Позволь мне жить
По каким законам или правилам должны жить люди, чтобы не испытывать на себе всю эту дикую несправедливость? Неожиданно в памяти сам собой всплыл его ледяной взгляд. Есть ли в жизни Александра Воронова хоть капля справедливости? Или огромный банковский счёт напрочь стирает все границы совести, заменяя их абсолютной властью и авторитетом? А возможно, всё намного проще, и такое понятие, как справедливость, окончательно выветривается из головы вместе с молоком матери и пригретым кожаным креслом отца в одном из крупнейших холдингов. Чему тут удивляться, если, по словам Нади, этот человек умудряется держать в страхе весь наш город…
А вот тут я неожиданно взяла минутную паузу. Мысль, внезапно пришедшая мне в голову, просто выбила меня из реальности. Не позволяя себе одуматься и испугаться, я подлетела к рабочему столу, схватила телефон и пулей выбежала на улицу. Надя ответила сразу же, после первого гудка.
— Визитка Воронова ещё у тебя? — выдохнула я в трубку, перебивая её приветствие. — Мне нужен его номер. Сейчас. Жду.
Я сбросила вызов, не позволив подруге задать ни одного вопроса. Мне сейчас они были совсем ни к чему. Лихорадочно сбежав по лестнице, я прижала телефон к груди, вышла во внутренний дворик офиса и медленно присела на лавочку, совершенно не чувствуя пронизывающего холода. Нет, я ни на что не надеялась. В моей изломанной жизни «надежда» — это абсолютно пустое слово, не имеющее под собой никакого определения. Но попробовать всё же стоило. Экран моргнул. Получив заветный номер, а вместе с ним и целую кучу панических сообщений от Нади, которые я просто проигнорировала, я набрала цифры. Не раздумывая ни секунды, приложила телефон к уху, замирая под монотонные длинные гудки.
— Здравствуйте, — прочистив мгновенно пересохшее горло, произнесла я, когда на том конце провода ответили. Я лихорадочно пыталась сообразить, что именно скажу этому человеку. — Я хотела бы поговорить с Александром Вороновым.
— Александр Иванович сейчас не может ответить, но я сообщу ему о вашем звонке, — очаровательный, профессионально-вежливый голос женщины на том конце провода немного притупил моё чувство скованности. Я даже попыталась мысленно представить её. Высокая, стройная шатенка лет тридцати с ярко-зелёными глазами, в строгом деловом костюме и с безупречной красной помадой на губах. Она наверняка сидит за стеклянным столом, расслабленно откинувшись на спинку дорогого кресла, и бесстрастно рассматривает городской пейзаж за панорамным окном, ведя эти скучные, однотипные телефонные разговоры.
— Как я могу записать вас? — ровно осведомилась она.
— Снегурочка, — не раздумывая ни секунды, решительно заявила я, представляя, как идеальное лицо шатенки сейчас вытягивается от изумления или усмешки.
— Хорошо. Я передам. До свидания.
Ну и выдержка у этой девушки! Хотя, чему я удивляюсь? Воронову, может, на дню по сто раз звонят всякие Анжелы, Сусанны, Русалки и Зайки. Оставался лишь ничтожно малый шанс, что Снегурочек в его окружении водится не так много, и он сможет понять, кто именно оставил это дурацкое послание.
Ещё раз глубоко вдохнув морозный воздух, я решила поскорее вернуться в офис, дабы не подхватить воспаление лёгких. Вот только болезни мне сейчас для полного счастья не хватало. Ведь вылетая в панике на улицу, куртку я с собой прихватить даже не догадалась. Но стоило мне подойти к входной двери и потянуть за ручку, как в замёрзшей ладони требовательно завибрировал телефон.
— У тебя снова папка, которую нужно передать? — раздался в трубке его низкий, проницательный голос.
— Мы можем встретиться? — так же опустив дежурные приветствия, серьёзно спросила я, ещё сильнее сжимая холодную металлическую ручку офисной двери.
Прошло секунд двадцать оглушительной тишины, прежде чем Воронов ответил своим привычным, жёстким тоном: — Через час в ресторане «Метелица». У меня будет ровно пятнадцать минут.
Я не успела ничего сказать в ответ — он отключился сразу же после озвученного места. Где вообще находится эта «Метелица» и успею ли я добраться туда по городским пробкам всего за час? Одно на тот момент я знала точно: пятнадцати минут мне хватит с лихвой.
