Мозгоправ. Любовь с эффектом помешательства
Давай-ка с самоанализом потом, Тимур Айдарович.
— Идиот ваш невролог, — не сдерживаюсь, нарушаю этику, говорю плохо о безымянном коллеге.
Девчонку надо было к психиатру направить. В моменте ей нужны рецептурные бензодиазепиновые транквилизаторы для снятия острого приступа, клоназепам или диазепам для начала, да и то посмотреть, как пойдёт. Надо смотреть глубже, понимать причину. А для этого нужна полноценная консультация, а не беседа в предбаннике сортира в каком-то вонючем кабаке.
— Что у тебя случилось, Элина? — хочу проявить участие, но контакт с ней потерян. Она снова испугана и теперь настороже.
— Я просто хочу домой. Дома мне… проще. Какой номер машины? — она кивает на мой телефон, где светится жёлтым фирменным цветом приложение такси.
— «Гранта», три пять семь. Я с тобой поеду, — напоминаю на всякий, чтоб без меня не выходила.
Куда я, блин, сейчас поеду? Мне надо Богдана сначала отсюда вывести, исследователя хренова.
Вытягиваю шею, шарю по залу в поисках качка с борзой рожей и в чёрной стивджобовской водолазке, в которой он и пациентов принимает, напрочь игнорируя белые халаты. Где он вообще сидит? Не вижу его.
— Не надо со мной, я сама… — пытается возразить. Делает шаг к гардеробу, но спотыкается на ровном месте, взмахивает руками.
Ловлю её за талию, к себе разворачиваю, держу теперь за обе руки. Рукава задрались, на обоих запястьях вспухшие коллоидные шрамы. Вот что она прячет с помощью этих своих навязчивых движений. Я сразу заметил, как она рукава эти свои несчастные дёргает, думал, показалось. Не показалось. Неужели, сама себя кромсала?
Поднимаю глаза, схватываюсь с её взглядом. Пронзает меня это взгляд. До мурашек.
Напуганная до грани, но всё ещё готовая биться за себя на смерть. Она не готова принимать помощь. Помощь, которую я могу оказать ей, как врач, возможна исключительно на добровольных началах. Принудительно у нас по закону даже алкоголиков не лечат, а шизиков и психопатов только по суду, и то если кого-то порешают. А ей принудительно пока не грозит, у неё «тяжёлого» нет ничего. С ней что-то произошло. Что-то нехорошее.
— Подожди. У меня здесь коллега, я его найду и вернусь.
Ныряю в зал, ищу Богдана, которого за столиком не оказывается. Как назло. Обхожу зал, чуть ли не под столики заглядываю. Пить ему нельзя, это точно, у него сразу «бычка» начинается. Надеюсь, что он это помнит и экспериментов над собой не ставил.
Я направляюсь к выходу. Может, вышел подышать воздухом? Дверь распахивается, и меня обдаёт прохладным ночным воздухом, смешанным с запахом выхлопных газов, кислого пива и протухшего мусора. Я выхожу на улицу, щурясь от тусклого света фонаря, освещающего парковку и крыльцо бара. Обхожу здание.
Вот он, нашёлся, заблудший!
Богдан стоит на углу возле ряда мусорных баков. Он стоит спиной ко мне, лицом к трём мужикам, которые едва вавакают, но, похоже, им это не мешает нарываться.
Один из них, обрюзгший и с красной рожей, размахивает руками, второй, пониже и поплотнее, что-то бормочет, держит в руках пустую бутылку, как орудие, а третий, самый высокий, просто стоит, уперев руки в бока, и смотрит на Богдана с хищной ухмылкой. Базар идёт на повышенных тонах.
—…ты вообще знаешь, с кем разговариваешь?! — доносится до меня пьяное вяканье из стандартного набора из серии «ты меня уважаешь?».
Богдан стоит прямо, весь напряжённый, готовый морды бить. Он что-то отвечает, но я не могу разобрать слов. Исследования-поди проводит, дурень.
