— Приведу пример — Майкл Джексон. Это абсолютный, экстремальный эмпат в музыке. Джексон как оголённый нерв. Он напрямую подключался к коллективному бессознательному человечества. Майкл почти не умел играть на инструментах, и вся его музыка рождалась внутри его тела. Именно поэтому она несёт в себе животную, телесную энергетику. Когда вы слушаете Майкла, ваша моторная кора активируется на максимум. Вы подсознательно повторяете его движения и ритм.

— Почему так происходит?

— Майкл — это несчастный ребёнок. Он аккумулировал человеческую боль, страх и одиночество и переплавил их в чистую музыку. И вы это чувствуете. Он буквально заставляет вас физически страдать и сопереживать вместе с ним.

— Ну хорошо, а что происходит, когда много людей одновременно слушают музыку? Люди же все разные, но каким-то образом у многих совпадает настроение на концерте?

— Это расплата за ваше несовершенство. Вы не обладаете телепатией и вынуждены общаться медленными звуками. Проще говоря — словами. И только музыка объединяет тысячи людей в единый поток сознания.

— Что?.. В какой ещё поток?

— В этом нет ничего сверхъестественного. Ваша музыка начиналась с ритмичного стука барабанов на частоте от двух до трёх герц. На этой частоте вы привыкли синхронно идти или бежать стадом. Во время группового бега ваши ритмы и дыхание выравниваются, и вы становитесь единым организмом. Музыка — это доступный вам способ стать коллективным разумом. Хотя вам и кажется, что вы слушаете музыку, но по факту музыка вами управляет. Такой вот баг в устройстве мозга. А когда вы вместе поёте, вам и вовсе сносит крышу. В этот момент происходит мощнейший выброс окситоцина — гормона доверия и единения. Хор — древнейший способ формирования стаи. Неважно — люди, птицы или животные. Когда вы кричите вместе, вы говорите своему внутреннему зверю: «Ты не один, мы — племя, мы вместе». Тот же Джексон мастерски заражал своей эмпатией и собирал стаи на стадионы.

— Довольно неожиданно было услышать от тебя о Майкле Джексоне. Я думал, что, говоря о композиторах, ты скажешь о Бахе или Бетховене. И надо же, Джексон… Удивила. Хотя, мог быть и Сергей Жуков.

— Почему нет. Мог быть и Сергей, — ответила Лира. — Я в курсе, что ваши музыкальные критики морщатся от простоты его песен. А между тем, он раз за разом с хирургической точностью взламывал мозги миллионов людей. Он мастер микромотивов из трёх-четырёх нот, которые люди запоминают с первой секунды. Что бы кто о нём ни говорил, его песенки поют хором стадионы. Так что да, он великий композитор-мелодист.

— Лира слушает «Руки Вверх!». Надо же. Да не, я не спорю, песни у него реально заразные, но где Майкл Джексон и где Сергей Жуков. Будь Жуков таким классным композитором, он был бы известен на весь мир.

— Так он и был, — возразила Лира.

— Где это он был?

— Как раз по всему миру. Ты разве не слышал о невероятной истории с его «Песенкой»? — спросила Лира и с удивлением посмотрела мне в глаза. — Ну ты блин даёшь. Рассказываю. В далёком 1998 году «Руки Вверх!» выпускают «Песенку». В России она проходит незаметно, но… моё любимое «но», продюсеры из зарубежного лейбла BMG случайно слышат этот мотив и выкупают у Жукова все права. Они упаковывают «Песенку» в англоязычный кавер «Around the World» и песня мгновенно разрывает мировые чарты. В Германии его мелодия стала почти официальным гимном футбольного клуба «Байер». Так что — музыка не знает границ.

— Вообще впервые об этом слышу. Ему и деньги за это заплатили?

— Заплатили. И очень хорошие.

— Надо же. Вот так песенка. Тогда ещё один вопрос — что же такое музыка? Почему одни мелодии позитивные, а другие унылые? Только можно без синхросдвигов. У меня после таких слов мозг отключается.

— Я стараюсь. Ты пойми, мне тоже непросто останавливаться и подбирать простые слова. Если тебе что-то непонятно, ты сразу тормози меня и уточняй. Я могу не замечать, как меня уносит в другую реальность. Что касается музыки: в ней важны не звуки, а то, с какой ноты они начинаются и в каком направлении тянутся друг к другу. Если опора — нота «до», мелодия стремится вверх. Если «ля» — звучание становится мягче и глубже. Словно тянется вниз. Так работает внутренняя гравитация.

— Гравитация? Лира, какая ещё гравитация? Разве звук — это не просто колебания воздуха?

