кто погиб или продался мышам. Они держат в руках ключи от многих замков.

Иван поднялся, прошёлся по тесному пространству лазарета, лавируя между лавками с ранеными.

– Ты прав, – сказал он, остановившись. – Местные княгини и вдовы – вот наша опора. Мужья их погибли на войне или служат мышам за страх и золото, а жёны остались одни, с детьми, с хозяйством, со страхом. Они ищут защиты. И ты можешь дать им эту защиту.

– Через постель? – прямо спросил Дмитрий.

– Через постель, через слово, через дело, – ответил Иван. – Ты умеешь с женщинами. Ольга выучила тебя не только саблю держать. Ты знаешь, как дать им то, чего им не хватает: уверенность, тепло, обещание, что завтра будет лучше. Это не стыдно, брат. Это война. И на этой войне твоё тело – такое же оружие, как сабля или кинжал.

Дмитрий молчал, переваривая. Воспоминания об Ольге, о её уроках, о её играх нахлынули внезапно, смешиваясь с болью в боку.

– Я понял, – сказал он наконец. – Буду работать дальше.

Иван снова сел рядом, положил руку ему на плечо:

– Поправляйся. А как встанешь – поезжай к княгине, укрепляй союз. И ищи других. Вокруг Смоленска много знатных родов. Мыши их давят, болотные продались, северяне жгут. Они наши естественные союзники. Приведи их под нашу руку.

– Приведу, – пообещал Дмитрий.

В дверях Иван обернулся:

– И береги себя, брат. Ты мне нужен живым. Не только для дела – для души.

Дверь затворилась. Дмитрий остался один, глядя в тёмный потолок и слушая стоны раненых. Паутина плелась. И он был в её центре – паук, которому предстояло опутать нитями любви и верности весь этот край.

9. Июль 7094. Монастырь под Оршей

Монастырь стоял на высоком берегу Днепра, окружённый дубовыми стенами, почерневшими от времени. Когда-то они были надёжной защитой от литовских набегов, теперь же лишь напоминали о былом величии. Дмитрий подъехал к воротам, когда солнце уже клонилось к закату, бросая багровые отсветы на золочёные купола соборной церкви.

Агата договорилась о встрече через своих людей. Она же дала и пропуск – небольшой вощёный образок, который Дмитрий сжимал в руке, когда привратница впускала его внутрь.

В монастыре пахло ладаном, сушёными травами и той особенной, намоленной тишиной, которая бывает только в святых обителях. Дмитрий шёл за послушницей мимо келий, мимо трапезной, мимо высокой колокольни, и с каждым шагом чувствовал, как городская суета, война, кровь – всё это остаётся за стенами.

Мать Евпраксия ждала его в игуменской келье – небольшой, но светлой комнате с высокими сводами. У окна, залитая вечерним солнцем, сидела женщина лет пятидесяти, с властным, умным лицом и цепкими, живыми глазами. На ней было простое чёрное облачение, но держалась она с таким достоинством, что Дмитрий невольно поклонился ниже, чем обычно кланялся знатным боярыням.

– Садись, царевич, – сказала она, указывая на лавку. Голос у неё оказался низким, грудным, привыкшим повелевать. – Агата много о тебе рассказывала. Герой, спаситель, защитник. Посмотрим, так ли это.

Дмитрий сел, положив руки на колени. Он чувствовал себя неуютно под её пронзительным взглядом, но вида не подавал.

– Матушка, – начал он, – я пришёл просить помощи.

– Знаю, – перебила она. – Агата говорила. Ты ищешь союзников среди наших женщин. Это правильно. Здесь, в приграничье, без женской поддержки не выжить. Мужчины воюют, гибнут, продаются. А мы остаёмся. И держим землю.

Она помолчала, глядя на него, потом заговорила снова:

– Что ты знаешь о наших краях, царевич?

– Знаю, что элита здесь приняла латинство, а народ остался верен Правильной вере, – ответил Дмитрий. – Знаю, что мыши давят, болотные продались, а православные ищут защиты.