Замечаю движение у крыльца бара — светлые волосы, чёрное пальто, резкие, нервные движения. Девушка с паничкой. Элина. Она ныряет в только что подъехавшую машину. «Гранта» плавно трогается, набирая скорость и уезжая в темноту улицы.
Не дождалась.
Я чувствую укол разочарования, смешанный с раздражением. «Я сама», блин. А может испугалась, что я домой к ней полезу. Или когда я про коллегу сказал, насторожилась. Те, кому больше всего нужна помощь, сильнее всего ей сопротивляются.
Вспоминаю сегодняшнего папашу двоих детей, пришедшего постонать, как ему тяжело. Тварь.
Я бросаю взгляд на Богдана, потом на уезжающее такси. Я даже визитку ей не успел сунуть.
Ладно. Сейчас нужно разобраться с Волковым.
Я делаю шаг в сторону мусорных баков, готовый вмешаться, если ситуация накалится. Но, прежде чем я успеваю дойти, один из мужиков толкает Богдана в плечо. Тот отшатывается, но на ногах стоит железобетонно.
— Ах ты ж… — шиплю сквозь зубы. Зря ты это, мужик. У Волкова в таких вот ситуациях разгон полторы секунды.
Я ускоряю шаг. Надо действовать, пока приличный и до жопы профессиональный врач-психиатр Богдан Константинович не превратился в Халка.
Глава 6
-она-
Я испугалась, когда он сказал, что поедет со мной.
Но я быстренько сориентировалась и назвала номер дома напротив. Попрошу водителя высадить меня у остановки, чтобы не перебегать дорогу, всё-таки поздновато уже.
Таксист мне не нравится, пуляет в меня взгляды через зеркало заднего вида, часто слишком. Двигаюсь поближе к двери, подальше от этого перекрёстного огня. Только вот выйти на ходу, если что, не получится — машина не старая рухлядь, у неё замки дверей автоматически делают «щёлк», как только дверь пассажирская закрывается.
Меня этот «щёлк» напрягает всегда. Как будто капкан хлопает. Несмотря на то, что в такси «Глонасс» и приложения для водителей открыто у него в телефоне на приборке, это не какой-то там бомбила, всё равно страшно до тошноты.
Чёрт, это такси не с моего телефона вызвано! Я даже пожаловаться, если чего вдруг случится, не смогу… Интересно, а поездка оплачена?
Вспоминаю лицо того бородатого мужика. Такой суровый и врач, да ещё так спокойно и даже почти ласково разговаривает. И ведь помог.
Чувствую, как паника снова поднимается к горлу, да ещё и укачивает. Осталось только машину таксисту заблевать для полного счастья.
Как он там говорил, медленный вдох? Вдыхать спокойствие?
Доезжаем с горем пополам. Прощаемся культурно, денег водила не просит. Значит, оплачено.
Забыла, как зовут того врача, просто вылетело из башки. У меня с памятью сейчас совсем туго. Невролог говорил, из-за стресса, должно восстановиться. Год уже прошёл, а всё никак. Главное, долговременная память ещё фурычит, а краткосрочная прям как флешка забитая, ничего не сохраняется.
Собираюсь с силами, чтобы юркнуть на скорости в тёмный провал между двух домов, влететь в подъезд, добежать на третий этаж и запереться за сейфовой дверью своей съёмной однушки. И никого по пути не встретить. А то у нас любят всякие алканарики между этажей мотыляться. А на моём этаже бабушка живет, а с ней внук-пропойца, вечно таскает каких-то друганов к себе.
Переехать бы, да как представлю, что это снова звонить, ходить, выбирать, шмотки собирать, так сразу дурно делается.
Это старая трёхэтажка сталинского типа, далеко от центра. Дому под сотню лет, сыпется весь, трубы гнилые, горячая вода порой идёт цвета крепкого чая. Зато дёшево. И далеко. Далеко от того места, где я жила раньше.
