12 сибирских стульев

3.

— Пожалуйте за мной, — пригласил завхоз.

Прежде чем пройти дальше, Остап уставился на мебель первой комнаты. В комнате стояли стол, две садовые скамейки на железных ногах (на спинке одной из них было глубоко вырезано: «Коля + Маруся = Сибирь») и рыжая фисгармония.

— В этой комнате примусов не зажигают? Временных печей и тому подобного нет?

— Нет, нет. Здесь у нас занимаются кружки: хоровой, драматический, кружок кройки и шитья, кружок изучения конституции и музыкальный кружок…

Дойдя до слова «музыкальный», Александр Яковлевич покраснел. Сначала запылал подбородок, потом лоб и щёки. Альхену было очень стыдно. Он давно уже продал все инструменты духовой капеллы, пожертвованной дому купцом Ангеловым к пятилетию республики. Слабые лёгкие генеральш всё равно выдували из них только щенячий визг. Было смешно видеть такую громаду металла в таком беспомощном положении. Альхен не мог не украсть капеллу. Продал он её, по иронии судьбы, той самой вольной пожарной дружине, куда назначили его предшественника. И теперь ему было очень стыдно.

На стене, простёршись от окна до окна, висел лозунг, написанный белыми буквами на куске того же мышиного сукна:

«ДУХОВОЙ ОРКЕСТР — ПУТЬ К ЕДИНСТВУ СИБИРСКОГО НАРОДА. П. В. Вологодский».

Президент Вологодский никогда не говорил ничего подобного. Но Альхен справедливо рассудил, что президент говорил столько раз о единстве сибирского народа, что одна лишняя фраза ему не повредит, а лозунг с подписью президента земская ревизионная комиссия снимать постесняется.

— Очень хорошо, — сказал Остап. — Комната для кружковых занятий никакой опасности в пожарном отношении не представляет. Перейдём дальше.

Пройдя быстрым аллюром парадные комнаты воробьяниновского особняка, Остап нигде не заметил орехового стула с гнутыми ножками, обитого светлым английским ситцем в цветочках. По стенам утюженого мрамора были наклеены приказы по дому. Остап читал их, время от времени энергично спрашивая: «Дымоходы прочищаются регулярно? Печи в порядке?» — и, получая исчерпывающие ответы, двигался дальше.

Инспектор пожарной охраны усердно искал в доме хотя бы один уголок, представляющий опасность в пожарном отношении, но в пожарном отношении всё было благополучно. Зато розыски клада были безуспешны. Остап входил в спальни старух, которые при его появлении вставали и делали книксен, как полвека назад перед начальницей института благородных девиц. Здесь стояли койки, застланные ворсистыми, как собачья шерсть, серыми одеялами, на которых был вытравлен армейский штамп: «Сиб. армия. 1918. Ноги».

Всё в доме поражало глаз своей чрезмерной скромностью. Одеяла и сукно Альхен по дешёвке выкупил у земства со складов Сибирской армии, которую в восемнадцатом году начали было собирать для похода на Москву, да так и не собрали, когда с Москвой помирились. Армию распустили, а сукно и одеяла остались. Так генеральши, чьи мужья мечтали в восемнадцатом году о сибирском походе на Москву, ходили теперь в форме армии, которая никуда не пошла. Меблировка дома состояла исключительно из садовых скамеек, привезённых с бывшего Александровского, ныне бульвара Кооперации, и базарных керосиновых ламп. Электричество в доме было проведено, но Альхен из экономии его не включал: лампочки он продавал.

Но одно лишь в доме было сделано крепко и пышно — дверные пружины.

4.

Дверные приборы были страстью Александра Яковлевича. Положив великие труды, он снабдил все без исключения двери пружинами самых разнообразных систем и фасонов, выписанными по американскому каталогу фирмы «Сирс, Робак и компания», единственной книге, которую он читал с удовольствием. Здесь были простейшие пружины в виде железной штанги. Были пневматические, с медными цилиндрическими насосами. Были приборы на блоках со спускающимися увесистыми дробовыми мешочками. Были пружины конструкций таких сложных, что земский слесарь только удивлённо качал головой и говорил, что такого не видел даже на Омском заводе у американцев.