Быстро вызвав такси и на ходу предупредив Эдуарда Михайловича о том, что могу сильно задержаться на обеде, я выбежала на улицу, торопливо натягивая куртку.
Глава 6
ГЛАВА 6
Всю дорогу в машине я неотрывно разглядывала собственные пальцы, лихорадочно соображая, откуда вообще можно достать большую сумму денег. Ведь если Воронов согласится помочь, то сделает это естественно не за простое «спасибо». Попрошу в долг у Нади — она близкая подруга, точно мне не откажет. У папы с мамой возьму: они как раз откладывали деньги на покупку нового автомобиля. Сумма у них, конечно, небольшая, но для первого взноса мне поможет. В конце концов, оформлю кредит в банке! Но я твёрдо знала: если появится хотя бы один, даже самый призрачный шанс сделать так, чтобы эта мразь не вышла на свободу раньше срока, я сделаю абсолютно всё. Из-под земли достану, но найду нужную сумму.
До ресторана я добралась всего за полчаса. Выйдя из машины, огляделась по сторонам и, заметив на углу продуктовый магазин, плотнее запахнула куртку и направилась в его сторону. Купив пачку сигарет и зажигалку, я вернулась на то самое место, где меня высадил таксист — прямо напротив ресторана «Метелица».
Достав одну сигарету и прикурив, я сделала глубокую затяжку. Последний раз я курила пять лет назад, стоя на ступенях суда. Только тогда на улице стояла удушливая июльская жара. Надя замерла рядом и молча сжимала моё плечо, пытаясь не то поддержать, не то успокоить, а мне на самом деле было достаточно того, что она просто есть в моей жизни.
В тот роковой день я остро думала о том, что уже никогда не смогу собрать свою жизнь по кусочкам. Ни один судья и ни одно его самое справедливое решение не способны были вернуть то, что безжалостно отнял у меня и разбил на мелкие острые осколки этот человек. Никто в мире на это не способен!
Выбросив едва дотлевший окурок вместе с полной пачкой сигарет в урну, я решительно направилась к ресторану. У порога улыбающаяся девушка-хостес сразу предложила мне уютный столик у окна. Заказав подошедшему официанту чашку кофе и воду без газа, я бегло огляделась, оценивая стильный, надменный пафос этого заведения. Хрустальные люстры с подвесками, белоснежные скатерти, безупречная классическая сервировка стола, зеркальная барная стойка в углу и большой белый рояль в самом центре зала. Посмотрев в огромное затемнённое окно, располагающееся прямо напротив меня, я запоздало подумала, что всё-таки зря выкинула сигареты — судя по бешеному стуку сердца, совсем скоро они мне снова понадобятся.
Внезапно почувствовав на себе чей-то тяжёлый взгляд, я резко повернула голову к выходу из зала. И мгновенно столкнулась с ледяными глазами, направленными прямо на меня.
Воронов что-то тихо бросил через плечо людям, стоявшим за его спиной, и медленно двинулся к моему столику. Я неотрывно смотрела на него и никак не могла вспомнить, чем именно так бурно восхищалась Надя в этом человеке. Высок, широкоплеч, смуглая кожа, тёмно-русые, почти чёрные, непослушные волосы... На вид ему было около тридцати пяти. Да, безусловно, хорош. Уж не знаю, как там насчёт сексуальности — я в этом точно ничего не смыслю. Но было в его образе и что-то пугающе-отталкивающее. Каждое его уверенное движение буквально кричало о безграничной силе и власти. А эти серые глаза, похожие на грозовое пасмурное небо, пронзали таким леденящим холодом, что внутри интуитивно всё съёживалось в тугой узел.
Александр Воронов стоял возле моего столика в расстегнутом шерстяном пальто глубокого графитового цвета, под которым угадывался дорогой костюм. Его ледяной взгляд скользнул по моему лицу, считывая каждую эмоцию, а затем переместился на чашку нетронутого кофе. В следующую секунду он сделал едва заметный кивок головой куда-то в сторону и резко выдвинул стул.
— У тебя осталось ровно тринадцать минут, Снегурочка, — Воронов сел напротив, взглянул на тяжёлые наручные часы и опустил ладони на белоснежную скатерть. — Я слушаю.