Мы с Вадимом раньше жили в центре. Теперь я живут тут, а он в исправительной колонии.
Лампочка в подъезде мигает, как страбоскоп. Запах мочи и табака едва не выносит обратно на улицу. Вроде, давно пора привыкнуть, да всё никак. Особенно, когда накатывает. А меня как накатило там, в этом кабаке, так и мотает волнами, от «почти нормально» до «ужас как плохо».
Правильно сказал тот врач, надо мозгоправа поискать. Так дальше жить невозможно.
Конечно, мои опасения имеют свойство сбываться! У нас же не подъезд, а проходной двор! Трое стоят между вторым и третьим, стенку подпирают. Чуть присобирают ноги, чтобы я могла протиснуться между ними. Прячу глаза, будто меня тут нет, дёргаю рукава машинально, почти не дышу. Хоть бы не пристали с разговорами, иначе я прямо здесь в обморок грохнусь.
Обошлось.
Прихожу в себя только в квартире. И как пелена спадает с глаз. За толстой железной дверью я чувствую себя в относительной безопасности. Тошнота отходит, паника успокаивается. Я здесь, а не бултыхаюсь в болоте несбывшихся страхов.
Мама говорит, что я много фантазирую. Что меня понять можно, но так дальше жить нельзя, что жизнь мимо меня бежит. Хотя кто бы говорил!
Мамочка двадцать лет у постели парализованной матери и тридцать в браке с запойным алкашом, который её лупасил только в путь. А она всё защищала его, "папка" же, у "папки работа тяжёлая", "папке не платят", "папку надо понять". Сиделку ей предлагала нанять и даже оплатить, но что ты! Сама только сама, чужим не доверить родную мать! Папки нет уже в живых, и бабушки тоже, но и у неё жизни как не было, так и нет.
Только вспомнила. Телефон гудит в кармане мелодией журчащего ручья и пения птиц. Это я на мать поставила и так, для успокоения.
Отлипаю от двери, снимаю пальто, застреваю одной рукой в рукаве, другой пытаюсь нажать на ответ. От мокрого снега на экране вода, тачпад плохо реагирует на прикосновения пальца.
— Линочка, моя хорошая. Ты только не пугайся, я тебя на всякий случай предупредить. Встретила на рынке маму Вадима. Он по УДО выходит скоро…
Глава 7
(Он)
Волкова еле оттаскиваю.
Нет, не его надо спасать было, а этих троих несчастных. Решили выпендриться трое на одного на свои головы. Только количество не всегда лучше качества, а точнее, никогда.
— Блин, не в форме я, пропустил, — жалуется Богдан, прижимая к носу кровяную салфетку.
С носом всё в порядке, перелома нет, больше гордость пострадала. Супермены же не пропускают и не оборачиваются на взрыв. Богданыч сейчас в архетип супергероя выпал, сам себе опять что-то доказывает.
Троица рассосалась сама по себе, даже менты не понадобились. Ну и хорошо, кому как, а мне точно не хочется остаток ночи проводить в отделении. Пора и нам по домам.
— Ну как, собрал материал? — едко спрашиваю, Волков в ответ только хмыкает. — Богданыч, — обращаюсь к нему уже на полном серьёзе. — Завтра на супервизию ко мне, срочно, после работы. Что тебя опять всколыхнуло, не пойму? Взрослый же человек!
— Да хрен знает! — отмахнуться пытается, да только от меня не отвертишься.
Я не пользуюсь методами вскрытия черепной коробки консервным ножом, это прерогатива Волкова. Я с клиентами работаю мягко, но с Богданом мягко нельзя. Он хитрый и изворотливый, да и сам он психиатр, на любую уловку он найдёт десять, только чтобы не ворошили его внутреннюю помойку. А помойку в башке ворошить надо, и крыс оттуда выгонять. Особенно, если она жить мешает. И особенно если ты сам врач и клятву дал помогать другим. Сначала маску на себя надеть, как говорится.