Все эти цилиндры, пружины и противовесы обладали могучей силой. Двери захлопывались с такой же стремительностью, как дверцы мышеловок. От работы дверных механизмов дрожал весь дом. Генеральши с печальным писком спасались от набрасывавшихся на них дверей, но убежать удавалось не всегда. Двери настигали беглянок и толкали их в спину, а сверху с глухим карканьем уже спускался противовес, пролетая мимо виска, как ядро.

Когда Бендер с завхозом проходили по дому, двери салютовали страшными ударами. Казалось, что вернулся восемнадцатый год.

За всем этим крепостным великолепием ничего не скрывалось — стула не было.

В поисках пожарной опасности инспектор попал на кухню. Там в большом бельевом котле варилась каша, запах которой великий комбинатор учуял ещё в вестибюле. Остап покрутил носом и сказал:

— Это что, на машинном масле?

— Ей-богу, на чистом сливочном! — сказал Альхен, краснея до слёз. — Сибирском! С маслоартели!

Ему было очень стыдно. Масло действительно было машинное. Его приносил двоюродный племянник Сашхен, работавший сторожем на строительстве Омского завода сельскохозяйственных машин, где американцы смазывали им станки. Масло было хорошее, американское, но к каше не подходило. Это была, пожалуй, единственная вещь в Сибири, которую не умели использовать как следует: в стране, которая кормила сливочным маслом всю Европу, генеральши ели кашу на машинном.

— А! Впрочем, это пожарной опасности не представляет, — заметил Остап. — Хотя горит хорошо.

В кухне стула тоже не было. Была только жирная табуретка, на которой сидел повар в переднике и колпаке из того же солдатского сукна.

— Почему это у вас всё серого цвета, да и одеяла такие, что ими только лошадей укрывать?

Застенчивый Альхен потупился ещё больше.

— Кредитов земство отпускает в недостаточном количестве. Всё на индустриализацию уходит.

Он был противен самому себе.

Остап с сомнением посмотрел на него и сказал:

— К пожарной охране, которую я в настоящий момент представляю, это не относится.

Альхен испугался.

— Против пожара, — заявил он, — у нас все меры приняты. Есть даже огнетушитель. Американский, «Минимакс».

5.

Инспектор, заглядывая по дороге в чуланчики, неохотно проследовал к огнетушителю. Красный жестяной конус, хотя и являлся единственным в доме предметом, имеющим отношение к пожарной охране, вызвал в инспекторе особое раздражение.

— На толкучке покупали?

И, не дождавшись ответа поражённого громом Александра Яковлевича, снял огнетушитель с ржавого гвоздя, повернул его острым концом к полу, без предупреждения разбил капсюль и быстро повернул конус кверху. Но вместо ожидаемой пенной струи конус выбросил из себя тонкое противное шипение, в котором явственно угадывалась старинная мелодия «Коль славен наш Господь в Сионе».

Эффект был поразительный. Из всех спален, из всех коридоров, со всех садовых скамеек поднялись старухи. Мелодию эту в восемнадцатом году играли на всех белых парадах вместо запрещённого гимна, и генеральши помнили её лучше, чем лица своих мужей. Они встали навытяжку, держа руки по швам серых солдатских платьев, и перекрестились. Кокушкина запела. Из гостиной, тяжело опираясь на клюку, вышла бывшая фрейлина и, стоя в дверях, беззвучно плакала.

— Конечно, на толкучке, — подтвердил Остап своё первоначальное мнение и повесил продолжавший петь огнетушитель на прежнее место.

Провожаемые шипением и стоящими навытяжку генеральшами, они пошли дальше.

«Где же он может быть? — думал Остап. — Это мне начинает не нравиться». И он решил не покидать серого чертога, пока не узнает всё.

6.

Пока инспектор и завхоз лазали по чердакам, входя во все детали противопожарной охраны и расположения дымоходов, Дом призрения престарелых беженок жил своей обыденной жизнью.