Вся моя лихорадочная уверенность, согревавшая меня в такси, мгновенно испарилась. Под этим прямым, пронизывающим взглядом я вдруг физически почувствовала, насколько нелепо выгляжу в своем свитере посреди этого хрустального великолепия с роялем. Но отступать было некуда. Замки на моей израненной душе содрогались от тлеющих углей, и я знала, ради чего пришла.
И тут я вдруг остро поняла, как глупо сейчас выгляжу. Сижу, молчу и тупо пялюсь на него. Почувствовала себя школьницей на самом важном экзамене. Скучающий, жёсткий преподаватель, который смертельно устал от выслушивания одного и того же бреда по нескольку раз, и растерянная ученица, которая вытащила билет, ответа на который точно не знает, а шпаргалки у неё нет. И как теперь, прикажете, выкручиваться?
— Александр Иванович, я примерно представляю, что вы за человек и какую власть имеете в нашем городе... — начала я и тут же предательски запнулась. С преподавателем на экзамене действительно было бы в тысячу раз проще. А тут — сам Воронов, «хозяин города». И перед ним сидит какая-то не совсем вменяемая девчонка с парковки и что-то лепечет про его власть.
Так, стоп! Плевать, как я сейчас выгляжу. Я чётко знаю, ради чего здесь сижу и что мне нужно от этого человека. Главное — не пасовать перед его ледяным фасадом.
— Я понимаю, как всё это сейчас выглядит, но…
— Что именно ты хочешь попросить, Снегурочка? — грубо и резко перебил меня Воронов, демонстративно отворачиваясь к огромному окну, за которым открывался вид на проезжую часть улицы.
Невежливо как-то. Совсем. Его холодный тон и подчёркнутое безразличие мгновенно сбили меня с толку, и я в одну секунду растеряла остатки своей лихорадочной решимости. Как мне вообще пришла в голову эта глупая, безумная идея? Такой, как Воронов, точно не занимается благотворительностью. И мои копейки ему даром не нужны. Мысленно дав себе хлёсткий подзатыльник и очень некстати вспомнив про пачку сигарет, так опрометчиво выброшенную в урну у входа, я заставила себя собраться.
Быстро достав из сумочки блокнот и найдя нужную страницу, я с сухим треском вырвала её и молча положила на белоснежную скатерть прямо перед мужчиной. Через пару секунд, тяжело вздохнув, Воронов всё-таки соизволил обратить на меня внимание. Перевёл взгляд на помятый листок.
— Это данные человека, которого не должно больше существовать на свободе... — глухо, но отчётливо произнесла я.
— Нет, Снегурочка! В такие игры я не играю, — усмехнувшись, снова перебил меня Воронов. Он вальяжно откинулся на спинку стула, расстегнул верхнюю пуговицу пиджака и добавил: — Ты пришла явно не по адресу. Но раз уж ты здесь, могу дать тебе пару бесплатных советов. Первый — очень хорошо подумать о своём решении и ещё раз всё взвесить. Может, его вина окажется не настолько большой, а твоя обида — не настолько огромной. Второй — то, о чём ты сейчас так легко просишь, вообще-то сурово карается законом. И твоё милое личико может очень быстро оказаться в самом отдалённом месте нашей страны. Поверь, тебе там не понравится. Ну и третий совет — к листику, на котором написано имя несчастного, обычно прикладывают ещё и его фотографию.
— У меня нет его фото, — растерянно произнесла я.
Вот ещё, фотографии его мне в сумочке не хватает! Достаточно того, что я и так просыпаюсь с дикими криками почти каждую ночь, видя его лицо в кошмарах и слыша его голос. Ох, зря, зря я выбросила те сигареты!..
— Плохо подготовилась. Двойка, — он уже откровенно потешался надо мной. А самое глупое в этой ситуации было то, что я всё это время искренне ломала голову: зачем, чёрт возьми, ему понадобилось фото?
— Позволь поинтересоваться, — Воронов чуть прищурился, — чем же так сильно насолил тебе этот бедняга? Папку у тебя из рук не взял?
Вот далась ему эта чёртова папка! Как будто на ней мир клином сошёлся. Но с другой стороны, лучше пусть иронизирует о ней, чем вспоминает про «оленя». И тут до меня наконец-то стало доходить, о чём на самом деле говорит Воронов. Господи, и кто из нас после этого олень, спрашивается?