Есть конечно и такие индивидуумы, которые со своими крысами вполне ладят и в вонючем дерьме своём живут вполне себе неплохо, обвиняя в своих неудачах кого угодно, кроме себя. Или кайфуя в роли жертвы, собирая с этого свои плюшки вроде чужой жалости и внимания. Но Богдан не из этих, иначе в психиатрию он вообще бы не сунулся.
— Не надо было сюда ехать, ты прав был, — признаётся Волков.
— Я всегда прав.
— Ой, вот не надо, а? — кривит лицо.
— Нос опухнет завтра, как ты работать собрался? Распугаешь тревожников своих.
— Как раз Уварова твоего шугану. Слушай, Тимур Айдарович, а ты как вообще решил, что психиатром будешь? — переводит тему, я вдруг осознаю, что очень давно не отвечал сам себе на этот вопрос.
— Кизи начитался, про кукушкино гнездо.*
— Не, ну серьёзно! — докапывается Богдан.
— Я серьёзно, — обрываю.
У меня нет душераздирающих историй за пазухой. Мои родители всю жизнь в медицине, у меня всё было предопределено, осталось только выбрать направление. Челюстно-лицевая хирургия, как у отца, или стоматология, как у матери. Но я взбунтовался и пошёл в психиатрию, туда, куда меня с орами и слезами идти отговаривали. Мол, непрестижно с алкашами, психами и спидозными укурышами якшаться. Да и сама работа тяжёлая, неблагодарная и не денежная.
То, что тяжёлая, да, но про денежность теперь можно поспорить. Кто ж знал, что за каких-то двадцать лет психотерапия и психиатрия так взлетит вверх. Что депрессия станет болезнью, а выгорание реальной проблемой. Что обращаться к психологу и разбираться с внутренними демонами станет модно, а не стыдно.
Не везде конечно и не всегда, где-то это всё ещё «клеймо на всю жизнь», хотя это бред собачий, но лёд тронулся. «Раньше без психологов жили и нормальными выросли» тоже уже не аргумент, потому что в этом прекрасном «раньше» семейного насилия и запоев было в разы больше, чем сейчас.
Пока Волков везёт меня домой, вспоминаю ту девушку из бара. Поездка осталась в памяти приложения, открываю, смотрю — завершена успешно. Адрес забиваю в память телефона. Не знаю зачем, но хочется убедиться, что она в порядке. Хотя тут семи пядей во лбу не надо быть, чтобы понять — ни хрена она не в порядке.
От меня веет выгоранием, раз я снова и снова эмоционально вовлекаюсь. Синдром спасателя некстати даёт о себе знать, хотя я сто раз зарекался причинять добро и наносить справедливость. А может я всё ещё человек, а не только врач?
Каждый день копаясь в чужих головах, как патологоанатомы в гниющих кишках, я вдруг понял: я свыкся с чужой болью так, что меня уже мало что трогает. Чужая боль пропитала одежду, кожу, въелась в поры. Стала фоном жизни. Да, я должен оставаться бесстрастным на работе, но это распространилось и на мою частную жизнь. И эти мои редкие всплески эмоций для меня уже нечто из ряда вон.
Нет, Тимур Айдарович, это всё усталость и три года без отпуска.
Завтра у меня с утра в психиатричке врачебная комиссия, двоих пациентов предлагают к выписке лечащие врачи, потом консилиум, вечером две онлайн-консультации в частном порядке, а после поеду в Управленческий, к дому, адрес которого забит у меня в заметках.
Не знаю, зачем. Поеду и всё.
Вечером следующего дня я стою на остановке с мигающими аварийками и всматриваюсь в окна трёхэтажки напротив.
