Мозгоправ. Любовь с эффектом помешательства

Глава 10

-Он-

— Это произошло в середине октября. Не помню дату. Дата где-то в уголовном деле точная. Если надо. Холодно было тогда. Я подала на развод и приехала собирать вещи. Хотела к маме временно переехать. Потом снять квартиру…

Я слушаю внимательно, не перебивая. Элину заносит, она перескакивает с темы на тему, будто собирает пазл, рассыпанный по комнате. Вероятно, так ей легче — настраиваться, подбираясь к главному.

— Вадим тогда приехал раньше обычного. Приехал и начал мои вещи по дому раскидывать. Фотографии, вазы всякие, короче, всё бьющееся в стену швырял. Телефон мой расхерачил. Не хотел, в общем разводиться. А я оставаться не хотела, потому что он мне изменил. А ещё он неадекват, мне просто тупо это всё надоело. Как на пороховой бочке. Не знаешь, что ему в эту минуту не понравится и из-за чего он начнёт орать. Или какую хрень очередную выкинет.

— Он вас бил? — не выдерживаю.

— До того дня нет. Но вещи ломал, посуду разбивал. Мне его мать как-то рассказала, что он собаку из окна выкинул. Я как-то не поверила, что ли. В общем, не знаю, почему я тогда не придала этому значения.

Отрицание. Защитный механизм психики, позволяющий не разрушиться, когда реальность становится невыносимой.

— А потом я спряталась в туалете, заперлась. Он орал, чтобы я открыла, иначе он меня убьёт. А мне казалось, что хоть я открою, хоть не открою, всё равно мне конец. Мне вообще казалось, что это все не со мной происходит. Я дальше не помню. Потом помню, что мне больно, всё тело болит. Я лежу, у меня на спине его нога, а он мне руки чем-то острым связывает, крепко так, больно…

Вижу, что она проваливается в воспоминания, ещё немного и её накроет. Надо возвращать её в здесь и сейчас.

— Элина, если вам необходимо и с вашего разрешения, я могу взять вас за руку. Или обнять, если позволите. Я с вами, вы в безопасности сейчас.

Элина замирает. Её взгляд, до этого блуждавший где-то в пространстве над моим плечом, резко фокусируется на мне. В этом взгляде — не просьба, а отчаянная мольба утопающего, увидевшего спасательный круг.

— Пожалуйста, — шепчет она. Голос срывается на хрип.

Я протягиваю руку. Её ладонь холодная, сухая, как пергамент, и дрожит мелкой, почти электрической дрожью. Я накрываю её ладонь своей, стараюсь подбодрить, показать, что я рядом. В ответ она сильнее вцепляется в мои пальцы.

Это не переход границ, а часть терапии.

В кабинете психотерапевта люди получают поддержку, учатся правильной коммуникации, отрабатывают навыки. Иногда просто общаются с человеком, который их понимает и принимает. За деньги.

Порой это просто поражает меня. Платить человеку за то, чтобы пятьдесят минут побыть рядом с ним самим собой. Потому что ни с кем больше нельзя. Никто не поймёт. Даже «близкие» — это порой просто слово, которое ничего под собой не имеет.

Мой первичный приём стоит восемь тысяч. И несмотря на это запись у меня на месяц вперёд. А для кого-то это огромные деньги. Кто-то остаётся без помощи.

Дважды в месяц я веду группы созависимых, без оплаты. Туда приходят не только зависимые, но и их близкие, со-зависимые. Я готов был по юности брать больше, но опыт показал, то, что даётся бесплатно – не ценится. Очередной парадокс жизни.

С Элиной я был готов работать бесплатно. Если только ей это нужно.

Несмотря на то что это явный переход границ и совершенно непрофессионально с моей стороны. За такое от большинства школ и ассоциаций психотерапевтов анафема и позор.