– Верно, – кивнула игуменья. – Мы здесь как в осаждённой крепости. Кругом враги, а помощи нет. Царьград далеко, царевич ваш Иван занят войной, а мы… мы молимся и ждём.

Она поднялась, подошла к окну, глядя на заходящее солнце.

– Я стара, царевич. Мне уже нечего бояться, кроме греха. Но у меня есть сёстры, есть послушницы, есть миряне, что приходят в монастырь за советом и утешением. Все они смотрят на меня. И если я ошибусь, если поддержу не того – они погибнут.

– Я не подведу, – твёрдо сказал Дмитрий.

– Знаю, – обернулась она. – Потому и говорю с тобой. Агата верит тебе. Княгиня Смоленская, что стала твоей женой, тоже верит. А они женщины умные, не ошибаются в людях.

Она вернулась на место, снова уставилась на него своим пронзительным взглядом:

– Что тебе нужно?

– Связь, – ответил Дмитрий. – Монастырь – идеальное место для передачи вестей. Сюда приходят люди со всей округи, здесь можно укрыть раненых, спрятать беженцев, передать письма. Ваши сёстры могут стать моими глазами и ушами.

– А что взамен?

– Защита. Мои люди будут охранять монастырь от мародёров, от мышиных наёмников. Если придётся – я сам встану на стены.

Мать Евпраксия долго смотрела на него, потом кивнула:

– Хорошо. Я согласна. Но помни, царевич: если ты предашь, если твои люди тронут хоть одну из моих сестёр, я прокляну тебя перед Богом. И проклятие моё будет страшнее любого мышиного золота.

– Я не предам, – ответил Дмитрий. – Клянусь.

Она поднялась, подошла к нему, положила руку на голову – благословляя.

– Иди с миром, сын мой. И помни: здесь у тебя есть дом. Всегда.

Дмитрий вышел из монастыря, когда уже стемнело. На душе было светло и спокойно. Ещё одна нить вплелась в его паутину. И эта нить была прочной, как намоленные стены древней обители.

10. Ярмарка на Днепре

Ярмарка раскинулась на песчаной косе при впадении небольшой речушки в Днепр – тысячи телег, шатров, лотков, шалашей. Гомон стоял на десятке языков: польская речь мешалась с литовской, немецкая – с русской, и над всем этим витал запах жареного мяса, дёгтя, конского пота и дешёвых духов. Сюда съезжались купцы со всей округи – и из Посконии, и из Болотной страны, и даже из-за мышиных рубежей.

Дмитрий, переодетый простым служилым человеком, пробирался сквозь толпу, оглядываясь по сторонам. Левка, сопровождавший его, уже затерялся где-то среди торговых рядов – вынюхивал, высматривал, собирал слухи.

Федька Грек указал на большой шатёр из плотной парусины, украшенный вышитым полотнищем с купеческим знаком. У входа стояли двое дюжих молодцов с дубьём – охрана.

– Здесь, царевич, – шепнул Федька. – Феодосия, вдова, своё дело ведёт. Торгует со всеми, кто платит. Умна, хитра, себе на уме. То, что надо.

Дмитрий кивнул и шагнул внутрь.

В шатре пахло кожей, воском, заморскими пряностями. Вдоль стен громоздились тюки с товаром, на столике красного дерева поблёскивали медные весы. У походного ложа, застеленного дорогими коврами, сидела женщина – лет тридцати, красивая той зрелой, уверенной красотой, что приходит с опытом и деньгами. Тёмные волосы уложены в сложную причёску, на шее – нитка крупного жемчуга, на пальцах – перстни. Платье из тёмно-вишнёвого аксамита облегало ладную фигуру, и даже сидя она держалась с достоинством королевы.

– Царевич, – усмехнулась она, оглядывая его с головы до ног. – Какая честь. Чем обязана?

Дмитрий поклонился, как учила Ольга – с достоинством, но без подобострастия:

– Разговор есть, Феодосия. Тайный и важный.

Она кивнула охране, те вышли, занавесив полог. В шатре стало тихо, только снаружи доносился приглушённый гул ярмарки.

– Садись, царевич, – указала она на табурет. – Говори.