Не буду врать, и пусть кому-то сейчас это покажется дикой жестокостью или моим личным сумасшествием, но я хочу его смерти. Если бы в нашем законе была разрешена смертная казнь за то, что этот монстр сделал со мной, я умоляла бы судью отдать право на исполнение приговора лично мне. И уверяю вас — у меня бы не дрогнула рука. И пусть потом называют убийцей, палачом! Для меня истинный палач — только он. Но между нами была существенная разница: я сделала бы всё хладнокровно, а самое главное — быстро. Я не желала его мучений, я просто хотела его смерти, в которой видела справедливость. Но справедливости в нашем мире нет. А в моей изломанной жизни её не будет никогда.
Медленно поднявшись со стула и повесив сумочку на плечо, я решительно посмотрела в ледяные глаза мужчины. Он всё это время внимательно следил за мной, так и не стирая с лица снисходительной ухмылки. В этот миг мне дико, по-детски захотелось топнуть ногой и яростно закричать ему в лицо, что он и правда непроходимый идиот.
— Это данные человека и статья, по которой он осуждён, — твёрдо произнесла я, указывая на помятый блокнотный лист. — Через неделю слушание. Мне нужно, чтобы оно не состоялось. Этот человек должен отсидеть свой положенный, законный срок. Я заплачу столько, сколько скажете.
— Что за статья? — уже без тени прежней иронии, предельно серьёзно спросил Воронов. Он бросил мимолётный взгляд на листок, но на его лице не появилось и тени заинтересованности.
— Статья сто тридцать первая, часть третья, пункт «б» — изнасилование с причинением тяжкого вреда здоровью, — отчеканила я. А затем мой голос сорвался: — Эта мразь лишила меня жизни, а я всего лишь хочу, чтобы он отсидел свои положенные восемнадцать!
Произнеся эти страшные слова вслух впервые за пять лет, я физически почувствовала, как железные тиски сжимают грудную клетку, и удушающая волна подкатывает к самому горлу. Острые, горячие слёзы мгновенно обожгли глаза и крупными каплями покатились по щекам. Так не должно быть! Пять лет я их не чувствовала, не позволяла им появляться в своей сломанной жизни. И сейчас не позволю, не испугаюсь!
Решительно развернувшись, я быстрыми шагами направилась к выходу — на свежий воздух, который мне сейчас был просто жизненно необходим. Нужно будет обязательно зайти в тот магазин на углу, купить ещё одну пачку сигарет и выкурить её всю, к чёртовой матери.
Надя позвонила мне на следующий день, вечером после моего разговора с Вороновым. Она что-то увлеченно говорила про слушание, адвокатов и встречу с судьей, но я даже не пыталась вслушиваться, бросая короткие «да» или «нет». Еще утром, позавтракав на кухне и проводив родителей на дачу, я получила сообщение с неизвестного номера: «Слушание не состоится. Денежных затрат мне это не стоило. Подойдет обычное „спасибо“».
Я села на диван, сжимая в руках телефон и глядя в его потемневший экран. Пыталась лихорадочно сообразить, что делать дальше. Признаюсь, честно: я просто хотела всё забыть. Будто не было того разговора в ресторане, встречи на парковке, а главное — не было известия из суда. Но спрятать голову в песок не получится. Я и так уже запрятала слишком глубоко то, что никогда не должно выйти наружу. Не позволю.
Отправив короткое «спасибо», я еще около часа гипнотизировала взгляд телефона, ожидая ответа, но его не последовало. Может, перед тем как обращаться к этому человеку, мне стоило сначала посоветоваться с подругой? Кто знает, что означает для него это короткое слово. Хотя вряд ли Воронов, давая завтра интервью глянцевому журналу, расскажет, как поучаствовал в благотворительной акции «Помогите нашей Лене».
Отложив телефон, я решила посвятить остаток дня телевизору и ленивому лежанию на диване. Завтра на работу. Завтра наступит новый день. Нет, не так. Завтра просто наступит очередной день в моей прозрачной жизни. И всё будет по-прежнему. Я справилась!
Глава 7
ГЛАВА 7
До конца рабочего дня оставалось меньше двух часов, когда я вышла из кабинета начальника, крутя в руках серый конверт из плотной бумаги без адресата. На нем были указаны только мои имя и фамилия, а в левом нижнем углу красовалась маленькая надпись: «Лично в руки».
— Забрал в субботу почту, и, судя по всему, это твоё, — протягивая конверт, произнес шеф, попутно просматривая принесенные мной на подпись документы.