— Я не помню, когда меня нашли. Сказали, под утро. Чудом не истекла кровью и не умерла от переохлаждения. А самое ужасное, мне тогда… Кто-то из тех, из одноклассников… Сказал, что это я, наверное, спровоцировала…

И тут словно нарыв вскрывается. Чувство вины. Её угнетало чувство вины! Какая-то тварь проехалась по её триггеру в тот вечер. Ещё какая-то тварь ей его навесила!

Её руки в моих мелко дрожат, потом плечи, подбородок. Она едва дышит, спазм сжимает её горло, она едва сдерживает плач. Сажусь на софу рядом с ней, не спрашивая разрешения обнимаю аз плечи, дотрагиваюсь до её волос, склоняю её голову себе на плечо. Ей сейчас это нужно.

Она рыдает. В голос.

Она рыдает долго, надрывно, выплескивая всё, что копилось месяцами — страх, унижение, липкое чувство вины, которое вбили в неё чужие люди. Я не пытаюсь её остановить. В такие моменты слова — это шум. Я просто держу её, позволяя телу сбросить напряжение через слезы. Моя задача сейчас — стать для неё «контейнером»: принять этот хаос, не рассыпаться самому и дать ей почувствовать, что этот поток не разрушит нас обоих. Я хочу дать понять, что она не обязана выдерживать все удары судьбы в одиночку, что доверять безопасно.

Я стараюсь не включаться, но у меня ни черта не выходит, а, может, сейчас это и не надо. Может, сейчас эти границы между пациентом и врачом лишние.

В учебниках по психотерапии пишут про «терапевтическую дистанцию», про «перенос» и «контрперенос», про то, что врач должен оставаться холодным зеркалом. Но когда человек перед тобой буквально распадается на атомы, когда ты чувствуешь, как её плечи под твоими руками дрожат от нечеловеческого напряжения, все эти академические догмы кажутся мне фальшивыми.

Если я сейчас отстранюсь, если я надену маску «профессионального наблюдателя», она почувствует это как предательство. Она уже была предана — мужем, который превратил её жизнь в пытку, одноклассниками, которые оправдали насилие. Если я сейчас стану для неё еще одним «функционером», который просто отрабатывает свои деньги, я стану частью того же мира, который её сломал.

Я чувствую, как внутри меня, где-то в районе солнечного сплетения, начинает пульсировать глухая, тяжелая злость. Не на неё — на ту несправедливость, которая заставила эту красивую молодую женщину сидеть здесь, на моей софе, и извиняться за то, что она жива.

Я позволяю себе чуть сильнее сжать её плечо. Это не нарушение этики. Это человеческий жест. В конце концов, исцеление происходит не через протоколы, а через контакт. Через то, что двое людей в закрытой комнате на час становятся союзниками против всего того ужаса, что творится снаружи.

— Тише, — шепчу я, и мой голос звучит непривычно низко, без привычной терапевтической отстраненности. — Выплескивай. Всё, что осталось. Я здесь. Я никуда не уйду, пока ты не выговоришься до конца.

Я понимаю, что рискую. Я рискую «выгореть», рискую принести её боль домой, в свою тихую квартиру, где меня ждет только остывший кофе и тишина. Но в этот момент мне плевать на профессиональную гигиену. Если моя эмпатия — это единственное, что может удержать её на плаву, значит, я буду использовать её до последнего.

В конце концов, если я не могу быть человеком, то какой смысл в том, чтобы быть врачом?

И ещё надо быть полным болваном, чтобы не признать — она мне нравится. Понравилась ещё тогда, в том баре.

Глава 11

-он-

Я поглаживаю её по волосам, дышу глубоко и размеренно, задавая ритм её сбивчивому дыханию.

— Дышите, Элина. Просто дышите, — говорю я тихо, почти шепотом, когда рыдания начинают стихать, переходя в судорожные всхлипы. — Вы здесь. Вы в безопасности. Никто не имеет права вас тронуть.