Дмитрий говорил прямо, без обиняков. О войне, о том, что северяне скоро пойдут на Смоленск, о мышиных интригах и болотных магнатах, продавшихся латинянам. О том, что ему нужны глаза и уши во всей округе, и что её обозы, ходящие через границы, – идеальный канал для передачи вестей.

– Я дам тебе охрану, – сказал он. – Мои люди будут сопровождать караваны под видом наёмников. Если кто тронет – ответит. И покровительство. Моё имя и имя царевича Ивана защитят тебя от многих бед.

Феодосия слушала внимательно, не перебивая. Только в глазах её мелькали искорки – то ли интереса, то ли расчёта.

– А что ты хочешь взамен, царевич? – спросила она, когда он замолчал. – Кроме моей верности?

– Твоей верности достаточно.

– Верность верностью, а дело делом, – она поднялась, подошла ближе. От неё пахло дорогими духами и той особенной женской силой, которая не нуждается в словах. – Ты красив, силён, и от тебя пахнет победой. Такие мужчины здесь редкость.

Она положила руку ему на плечо, чуть сжала пальцы:

– Останься сегодня. Поговорим о делах… подробнее.

Дмитрий не стал отказываться. Он знал цену таким разговорам.

Они пили вино, говорили о торговле, о ценах, о дорогах. Феодосия оказалась умной собеседницей – знала не только купеческие тайны, но и политические расклады, имена магнатов, слабые места мышиной администрации.

А потом разговор иссяк сам собой, и остались только взгляды, только прикосновения, только жар, разгорающийся между ними.

Ночь в шатре купчихи была не похожа на те, что Дмитрий проводил с Агатой. Феодосия знала себе цену, знала, чего хочет, и брала это без стеснения. Она была страстна, изобретательна, требовательна, и Дмитрий отвечал ей тем же, чувствуя, как в этой близости рождается не просто благодарность, а настоящий союз – равных, понимающих друг друга без слов.

– Ты опасен, царевич, – сказала она утром, провожая его. Её волосы были распущены, на губах – лёгкая, сытая улыбка. – Но мне такие и нужны. Договорились. Мои обозы – твои глаза и уши. А ты… ты заезжай, когда сможешь. Не только за вестями.

– Заеду, – пообещал Дмитрий, целуя её на прощание.

Он вышел из шатра, щурясь на утреннее солнце. Левка уже ждал неподалёку, довольно усмехаясь:

– Ещё одна, царевич?

– Ещё одна, – кивнул Дмитрий, садясь на коня. – И очень полезная.

Паутина плелась дальше. И каждая новая нить была прочна, как купеческое слово, скреплённое не только золотом, но и страстью.

11. Август 7094. Княгиня Полоцкая

Иван вызвал Дмитрия, когда рана почти зажила и тот уже начал выходить из лазарета. Царевич сидел в своей горнице над картами, при свете оплывших свечей. Лицо его было осунувшимся, под глазами залегли тени – осада выматывала всех, даже наследника.

– Есть дело для тебя, брат, – сказал он без предисловий, указывая на лавку. – Важное.

Дмитрий сел, ждал. Иван развернул карту, ткнул пальцем в точку севернее Смоленска.

– Полоцк. Княгиня Полоцкая, вдова, владеет ключевыми землями на Западной Двине. Её замки контролируют пути на Витебск и дальше, к самому сердцу Болотной страны.

– Знаю, – кивнул Дмитрий. – Слышал о ней. Говорят, умна, красива, держит власть твёрдой рукой.

– Всё так, – подтвердил Иван. – Её муж, старый князь, погиб год назад при загадочных обстоятельствах. Поговаривают, мышиные агенты постарались. С тех пор она одна правит, лавирует между болотными магнатами, мышиными эмиссарами и нашими интересами.

Он поднял глаза на Дмитрия:

– Она нам нужна, брат. Её земли – ключ к Полоцку, а Полоцк – ключ ко всей северной части Болотной страны. Если она будет нашей, мы получим плацдарм для удара на Витебск и возможность перекрыть мышам пути снабжения.