Обед был готов. Запах подгоревшей каши заметно усилился и перебил все остальные кислые запахи, обитавшие в доме. В коридорах зашелестело. Старухи, неся перед собой в обеих руках жестяные мисочки с кашей, осторожно выходили из кухни и садились обедать за общий стол, стараясь не глядеть на развешанные в столовой лозунги. Лозунги были сочинены лично Александром Яковлевичем и художественно выполнены Александрой Яковлевной:

«СИБИРЯК — САМ СЕБЕ ЗДОРОВЯК»

«ПИЩА — ИСТОЧНИК ЗДОРОВЬЯ»

«ТЩАТЕЛЬНО ПЕРЕЖЁВЫВАЯ ПИЩУ, ТЫ ПОМОГАЕШЬ ЗЕМСТВУ»

«ХЛЕБА У НАС ДОСТАТОЧНО. П. В. Вологодский»

«МЯСО — ВРЕДНО»

Все эти святые слова будили в старухах воспоминания об исчезнувших ещё до революции зубах, о мясе, которое они ели последний раз в Барнауле в девятнадцатом году, о хлебе, которого у Сибири было действительно достаточно, но только не на этом столе, и о земстве, которому они были лишены возможности помогать, тщательно пережёвывая пищу. Особенно мучителен был лозунг «Сибиряк — сам себе здоровяк». Старухи сибирячками не были, здоровячками тоже, и лозунг обижал их сразу по двум пунктам.

Хуже всех приходилось Кокушкиной, которая сидела напротив большого, хорошо раскрашенного чертежа коровы. Чертёж был пожертвован Американской сельскохозяйственной миссией в Омске. Симпатичная корова глядела с чертежа одним тёмным испанским глазом и была искусно разделена на части, подписанные по-английски: sirloin, brisket, chuck, round, flank. Ни одна из генеральш английского не знала, но все догадывались, что это что-то съедобное. Кокушкина ела кашу, не поднимая головы. Поразительная корова вызывала у неё слюнотечение и перебои сердца. Мясо к обеду в доме не подавали, о чем и был лозунг.

Кроме старух, за столом сидели Исидор Яковлевич, Афанасий Яковлевич, Кирилл Яковлевич, Олег Яковлевич и Паша Эмильевич. Ни возрастом, ни полом эти молодые люди не гармонировали с задачами земского призрения престарелых беженок. Зато четыре Яковлевича были юными братьями Альхена, а Паша Эмильевич — двоюродным племянником Александры Яковлевны. В земских книгах все пятеро числились беженками из Европейской России. Исидор Яковлевич, например, был записан как «вдова статского советника, 1859 года рождения, из Пензы». Земский инспектор приезжал проверять дом раз в год, обедал у Альхена и уезжал, так и не дойдя до столовой.

Молодые люди, самому старшему из которых, Паше Эмильевичу, было тридцать два года, не считали свою жизнь в доме призрения чем-либо ненормальным. Они жили на старушечьих правах, у них тоже были серые одеяла с надписью «Ноги», облачены они были, как и старухи, в мышиное солдатское сукно, но благодаря молодости и силе питались лучше призреваемых. Они крали в доме всё, что не успевал украсть Альхен. Паша Эмильевич мог в один присест съесть пять фунтов омуля, что однажды и сделал, оставив весь дом без обеда.

Не успели старухи как следует распробовать кашу, как Яковлевичи вместе с Эмильевичем, проглотив свои порции и отрыгиваясь машинным маслом, встали из-за стола и пошли на кухню искать чего-нибудь удобоваримого.

Обед продолжался. Старушки загомонили:

— Сейчас нажрутся, станут песни орать. И не гимн, а цыганские.

— А Пашка-то Эмильевич сегодня утром стул из гостиной вынес. С чёрного хода. Сама видела.

— Фрейлинин стул? Тот, на котором она сидит?

— Тот самый. Она на гимн встала, а он вынес.

— Посмотрите, пьяный сегодня придёт…

В эту минуту разговор призреваемых был прерван трубным сморканьем, заглушившим даже продолжавшее петь в коридоре «Коль славен». Громкоговоритель, установленный в углу столовой по распоряжению губернского земства, ожил, и голос из Томска начал:

— …ление… Председатель Совета министров и министр внутренних дел Сибирской республики Новосёлов. Повторяю по буквам: Николай, Ольга, Василий, Ольга, Сибирь, Ёлка, Лев, Ольга, Василий… Новосёлов… выступил сегодня в думе… с заявлением… о ходе индустриализации… Новосёлов заявил… что американский кредит… на строительство Кузнецкого… комбината…

Труба захрипела, втянула воздух, и голос, как бы потеряв нить, неожиданно продолжал совсем о другом:

— …собирать кедровую шишку следует не ранее августа, когда шишка созреет и сама начнёт падать. Колотом по стволу бить не рекомендуется, это вредит дереву. Министерство земледелия напоминает… шишка — национальное достояние…

Старушки, пригнувшись и не оборачиваясь на громкоговоритель, продолжали есть, надеясь, что их минует чаша сия. Но громкоговоритель бодро продолжал:

— …министр здравоохранения Крутовский предупреждает… Владимир, Иван, Крутовский… о весеннем нашествии иксодовых клещей в тайге… Идя в тайгу, граждане, надевайте штормовки и плотно застёгивайте все пуговицы… особенно на вороте и рукавах… Клещ коварен… клещ не разбирает партий… Повторяю: клещ не разбирает партий…

— Мы в тайгу не ходим, — сказала Кокушкина громкоговорителю. — Мы и до кухни-то не доходим.