Она постепенно обмякает. Её плечи перестают дрожать, дыхание выравнивается. Она отстраняется, вытирая лицо ладонями, и в её глазах, еще красных и опухших, появляется смущение. Она опускает голову, пряча взгляд.

— Вы меня извините, пожалуйста. Это неправильно. Я тут устроила истерику, а вы… Простите.

— Элина, — я мягко возвращаю её внимание на себя, — нет «правильно» или «неправильно» в плане эмоций. Здесь есть человек, которому больно, и есть пространство, где эту боль можно безопасно прожить. Не извиняйтесь. Вы сделали то, для чего пришли — начали выходить из этого состояния. Элина, если вам комфортней, можем перейти на ты.

Она кивает.

Какие-то твари пытались оправдать это преступление провокацией.

Многие хотят обвинить жертву, потому что им страшно признавать реальность. Страшно признать, что они не все могут контролировать в это жизни. Ведешь себя хорошо – тебя никто не тронет. Но это не так, это заблуждение.

Жертвой психопата может стать кто угодно, вот что на самом деле страшно. Вот чего они боятся, перекладывая вину на жертву. Вот почему люди сторонятся тех, кто пострадал тем или иным образом. Потому что боятся заразиться этим невезением. Боятся оказаться на их месте.

Проще же закрыть глаза и представить, что «Я спрятался» «дома никого нет», правда? И пострадавшую пичкают этим дерьмом, заставляя испытывать чудовищный коктейль деструктивных чувств.

— Смотри, ситуация такова, — продолжаю я, переходя на более деловой, клинический тон. — Твоя психика сейчас находится в состоянии острого посттравматического стрессового ответа. Ты проваливаешься в воспоминания, потому что мозг пытается «переварить» то, что было невыносимо. Это не твоя вина, это нейробиологические последствия насилия. Мы будем работать с этим системно. План действий такой. На ближайшие сессии мы полностью исключаем ретравматизацию — никаких обсуждений деталей того вечера. Мы сосредоточимся на методах когнитивно-поведенческой терапии. Я обучу тебя техникам «заземления» для купирования диссоциативных состояний и флешбэков. Травма зафиксирована в теле в виде хронического мышечного напряжения. Мы подключим техники прогрессивной мышечной релаксации, чтобы снизить уровень кортизола и вернуть тебе контроль над физическим состоянием. Учитывая твой уровень тревожности и нарушения сна, я выпишу рецепт. Нам нужно снизить интенсивность вегетативных реакций.

Я мягко отстраняюсь и пересаживаюсь за стол к ноутбуку. Мокрое от слёз плечо моментально холодеет, хочется снять халат, но я воздерживаюсь от лишних действий в её присутствии.

— Я назначу тебе мягкий анксиолитик дневного действия, чтобы купировать приступы паники, и препарат для нормализации цикла сна, чтобы нервная система могла восстанавливаться ночью. Принимать строго по схеме: начинаем с минимальной дозировки, чтобы отследить реакцию. Это не «таблетки от счастья», это костыли, которые помогут тебе дойти до того момента, когда ты сможешь опираться на себя саму. А дальше будем работать с более глубокими слоями, там, где у тебя спрятано чувство вины.

— То есть просто таблетками не обойтись? Мне надо будет ходить? Как часто? — хмуро спрашивает она.

Наверняка прикидывает в уме сумму. Повторные приёмы у меня стоят меньше, но всё равно весомо. Жаль, что в клинике оплата вперёд, я бы утвердил ей скидку. Или вообще ничего бы не взял, несмотря на то что так нельзя.

— Без психотерапии ты быстро вернёшься к своему состоянию, когда завершишь курс препаратов. Сессии раз в неделю было бы идеально. Можно раз в две недели. В любом случае, я буду на связи. Можно и нужно писать мне в мессенджерах или на электронную почту, особенно, когда ты начнёшь приём препаратов. Я должен понимать, что они тебе подходят.

Она кивает, взгляд теряет фокус. Загрузилась по полной. Стандартная реакция после первого приёма.