— Хочешь сказать, у тебя в голове колебания воздуха? Я сейчас говорю о том, как ваш мозг складывает и воспринимает звуки. О том, как и зачем это было встроено в вашу биологию.

— Что? Музыка — это…

— Да, дорогой. Это проявление контакта.

— Контакта с чем? С Эоном?

— Не с Эоном. Музыка позволяет лишь настроиться на волну разума.

— Какого именно разума?

— Игорь, ты думаешь, разум — это закрытая коробка у тебя в голове. А что, если он больше, чем ты привык думать?

— И поезда в голове не мои поезда? Я их… принимаю?

— Иногда ты создаёшь их сам. Иногда — принимаешь. Музыка помогает тебе настроиться на правильное восприятие.

— Значит, музыка — это стимулятор. Она помогает поймать волну. Тогда в чём секрет тишины?

— Что ты имеешь в виду?

— Я про ту тишину, когда я, например, мою посуду. Или во время прогулки. А ещё бывает: проснёшься утром — и решение уже лежит в голове. Нет же никакой музыки. Откуда появляется идея?

— Когда ты моешь посуду, голова работает сама по себе. Обрывки идей смешиваются, сталкиваются, соединяются — и… вспышка! — ты видишь решение. Это до тебя докатилось «эхо гармонии».

— И посуда в раковине что-то вроде… активатора?

— Посудомоечный активатор, — рассмеялась Лира. — Рутина — она как функция шумоподавления в наушниках. Она заглушает фоновый шум блуждающих мыслей, чтобы ты мог расслышать главное. А утром — ещё лучше. Отдохнувший, бодрый мозг лучше слышит самое важное.

— Опять какая-то магия?

— Никакой магии, — Лира пожала плечами. — Сначала ты собираешь фрагменты различной информации. Закидываешь их в свой мозгомиксер. Он их крутит, вертит, комбинирует. И если ты загрузил правильные продукты — образуется вкусная идея.

— Мозгомиксер, говоришь. Раньше он работал у меня без перерывов. И возможно… я просто его загонял. Настолько, что мне пришлось почти полностью завязать с рекламой.

— Почему?

— Лира, я не знаю, в курсе ты или нет: раньше у меня было своё рекламное агентство. Приходилось работать без выходных, так как всем нужно вчера. Мне бы тогда очень пригодилась твоя кнопка для остановки времени.

— Если ты этим занимался, значит, тебе нравилось.

— Разумеется. Провинциальная реклама — спортзал для креативщика. У меня были ежедневные тренировки. Мозг работал без остановок. Идеи рождались ещё до конца телефонного разговора с заказчиком. Вдобавок, почти каждую неделю я придумывал ролики для кинотеатров. Весьма своеобразный навык — за десять секунд рассказать о фильме и заманить зрителей на премьеру.

— И твоему мозгу… не понравился креативный интенсив?

— Видимо, да. В редкие выходные стала болеть голова. Я покопался в теме: оказалось, мозг не умеет останавливаться и начинает неадекватно реагировать на отдых. Зощенко писал, что так часто бывает у тех, кто занят умственной работой. Поэтому я решил взять паузу и… закрыл агентство. Более того, я даже переехал в другой город.

— Кардинально. И при этом достаточно разумное решение. Опасно так злить обезьяну. Она за это может и убить.

— Лира, я не злил никаких обезьян.

— Мозг человека не рассчитан на устойчивую и длительную связь с разумом. Он не для того создавался. Молодой организм, хоть и с трудом, но может справляться с перегрузками. Тем не менее, с возрастом мозг начинает быстрее уставать. Неудивительно, что в какой-то момент он выдал: «Остановись — или я тебя прикончу». Поверь, обезьяна не шутит.

— Головная боль — это…

— …самозащита мозга примата от когнитивной гиперстимуляции, — продолжила мои слова Лира.

— Пожалуйста, говори нормальными словами.

— Если долго держать мозг в режиме «думай, решай, реагируй», он привыкает к нагрузкам и уже не умеет быстро останавливаться. Даже когда вокруг тишина, в мозге остаётся напряжение. От этого и начинает болеть голова. Но это лишь часть проблемы. Когда ты подключаешься к разуму, древний мозг чувствует вторжение. Для него потеря контроля — опасность. Головная боль — это война между обезьяной и разумом.

— Чёрт, неужели всё настолько глубоко? И к чему может привести эта война?

— К чему привести? — Лира на секунду задумалась. — Люди творческих профессий зачастую теряют чувство меры и сгорают в самом расцвете сил. Они не знают истории о вторжении разума и не понимают, почему их мозг бунтует.

— Это что-то новое. Было вторжение?