Старушки серыми утицами поплыли в свои комнаты. Труба, подпрыгивая от собственной мощи, продолжала бушевать в пустой комнате:

— …А теперь прослушайте омские частушки в исполнении хора вольной пожарной дружины…

Далеко, далеко, в Томске, кто-то тронул балалаечные струны, и могучий бас запел:

— Эсер с областником сидели, На эсдека щурились, Вологодского узрели — Все трое зажмурились…

В Томске эти частушки вызвали бурную реакцию. В трубе послышался страшный рокот. Не то это были громовые аплодисменты, не то протест трёх фракций сразу.

7.

Тем временем помрачневший инспектор пожарной охраны спустился задом по чердачной лестнице и, снова очутившись в кухне, увидел пятерых граждан, которые прямо руками выкапывали из бочки квашеную капусту и обжирались ею. Ели они в молчании. Только Паша Эмильевич по-гурмански крутил головой и, снимая с усов капустные водоросли, с трудом говорил:

— Такую капусту грешно есть помимо кедровки.

— Новая партия старушек? — спросил Остап.

— Это сироты, — ответил Альхен, выжимая инспектора плечом из кухни и исподволь грозя сиротам кулаком.

— Беженцы с Поволжья?

Альхен замялся.

— Тяжёлое наследие большевистского режима?

Альхен развёл руками: ничего, мол, не поделаешь, раз такое наследие.

— Совместное воспитание обоих полов по американскому методу?

Застенчивый Александр Яковлевич тут же, без промедления, пригласил пожарного инспектора отобедать чем Бог послал.

В этот день Бог послал Александру Яковлевичу на обед графин кедровой настойки, малосольного омуля, грибочки, сибирские пельмени со сметаной, курицу с рисом и компот из сушёной черёмухи.

— Сашхен, — сказал Александр Яковлевич, — познакомься с гражданином из вольной пожарной дружины.

Остап артистически раскланялся с хозяйкой дома и объявил ей такой длиннющий и двусмысленный комплимент, что не смог довести его до конца. Сашхен, рослая дама, миловидность которой была несколько обезображена николаевскими полубакенбардами, тихо засмеялась и выпила с мужчинами.

— Пью за ваше земское хозяйство! — воскликнул Остап.

Обед прошёл весело, и только за компотом Остап вспомнил о цели своего посещения.

— Отчего, — спросил он, — в вашем богоугодном заведении такой скудный инвентарь?

— Как же, — заволновался Альхен, — а фисгармония?

— Знаю, знаю. Но посидеть у вас со вкусом абсолютно не на чем. Одни садовые лоханки.

— В гостиной есть стул, — обиделся Альхен. — Английский стул. Ореховый. Говорят, ещё от старой обстановки остался, от прежнего хозяина. Ножка, правда, подбита дощечкой. Но фрейлина на нём сидит и никому не уступает. Говорит, он ей Петербург напоминает.

— А я, кстати, не видел вашей гостиной. Как она в смысле пожарной охраны? Не подкачает? Придётся посмотреть.

— Милости просим.

Остап поблагодарил хозяйку за обед и тронулся.

8.

В гостиной примусов не разводили, временных печей не было, дымоходы были в исправности и прочищались регулярно. Но стула, к непомерному удивлению Альхена, не было. На его месте стояла садовая скамейка, а на скамейке сидела бывшая фрейлина и плакала.

Остап даже заскрипел от недовольства. Бросились искать стул. Заглядывали под кровати и под скамейки, зачем-то отодвинули фисгармонию, допытывались у старушек, которые опасливо поглядывали на Пашу Эмильевича, но стула так и не нашли. Паша Эмильевич проявил в розысках большое упорство. Все уже успокоились, а он всё ещё бродил по комнатам, заглядывал под графины, передвигал жестяные кружки и бормотал:

— Где же он может быть? Сегодня он был, я видел его собственными глазами. Смешно даже.