— Элина, — говорю я, глядя ей прямо в глаза, — мы не будем торопиться. Мы будем идти ровно с той скоростью, с которой ты готова. Сегодня мы сделали огромный шаг — ты перестала молчать. Это огромный шаг, поверь. Ты готова прийти в четверг вечером, в семь тридцать?

В четверг у меня под завязку клиентов. Но ради неё я увеличу свой рабочий день.

Она смотрит на меня, и впервые за всё время в её взгляде проскальзывает что-то похожее на надежду.

— Да, — отвечает она уже тверже. — Я приду.

Я вручаю ей протокол с диагнозом и рецепт, провожаю её до двери. Она уходит, и я чувствую, как внутри меня, несмотря на весь мой опыт, всё еще клокочет ярость на того ублюдка. Но я глубоко вдыхаю, выравниваю пульс и сажусь за записи.

И почему я так уверен, что она не придёт?

Глава 12

(Она)

Я от него в эйфории вышла. Наверное, с бешеными глазами и идиотской улыбкой на лице. Укол адреналина в сердце, полное обновление крови, выигрыш в лотерею пары сотен миллионов — эта интенсивность чувств буквально сбивает меня с ног. Мой кошелёк похудел, но оно того стоило. Если этот мужчина способен вдохнуть жизнь в умирающую оболочку, то как же повезло его жене! Не может же он быть не женат?

Вообще не о том думаешь, Лина!

Думать надо о благодарности и везении. Везении в том, что я попала к человеку, который смог дать мне надежду и силы для борьбы. Веру, что всё будет хорошо.

Жаль, что это состояние полёта не длится вечно. Жаль, что с вершины так больно падать. Уже у подъезда мои хрустальные мечты разбиваются о суровую реальность: бабушка-соседка затаскивает на крыльцо почти бессознательное тело своего внука буквально на себе.

Реальность бьет под дых, выбивая из легких остатки эйфории. Я замираю, чувствуя, как внутри что-то с треском ломается, превращаясь в острые осколки.

На крыльце разыгрывается драма, от которой хочется зажмуриться. Бабушка — крошечная, сухая, похожая на высушенный ветрами осенний лист — вцепляется в плечи своего внука. А он, огромный, обмякший, с безвольно болтающейся головой, становится для неё непосильной ношей. Его тяжелые ботинки скребут по бетону, высекая неприятный, рвущий нервы звук.

— Ну же, родненький, ну еще чуть-чуть, — шепчет она.

Голос её похож на шелест сухой травы. В нём нет злости, только бесконечная, выматывающая до костей усталость и какая-то пугающая, почти святая покорность судьбе. Она упирается ногами в ступени, её спина выгибается дугой, а вены на худых руках вздуваются, как синие жгуты. Каждое движение дается ей ценой нечеловеческих усилий. Она тащит его, как тащат крест, не надеясь на воскрешение, а просто потому, что больше некому.

Я смотрю на них, и мой «полёт» сменяется падением в ледяную воду.

Её лицо — карта глубоких морщин, залитая потом. Она не видит меня. Она видит только этот бетонный порог, который для неё сейчас — непреодолимый горный перевал. В её глазах, мутных от слез и бессонных ночей, я не вижу ни капли той радости, что еще минуту назад кружила мне голову. Там лишь глухая, серая безнадежность.

Внук что-то невнятно мычит, его голова мотается и ударяется о дверной косяк. Бабушка вздрагивает, прижимает его к себе крепче, словно пытаясь защитить от боли, которую он сам себе причиняет.

— Сейчас, сейчас, Олежа, дома будем, — бормочет она, и в этом «дома» звучит столько обреченности, что у меня перехватывает дыхание.

— Тёть Валь, сейчас помогу.

Я подхватываю смердящее туловище под вторую руку, надеваю себе на шею её, как хомут. От Олега несёт за километр чем-то кислым и тухлым, будто его тело уже на начальном этапе разложения. Так организм уничтожает сам себя.