«Бытие определяет сознание», так, кажется, говорил Карл Маркс. Однако, в идеалисткой философии утверждается обратное – сознание определяет бытие, но я с этим категорически не согласен. Глядя на этот облупленный фасад и полувываленные оконные рамы хочется крепко загрустить. И никакие аффирмации и позитивное мышление не спасает, когда в окна дует, трубы текут, а по стенам бегают тараканы. Я практически не сомневаюсь, что Элина живёт именно в таких условиях.
А что самое интересное, эта Элина данным условиям не соответствует. Она здесь лишняя, случайная, это не её среда.
Хочу встретить её, убедиться, что она держится. В идеале, узнать, что с ней и могу ли я помочь. Стремительно темнеет, в окне третьего этажа зажигается свет, и я вижу силуэт, который однозначно уже видел вчера.
Номер квартиры легко вычислить, и спустя пару минут я стою на третьем этаже и держу палец на звонке.
— Кто там? — отвечает звонкий женский голос.
— Элина?
— Нет, здесь такие не живут.
Может, врёт? Скрывается от кого?
— Я Тимур, врач. Вчера мы познакомились в баре, тебе стало плохо.
— Ты кто такой? — дверь открывается и на площадку вылупляется мужик с пивным брюхом и в расплывшихся от времени и лишнего веса татухах. Позади него маячит женщина, лет сорока, брюнетка. Это не Элина. Только фигура похожа, тоненькая такая же. Спутал я.
— Я ищу девушку по имени Элина. Элина эта должна мне бабла. И скрылась. Дала этот адрес. Похоже, назвиздела.
Вру, чтобы не навлечь на незнакомку гнев супруга, который скорее всего, ее отмудохает, если заподозрит в неверности. Ревнивец и собственник, и, скорее всего, не блистающий высоким и интеллектом — вижу по взгляду по надбровным дугам как у неандертальца и маленьким поросячьим глазкам, поэтому перехожу на знакомый ему язык.
— Имя как из порнухи, может, и с именем назвиздела, — хмыкает мужик. Ну, насчёт порнухи ему явно виднее. А мне очевидно, что Элины тут нет и адрес она назвала неверный. Испугалась и обманула.
Что ж, в конце концов, всех спасти невозможно.
— Извиняй, мужик, попутал. За беспокойство, — сую ему в лапу тысячу рублей и спускаюсь вниз.
Глава 8
-она-
Не могу нарисовать элементарный прямоугольник. Казалось бы, что сложного: щелкаешь мышкой, зажимаешь, ведешь до нужного угла, отпускаешь. Но один черт — пальцы предательски дрожат, рука дергается, кнопка срывается. Эскиз самой простой кухни я мучаю уже битый час. За это время клиент успел бы десять раз обратиться в другую контору, где его моментально «обработали» бы, не заставляя ждать.
После тогослучая мне пришлось уйти из издательства. Карьера иллюстратора осталась в прошлой жизни. Теперь я — простой манагер в мебельной фирме. Благо, работа удаленная, контактов с людьми — ноль. Никто не видит моих шрамов, не замечает тремора, не задает идиотских вопросов.
Но после новости о том, что Вадима выпускают, трясти стало сильнее. Сон пропал начисто, превратившись в короткие, рваные провалы, похожие на обмороки. Сил почти не осталось, а мне нужно на что-то существовать: оплачивать эту конуру, покупать еду, помогать матери. Пора заняться собой, в конце концов. Иначе мной займется сама жизнь.
Мама Вадима горько сокрушалась о поступке своего сына, поэтому моя от неё не шарахнулась тогда на рынке.
Мама Вадима тогда, год назад, ползала перед нами на коленях, умоляя простить и не губить. Хоть и понимала, что сын совершил зло. Сулила много денег, помощь. Да только следствие и суд приняли решение. Вадим угрожал мне в суде. Его мать пыталась притянуть психиатрическую экспертизу и доказать, что он невменяем. Но он был вменяем, а что там произошло дальше и почему он так рано выходит, не знаю.