Сделав несколько глотков уже остывшего кофе, я вскрыла плотную бумагу, внутренне готовясь увидеть судебные постановления, доставленные курьером из Надиной адвокатской конторы. Прошло уже больше месяца, и, скорее всего, требовалась какая-то моя подпись. Но внутри лежал всего лишь один листок, вырванный из тетради в клеточку.
Клянусь, прочитав первые строчки, я инстинктивно дернулась к мусорному ведру. Но выбросить не смогла. Обессиленно присев на край стола, я до конца дочитала письмо, адресованное лично мне.
«Долго думал, как начать это письмо. Да, долго. У меня теперь много времени, чтобы думать. Время здесь, кажется, замерло и совсем не движется. Здесь вообще ничего не движется. Это ад. Ад, в который я окунул с головой не только тебя, но и себя. Я начинал писать и рвал листки в клочья, понимая, что слова не те. Правильные или нужные мне не подобрать, да и не знаю, существуют ли они вообще. Хочу сразу тебя уверить: я ненавижу себя так же сильно, как и ты меня. Прекрасно понимаю, что сломал две жизни. Прощения мне не заслужить, да и сил просить его у меня просто нет. Ничего уже не изменить и не исправить.
Это мое первое и последнее письмо к тебе. Ко мне приходили адвокаты отца и сказали, что скоро вытащат меня отсюда. Только вот я сам не понимаю теперь — куда именно они меня вытащат? Здесь кажется, будто мира вокруг больше не существует. Или просто мой личный мир перестал существовать после первого же дня, проведенного тут.
Хочу признаться: я постоянно думаю о нашей будущей встрече. Будет ли она правильной в нашей ситуации? Что я скажу тебе, когда увижу? А может, мне вообще не нужно об этом думать, потому что любые мои слова не смогут повернуть время назад.
Надеюсь, ты нашла в себе силы жить дальше. Надеюсь, ты найдешь когда-нибудь в себе силы простить меня. Надеюсь, и я найду в себе силы жить дальше. Я очень хочу жить дальше. Позволь мне жить!»
Воздуха. Мне катастрофически не хватало воздуха. Я задыхалась. Каждая строчка, каждое слово, каждая буква этого письма отпечатывались в моем мозгу острой болью — словно их вырезали на коже острым скальпелем.
Вам когда-нибудь было трудно дышать? Ну, например, если человек без подготовки решит пробежать три километра, то совсем скоро он почувствует, как при каждом вдохе его легкие обдает невыносимым жаром. В моей груди полыхало пламя, способное пробудить запертое существо в голове. Мне даже начинало казаться, будто я слышу чей-то доносившийся шепот. Шепот, который я не должна и не могу слышать. А самое страшное — я прекрасно понимала, что очень скоро этот шепот превратится в дикий крик. Нужно было срочно потушить пожар. И я знала, чем именно.
Напротив, нашего офиса, прямо рядом с аптекой, находился небольшой продуктовый магазинчик, где продавали вкусные пончики; я частенько заходила туда во время обеда. Бросив скомканное письмо на стол, я не раздумывая вышла на улицу. Залетела в магазин и купила самый дорогой алкоголь, какой только нашелся на полке — это оказалось шотландское виски. Ну, не знаю, насколько уж оно было шотландским, но парень на кассе, широко улыбаясь, сообщил, что это «классное пойло». Через секунду я развернулась и купила вторую бутылку. Знала наперед: одной точно будет мало.
Вы когда-нибудь обращали внимание на людей, которые проходят мимо вас? Мать, тянущая пятилетнего ребенка за руку и уговаривающая пойти в садик; мужчина, громко разговаривающий по телефону; парень, ведущий на поводке большую мохнатую собаку; женщина с двумя тяжелыми пакетами. Каждый из них думает о чем-то своем: о незавершенных домашних делах, о новых проектах, о выборе магазина, о назойливых соседях. А в моей голове в это время не существовало ни одной мысли. Только звенящая пустота.
Наверное, в кино это выглядит очень грустно. Хмурый вечер. Одинокая девушка идет по пустынной улице под моросящим дождем, а за кадром играет печальная музыка. Волосы прилипли к лицу, она плачет, вытирая слезы мокрым рукавом, и поднимает голову к небу в немом обращении к высшим силам. Нет, всё совсем не так! Мерзкий дождь бьет в лицо, спешащие прохожие с разноцветными зонтами постоянно путаются под ногами, и приходится обходить их прямо по лужам. Холодно.