Я помню тётю Валю, торгующую у метро собственноручно связанными носочками, пинетками, детскими шапочками и закрутками. Помню, как она таскала это добро в сумке с колёсиками зимой, по сугробам и летом по зною. Как пыталась прокормить этого алкаша-сиротинку, потому что её пенсию он находил и пропивал.

Я старалась быть глухой и слепой, в общем, как всебыть. Потому что тут ничем не поможешь, тётя Валя сама так выбрала, как выбрала моя мать, а сегодня что-то меня выбило из состояния вечного холодного равнодушия. Уж не живой и тёплый ли Тимур Айдарович? В глазах которого я впервые увидела не-равнодушие.

А чёрт его знает, может, это всего лишь его врачебный долг и сейчас он сидит дома с женой, пьёт какой-нибудь совиньон и ест мраморный стейк, и не вспоминает обо мне, как не вспоминает ни об одном из своих пациентов.

Я одна весь этот год. А как иначе? Половина этого года ушла на беготню по врачам, вторая на судорожный поиск более-менее адекватного заработка. Все чувства и желания я убавила на минимум, да и чёрт его знает, может, опять нарвалась бы на придурка. Теперь я дую не только на воду, а вообще на любую жидкость.

А сегодня в этом кабинете у меня как будто глаза открылись — есть же нормальные мужчины… И тут же закрылись. Когда я вернулась в свою среду, потащила пьяного соседа до квартиры и сгрузила его в прихожей.

Сегодня всё-всё идёт не так. И уйти обратно в свою ракушку не получается. Особенно когда спустя сутки из соседской квартиры доносится плач и крики.

Глава 13

Звук удара — глухой, влажный, как будто бьют по мешку с сырым мясом. За ним вскрик, обрывающийся на полуслове. Я замираю в коридоре, прижавшись ухом к холодной стене, тонкой, как фанера. Тишина, наступившая следом, страшнее любого крика. А потом — снова грохот, и голос Олега, переходящий в бешеный, нечленораздельный рык.

Внутри меня что-то щелкает. Тот самый предохранитель, который держал меня в стороне от чужих бед, сгорает с едким запахом гари. Я не думаю. Я не взвешиваю шансы. Я просто срываюсь с места.

Дверь тёти Вали — трухлявое дерево, держащееся на честном слове и ржавых петлях. О железных дверях тут с начала восьмидесятых не слышали. Я врезаюсь в неё плечом, вкладывая в этот удар всю накопившуюся за этот год ярость.

Ту ярость, которую я не отправила по адресу.

Дверь подается с жалобным стоном, петли вылетают, и я влетаю в прихожую, едва не споткнувшись о разбросанные ботинки.

Олег стоит над своей бабушкой, занеся кулак. Его глаза — мутные, стеклянные, в них нет ничего человеческого, только первобытная, бессмысленная злоба. Он видит не бабушку, а какую-то свою, внутреннюю мишень. Тётя Валя сжалась в комок в углу, прикрывая голову сухими, узловатыми руками.

Я не даю ему опомниться. Адреналин превращает мои мышцы в стальные тросы. Я влетаю в него с разбега, впечатывая кулак в его раздутую, небритую щеку. Олег качается, его огромная туша теряет равновесие. Он пытается схватить меня, но его руки — как вареные макароны, он ими машет и всё мимо. Он пьян настолько, что его собственный вес становится его главным врагом.

Я бью снова — в солнечное сплетение, туда, где у него, кажется, сосредоточена вся его гниль. Я бью не только его, но и Вадима. И собственного отца. Всех, кто измывается над своими близкими безнаказанно.

Он хрипит, оседая на пол, и я, не давая ему подняться, толкаю его в плечо. Он валится на бок, снося вешалку с куртками, и затихает, уткнувшись лицом в грязный коврик. Его дыхание — тяжелое, свистящее, с привкусом перегара.