Моя мать — святая женщина и великомученица. Подставит и левую, и правую щёку. Если б мать Вадима встретила я, то вместо бесед плюнула бы ей в лицо.
Нет. Ничего не предвещало. Мне казалось, у нас любовь до гроба. Но как выяснилось, только до моегогроба.
Хирург и невролог в два голоса утверждали, что операция прошла хорошо, что мышцы восстановятся и пальцы будут работать, как прежде. А если нет, то это психосоматика. Надо работать с башкой.
Кое-как сдаю этот эскиз, рыдаю, бросая мышку на стол. Испсиховалась, довела себя до мигрени. Тремор усилился. Дышу опять, как тот мужчина учил. Помогает, но уже не так хорошо. Открываю браузер, начинаю искать психотерапевта в своём городе. Частного. Чтобы анонимно. Чтобы никакой постановки на учёт, нахрен мне это не нужно!
Выскочил целый список. Имена, регалии, отзывы. С изумлением читаю их. Сколько, оказывается, людей, страдают похожими симптомами! И не стесняются обращаться за помощью, не стесняются благодарить. Кажется, что всё такое безобидное, не шиза же, а жить мешает! Ох как мешает!
Не знаю, кого выбрать, женщину-врача или рискнуть и довериться мужчине. Женщины порой ранят своих же куда больнее… Нельзя никому верить, но что-то делать придётся.
Тычу на того, кто в самом верху поиска.
Багиров Тимур Айдарович. Смотрю на «послужной список». Университет имени Сеченова по специальности «Лечебное дело», потом центр психиатрии и наркологии имени В. П. Сербского, Ординатура по специальности — Психиатрия. Там же аспирантура по специальности — Психиатрия и наркология. Профпереподготовка на два листа. Второе высшее — дистанционная программа «Практическая психология с дополнительной специализацией психолог-психотерапевт». Одни положительные отзывы.
Судя по датам поступления в ВУЗ ему около тридцати восьми, плюс-минус. Такой молодой и столько всего уже успел. Я себя по сравнению с такими уникумами всегда чувствую какой-то ущербной. Обычная рисовашка, без гениальности, факультет дизайна с синим дипломом. Ещё и шрамы теперь, и нервы ни к чёрту. Прям подарок.
И внешне понравился он, как будто располагает к доверию. Хоть и суровый, но глаза добрые. И как будто видела уже где-то. Но это не точно, с памятью же не все хорошо. От недосыпа забываю, что было час назад. Лучше б забыла то, что было год назад. Нажимаю кнопку «записаться». Мне надо привести себя в чувство.
Ближайшее окно на послезавтра, одно-единственное на ближайшие пару недель. Вот это специалист нарасхват! А цена так вообще! Занимаю, пока другие не покусились. Иду очно, потому что плохо представляю себе, как с врачом общаться через экран.
Сколько у нас, оказывается, неврастеников, не одна я такая! Что ж, в такое время живём. Одни стрессы, нестабильность, вагон информации. Мозги дымятся, крышечки свистят.
Я думала, меня быстренько починят, пропишут какие-нибудь таблетки, и я стану бегать, как новенькая, и больше ничего не буду боятся. Но кто бы сказал мне, что послезавтра я буду рыдать навзрыд, вспоминая тот день, я бы никуда не пошла.
Глава 9
(он)
На шестнадцать тридцать у меня «Птицына Лина». Анонимный клиент. Первое обращение. Документов не предоставила.
Такие обычно не верят, что их проблема не станет достоянием общественности. Боятся, что их поставят «на учёт» и всё у них в жизни пойдёт по одному месту: с работы уволят, прав лишат, жена/муж уйдут, не желая жить рядом с психом. Всё это, конечно, в корне не верно, приходится порой доказывать обратное.
Часы на стене показывают 16:15. У меня остаётся ровно пятнадцать минут, чтобы стереть из памяти лицо предыдущего пациента, чья депрессия тянется за мной шлейфом тяжелого, затхлого воздуха.