Первая пустая бутылка полетела в урну под строгим взглядом какой-то женщины в сиреневой куртке и смешной желтой шапочке. По-моему, она что-то высказала мне вслед, но её слова прозвучали неразборчиво. Я не помню, как открыла вторую бутылку. И совершенно не помню, как оказалась на главной площади города.
— Стоишь, да?
Я подошла к одному из невысоких деревьев в маленьком сквере в центре площади и положила свободную руку на его ствол. Удивительное существо! Стоит совсем без движения, но всё же живое. Можно только позавидовать. На работу с утра пораньше вставать не надо, готовить, убирать, мыть посуду — тоже. Просто стой и живи.
— И он тоже хочет жить… — совсем тихо прошептала я не то дереву, не то самой себе.
Сделав еще один глоток обжигающей жидкости, я неуклюже прислонилась спиной к тонкому стволу. Ну и где же оно — то самое забытье на дне бутылки, в котором я сейчас так нуждалась? Сколько еще нужно глотать эту дрянь, чтобы наконец отключиться? Почему в сознании до сих пор всплывают строчки из письма, присланного из самого ада? Он, видите ли, хочет жить! Думает, я не хочу?! Тяжело опустившись прямо на сырую землю, я поставила бутылку рядом с собой.
— Девушка, у вас всё хорошо?
Я резко подняла голову и посмотрела в упор на молодого человека, одетого в длинный черный плащ и высокие сапоги на сплошной платформе. Длинные темно-русые волосы, глаза жирно подведены черным карандашом, а губы — ярко-красной помадой.
Я не успела ничего ответить, как почувствовала, что в кармане куртки снова завибрировал телефон. Сколько сейчас, интересно, времени? Судя по тому, что на улице уже совсем темно, наверное, поздний вечер или ночь. Дома, наверное, с ума сходят, потеряли меня. А я сижу тут, пьяная, и смотрю в глаза самой Смерти — или как его назвать, раз он мужского пола? Достав телефон, я уставилась на светящийся экран, внимательно вглядываясь в цифры. Вот зачем он сейчас звонит? Что ему от меня нужно? Тоже скажет, что он должен жить?
— Сл… слуш… слушаааууую…
Вот почему алкоголь действует сначала на язык, заставляя его заплетаться, и только потом — на память? Несправедливо, правда?
— Добрый вечер, Елена. Как у вас дела?
— Сейчас… вот… прямо… нуууу… нормально… вообще… У меня тут… важный… разговор…со Смертью, — я снова подняла глаза на парня, который так и стоял, возвышаясь надо мной.
Кстати, очень даже символично в моей-то ситуации. Захотелось подняться с земли, выпрямить плечи и заявить этой заразе, пришедшей ко мне почему-то в мужском образе, что я не хочу жить, а он — хочет. Ну и где тут справедливость? Хотя, наверное, всё верно. Даже символично. Во всём виноват Он. А Он — мужчина, вот и Смерть пришла добить меня в мужском обличье. Мужчина? О чём ты, Лена?
Я давно разделила для себя всё человечество ровно на четыре группы. Мужчины и женщины — тут всё просто, не подкопаешься, сама матушка-природа заложила главные устои, на которых держится мир. Женщина — хранительница домашнего очага, мать. Мужчина — защитник этого самого очага и своих детей. Третья группа — это мрази, к которым я отношу Его. Да, они существуют. Не все с ними сталкиваются, но те, кто встретился, формируют четвертую группу — растоптанные. Как вы думаете, к какой группе отношусь я? Ну давайте порассуждаем на эту тему? Тем более есть перед кем — Смерть ведь сама пришла ко мне!
— А я… тебя… ждала-а-а-а… — я попыталась подняться, но оказалось, что качается не только мир, но и я сама.
Не убирая телефон от уха, я внимательно посмотрела на почти пустую бутылку, стоящую рядом. Мужчиной я никогда не смогу стать — это первое. Матерью стать тоже не смогу: Он отнял у меня это право. Любовь свою подарить никогда никому не сумею: Он тоже отобрал её. Во мне не осталось тепла и нежности. Только ядовитая чернота внутри. Хотя в нашем современном мире размываются границы мужского и женского. Мужчина может чувствовать себя женщиной и наоборот — сейчас медицина настолько шагнула вперед, что и не поймешь, как Толя раньше был Светой. Но это не суть. Как там в русском языке говорят, изучая правила? «А это исключения, которые просто нужно запомнить».