– Ты хочешь, чтобы я на ней женился, – понял Дмитрий.

– Да. Тайно, но по всем правилам. Ты – младший царевич, имеешь право на царский гарем. Брак с тобой даст ей защиту нашего имени и легитимность перед её народом. А мы получим её земли, её замки, её людей.

Дмитрий помолчал, обдумывая.

– Она согласится?

– У неё нет выбора, – усмехнулся Иван. – Мыши давят, болотные продались, северяне жгут деревни. Она ищет защиты, и мы – единственные, кто может её дать. Но просто так она не сдастся. Ты должен её убедить. Не только умом, но и… всем, что умеешь.

Дмитрий понял намёк.

– Когда ехать?

– Сейчас. Пока северяне затихли после штурма, у тебя есть неделя, от силы две. Возьми с собой малый отряд, переоденьтесь купцами. Княгиня знает, что ты приедешь, я отправил гонца с тайным письмом.

Через два дня Дмитрий уже скакал на север, в сторону Полоцка. С ним были Левка, Федька Грек и двое самых надёжных гайдуков. Все в простых сермягах, с товаром в перемётных сумах – настоящие купцы, везущие меха и воск на продажу.

Дорога вилась лесами, болотами, мимо сожжённых деревень и брошенных хуторов. Война чувствовалась здесь даже сильнее, чем под Смоленском – запустение, страх, запах гари. Дмитрий сжимал зубы и гнал коня вперёд.

Замок княгини Полоцкой открылся на исходе третьего дня. Он стоял на высоком холме при впадении небольшой речки в Западную Двину, окружённый мощными каменными стенами с башнями. Над главной башней реял стяг – серебряный всадник на красном поле.

– Красив, – присвистнул Левка. – Не хуже смоленского.

– Держись, – одёрнул его Дмитрий. – Мы купцы, не забыли?

В воротах их долго расспрашивали, ощупывали товар, сверялись с какими-то списками. Наконец пропустили. Во дворе замка было людно – суетилась прислуга, гремели оружием дружинники, куда-то бежали поварята с котлами. Жизнь кипела, несмотря на войну.

К ним подошёл немолодой уже дворецкий, важный, с серебряной цепью на груди:

– Кто такие? Откуда?

– Из Смоленска мы, – ответил Дмитрий, кланяясь. – С товаром. Слышали, что княгиня наша закупает меха для дружины.

Дворецкий оглядел их, прищурился, но спорить не стал:

– Ждите здесь. Доложу.

Ждать пришлось долго. Солнце уже клонилось к закату, когда за ними пришли. Дмитрия одного провели в княжеские покои на втором этаже главной башни.

Она ждала его в светлице, освещённой множеством свечей. Княгиня Евдокия – так, кажется, звали её – оказалась женщиной лет тридцати, высокой, статной, с точеной фигурой и правильными чертами лица, в которых угадывалась порода. Тёмные волосы уложены в сложную причёску, открывающую длинную шею. На ней было тёмно-синее платье, расшитое серебряными цветами, на груди – тяжёлое ожерелье из крупного жемчуга.

Она смотрела на него спокойно, изучающе, без тени женского кокетства.

– Царевич, – произнесла она, чуть склонив голову. – Я ждала вас. Прошу.

Дмитрий шагнул вперёд, и дверь за ним затворилась.

12. Переговоры и страсть

Княгиня Ольга – он узнал её имя только сейчас, когда она сама назвалась, – оказалась женщиной не только красивой, но и умной, с твёрдым, расчётливым умом. Первый вечер ушёл на переговоры. Она слушала его предложения, задавала точные вопросы, торговалась за каждую мелочь, словно речь шла не о браке, а о купле-продаже земель.

– Я получу защиту от мышей и болотных, – говорила она, меряя шагами светлицу. – Мои люди будут в безопасности, мои земли останутся за мной. А что получу я лично?

– Меня, – просто ответил Дмитрий. – И имя Соколовых. Ты станешь женой младшего царевича, твои дети – князьями крови. Ни один мышиный магнат не посмеет тронуть тебя.