Я встаю, подхожу к окну и распахиваю створку. Городской шум врывается в мой кабинет вместе с весенним, но морозным ещё воздухом, разбавляет стерильную тишину.
Мой ритуал прост: я снимаю пиджак, вешаю его на спинку стула и медленно выпиваю стакан прохладной воды. Это своего рода «обнуление». Я представляю, как все чужие боли, страхи и обиды, услышанные за день, остаются в этом стакане, который я сейчас вымою. Глубокий вдох, выдох. Я снова чист. Я — зеркало, в котором не задерживается отражение.
В 16:30 раздаётся деликатный стук.
— Проходите.
Всегда стараюсь говорить мягче, чтобы не испугать строго-врачебным «Входите!» и без того испуганных клиентов. У меня голос громкий, низкий и командный. Когда санитаром и линейным врачом в психушке работал, очень пригождалось это данное мне природой свойство. В меня тогда и стулья летали, и кусали меня, и шприцом украденным кольнуть пытались…
Дверь открывается плавно, и в кабинет входит пациентка. Я узнаюеё.
Подлавливаю челюсть на подлёте к полу. Это она. Элина. Девушка из бара, чьи глаза я видел расширенными от ужаса, чье дыхание я буквально вытягивал из недр лёгких, пока она не начала дышать сама. Та, что сбежала, не сказав ни слова, оставив меня с чувством незавершенности. Та, чей адрес я, как последний идиот, выудил из истории поездок в приложении такси, чтобы после проехать по нему и убедиться, что она жива. И где её, конечно же, не было.
Она выглядит иначе, чем в полумраке бара. Прямой дневной свет сделал её образ контрастным и выпуклым.
На ней всё то же строгое черное пальто, под ним — свитер с высоким горлом, облегающий фигуру, и узкие кожаные брюки. Светлые волосы лежат в гладком узелке на затылке. Элина крепко держится за ремешок сумки, будто это круг спасательный.
Она поднимает глаза, и в них вспыхивает узнавание. Она замирает, бледнеет, а потом её губы кривятся в вымученной, нервной улыбке. Судьба любит иронизировать.
— Элина, — не спрашиваю, а утверждаю.
— Ну надо же, — в её голосе звучит горькая ирония и тревога. Она скована, треплет свои рукава, натягивает их вниз навязчивыми движениями. — Какое удачное совпадение. Не придется объяснять всё с нуля, — усмехается.
— Хорошо, что вы пришли. — Я приглашаю её в недра кабинета, прикрываю плотнее дверь за ней, чтоб заднюю не дала. — Присаживайтесь. Воды? Чай? Кофе?
На все вопросы она отрицательно качает головой. А я почему-то волнуюсь.
— Я не знаю, о чём говорить. Как начать.
Она честная. И очень уязвимая. Волнуется тоже. Это её волнение прямо по воздуху передаётся. Я бы и воды выпил, и чаю, и кофе, лишь бы вернуть на место треснувшую маску профессионала.
— Что вас беспокоит? — начинаю стандартно, прощупываю почву, плету нить беседы, всё, как обычно, но в этот раз определение «обычно» тут не подходит. И не потому, что клиент сложный, у меня были посложнее. Были откровенно страшные случаи, по сравнению с которыми тяжёлый ПТСР после военных действий это бабочки в саду.
Когда мне было двадцать пять, и я дежурил ночную смену, к нам привезли девчонку с диссоциативным расстройством. Она трижды виртуозно поменяла голос и манеру речи, даже мимику и взгляд. У неё в голове жили минимум три субличности. Приём был похож на фильм ужасов про одержимых.
Я первый месяц после универа тогда был, чуть не обделался. Книжки и практика это одно, а реалии всё же другое. А через неделю привезли маньяка на освидетельствование. От подробностей, которые вылетали из его рта у меня медсестричка упала в обморок. Я тогда крепко загрустил и понял, почему у нас врачи прибухивают капитально.