Я тяжело дышу, сердце колотится где-то в горле. Тётя Валя поднимает на меня глаза. В них — не благодарность, а какой-то первобытный ужас, будто я — не спаситель, а стихийное бедствие.

— Линочка… — шепчет она, и её губы дрожат.

Я не отвечаю. Хватаю её под локоть, помогаю подняться. Она легкая, как птица, почти невесомая.

Мы выходим из квартиры. Ну как выходим. Тётя Валя еле идёт, руку к груди прижимает, только опустить пытается — сразу в слёзы. Похоже на перелом.

— У него белка что ли? — спрашиваю. Помню я, у папашки такие приступы бывали.

Тёть Валя качает головой, не знает или не хочет говорить. Я её в квартиру к себе привожу, набираю номер скорой, объясняю всё как есть, мол, пропойца словил горячку, напал на мать, избил, что-то сломал. Обещали полицию ещё пригнать до кучи.

— Линочка, что же будет теперь? Он у меня один — родненький, никого у нас больше нет, погибли все…

Я песни этого репертуара уже слышала. От матери. Не лезть бы мне, дуре, да только вот убьёт если внучек бабушку, то мне показания давать и отвечать перед совестью своей. Судьба у каждого своя и выбор мы делаем сами, и спасти никого не сможем, пока нам руку в ответ не протянут, но проявить хоть каплю участия я обязана.

Если бы хоть кто-то тогда, год назад, остановился и помешал Вадиму тащить меня по лестнице, запихивать в багажник… Ничего со мной не случилось бы.

Я не рыдала бы на плече незнакомого мужика в белом халате за свои же собственные деньги.

Я ничего ей не отвечаю, жду карету и врачей, потом сопровождаю её до приёмного покоя. Вместе с нами очнувшегося, но всё ещё буйного Олежку везут до наркологического отделения.

— Делирий, вероятно. Вы когда в последний раз употребляли? — спрашивает фельдшер.

Употреблял он позавчера. Бабка денег не дала на опохмел, вот и понеслась душа в рай. Мог и убить. Как и меня год назад могли.

Приемный покой больницы пахнет хлоркой и безнадежностью. Я сижу на жестком пластиковом стуле, глядя, как тётю Валю уводят в кабинет травматолога. У меня костяшки сбиты, на куртке — грязь ещё со вчера. Я чувствую себя выпотрошенной. А и выгляжу не лучше Олежки: волосы грязные, нечёсанные в убогом хвосте на макушке, ботинки в серых разводах, одета кое-как. На маргиналку похожа.

Мне пришлось и за себя, и за того парня тут побегать, пообъяснять медикам, что произошло, что я соседка, не родственница, никаких других родственников у них нет, принимайте, как есть. Тётю Валю в травму определили, Олега — в наркологическое отделение, прокапаться. Не лечиться, на это согласие нужно, а согласия с него не дождешься. А зачем что-то менять, если пенсия бабуле исправно приходит каждый месяц?

Тимура Айдаровича я замечаю сразу. Его издалека видно: очень высокий, крупный, строгое мужественное лицо, хмурый взгляд, который скользит поверх чужих голов и замечает каждую деталь, как телепат. У него халат распахнут, а под ним классические брюки и вязаный джемпер. Нога у него здоровенная, размер сорок шестой, наверное. Или сорок седьмой. Обувь у него красивая, блестит, чистая. А я как чушка…

Он словно раздвигает пространство вокруг себя, заставляя воздух становиться плотнее, и люди вокруг него не люди, а людишки, мелкие, суетливые…

Лучше, чтоб он меня не заметил, надо быть сесть и скукожится в три погибели, но против воли поднимаюсь со стула, в полный рост встаю. И он меня видит.

Его цепкий изучающий взгляд вламывается в моё поле, я вижу в его глазах узнавание и хочу увидеть что-то ещё. Может быть, радость. Или то участие, которое было в кабинете? Но его лицо остаётся непроницаемым, а брови хмурятся ещё больше.