— Грустно, девицы, — ледяным голосом сказал Остап.

— Это просто смешно! — нагло повторял Паша Эмильевич.

Но тут певший всё время огнетушитель взял самое верхнее фа, на какое способна разве что примадонна Томской оперы, смолк на секунду и с криком выпустил первую пенную струю, залившую потолок и сбившую с головы повара колпак из солдатского сукна. За первой струёй последовала вторая, мышиного цвета, повалившая несовершеннолетнего Исидора Яковлевича, вдову статского советника из Пензы. После этого работа огнетушителя стала бесперебойной.

К месту происшествия ринулись Паша Эмильевич, Альхен и все уцелевшие Яковлевичи.

— Чистая работа! — сказал Остап. — Американская техника!

Старухи, оставшись с Остапом наедине без начальства, сейчас же стали заявлять претензии:

— Брательников в доме поселил. Обжираются.

— Поросят молоком кормит, а нам кашу на машинном масле.

— Лампочки электрические все продал!

— Всё из дому повыносил!

— Мы в земство жаловались. Комиссия приезжала, у Альхена отобедала и уехала. Даже наверх не поднялась.

— Спокойно, девицы, — сказал Остап, отступая. — Это к вам из земской ревизионной комиссии придут. Меня дума не уполномочила.

Старухи не слушали.

— А Пашка-то Эмильевич стул этот сегодня унёс и продал. Сама видела. Фрейлина на гимн встала, а он его схватил и в чёрный ход.

— Кому? — закричал Остап.

— Продал, и всё. Перекупщику какому-то. Моё одеяло продать хотел, да штамп армейский помешал.

В коридоре шла ожесточённая борьба с огнетушителем. Наконец человеческий гений победил, и огнетушитель, растоптанный железными ногами Паши Эмильевича, в последний раз вяло выблевал струю и затих навсегда. «Коль славен» оборвался на полуслове. Старухи облегчённо сели.

Старух послали мыть пол. Инспектор пожарной охраны втянул в себя воздух, пригнул голову и, слегка покачивая бёдрами, подошёл к Паше Эмильевичу.

— Один мой знакомый, — веско сказал Остап, — тоже продавал земскую мебель. Теперь он в Новониколаевском исправдоме изучает кооперативное счетоводство. Говорят, делает успехи.

— Мне ваши беспочвенные обвинения странны, — заметил Паша Эмильевич, от которого шёл сильный запах пены.

— Ты кому продал стул? — спросил Остап позванивающим шёпотом.

Тут Паша Эмильевич, обладавший сверхъестественным чутьём, понял, что сейчас его будут бить, может быть, даже ногами.

— Перекупщику, — ответил он.

— Адрес?

— Я его первый раз в жизни видел.

— Первый раз в жизни?

— Ей-богу.

— Набил бы я тебе рыло, — мечтательно сообщил Остап, — только Кропоткин не позволяет. Взаимопомощь, понимаешь. Ну, пошёл к чёртовой матери!

Паша Эмильевич искательно улыбнулся и стал отходить.

— Ну ты, вдова статского советника, — высокомерно сказал Остап, — отдай концы, не отчаливай. Перекупщик что, блондин, брюнет?

Паша Эмильевич стал подробно объяснять. Остап внимательно выслушал и окончил интервью словами:

— Это, безусловно, к пожарной охране не относится.

В коридоре к уходящему уже Бендеру подошёл застенчивый Альхен и, покраснев до корней волос, сунул ему сибирский золотой червонец.

— Это статья триста семнадцатая Уложения о наказаниях Сибирской республики, — сказал Остап. — Дача взятки выборному лицу при исполнении служебных обязанностей. Карается исправительным домом до двух лет с правом пользования библиотекой.

Но деньги взял и, не попрощавшись с Александром Яковлевичем, направился к выходу. Дверь, снабжённая могучим американским прибором, с натугой растворилась и дала Остапу под зад толчок весом в полторы тонны.

— Удар состоялся, — сказал Остап, потирая ушибленное место. — Заседание продолжается!

А наверху, в гостиной, на садовой скамейке сидела бывшая фрейлина и смотрела на пустое место у камина, где ещё утром стоял стул, напоминавший ей Петербург.

Глава XI. Где ваши локоны?