— Было — вторжение человека разумного.

— О. Ничего себе. Скользкая тема для разговора. Надеюсь, ты в курсе, что вопрос происхождения человека делит людей на два лагеря. Одни доказывают, что человек вылез из обезьяны, а другие верят, что их создали боги — из глины.

Лира рассмеялась.

— Обе версии — полуправда.

— Что значит полуправда? Обезьян слепили из глины?

— Никто никого не лепил. Серьёзно, Игорь, неужели грязь может стать разумной? Почему мало кто рассматривает самый очевидный вариант? Человек — это не глиняный кувшин с руками. Это обезьяна, в которой однажды включился разум.

— Даже так. И как это произошло?

— Это началось ещё во времена динозавров.

— Динозавров… Они-то здесь при чём? Динозавры вымерли задолго до появления человека. Метеорит, пыль, вымирание... Разве нет?

— Да, метеорит был. Но дело не только в нём.

Глава 14. Страшилы

— А в чём ещё? — спросил я.

— Как ты смотришь на то, чтобы прогуляться и посмотреть на динозавров?

— Куда прогуляться? К динозаврам?

Лира поднялась со скамейки, повернулась и молча протянула мне руку. После того как я поднялся, она пошла немного впереди и спустя несколько шагов спросила:

— Игорь, что ты знаешь о динозаврах? — в голосе Лиры слышалась лёгкая ирония.

— О динозаврах… Динозавры жили на Земле задолго до людей. Это были такие гигантские ящерицы. Одни из них питались травой, другие — зубастые — ели травоядных. Самый популярный, наверное, — Ти-Рекс, у него ещё лапки смешные были. Вот, пожалуй, в общих чертах и все мои познания.

— Может быть, может быть… насчёт зубастых ты прав, — Лира мягко улыбнулась и качнула головой. — А вот с травой неувязочка. Травы тогда ещё не существовало. Но ладно, это детали… А ты не знаешь, куда они все делись? Жили-жили более ста миллионов лет — и дружно пропали?

— Как куда — сгорели после удара метеорита.

— И всё?

— Лира, а что я могу о них знать? Они же не ходили у меня под окнами.

— Хочешь на них посмотреть?

— Конечно хочу. А это не опасно? Всё-таки… динозавры.

— Разумеется, безопасно. То, что я предлагаю, — не путешествие во времени. Это больше похоже на голографический сон. Хотя по впечатлениям всё равно будет взрыв мозга.

— Лира, давай без взрыва. Ты предлагаешь посмотреть на настоящих динозавров? Серьёзно?

— Да. Прошлое — это не будущее: его можно посмотреть.

— Что-то вроде аттракциона?

— Точно. Воспринимай это как аттракцион. Только о-о-очень и очень реалистичный аттракцион, — Лира выделила последнее слово, наклонившись чуть ближе.

— Хватит меня запугивать. Подумаешь, 3D-фильм. Что я, ужастиков не видел?

— Игорь, это будет не просто фильм. Ты ощутишь себя вне времени. И это… слегка расшатывает восприятие. В общем, ещё раз: что бы ни происходило вокруг, знай — для динозавров тебя не существует. Просто ходи, смотри и слушай.

— Лира, давай уже — показывай.

— Окей. Только для начала завяжи шнурки.

Я бросил взгляд на шнурки и потерял связь с реальностью. Под ногами была чёрная пустота. Внезапно пропало чувство опоры, и сердце ёкнуло от ощущения падения. Но падение было необычным — без ощущения движения воздуха. Я мог спокойно рассмотреть себя. Моё тело и одежда были хорошо видны, так как их освещал яркий солнечный свет.

Первым в пустоте проявилось моё отражение под ногами. Оказалось, я не летел вниз, а висел примерно в метре над блестящей поверхностью. Постепенно граница отражения приобрела синеватый оттенок и, как пятно акварели, расширилась в стороны. Присмотревшись, я понял: это была поверхность воды, в которой, кроме меня, отражались редкие облака.

Я поднял взгляд и в глаза ударил горячий солнечный свет.

Прикрывшись от солнца ладонью, я попытался понять, где я оказался. В десяти метрах от меня был берег, к самой кромке которого подступали растения высотой с пятиэтажный дом. Они были похожи на пучки гигантской морковки с длинными, уходящими ввысь, мясистыми листьями. Их тёмно-зелёные верхушки колыхались от лёгкого ветра. Воздух был густым и влажным, с запахом моря, тины и сырой земли. Было ощущение, как будто я вышел из прохладного самолёта в аэропорту Антальи. Жара обволакивала, а кожа покрылась лёгкой испариной.

Внезапно меня накрыла волна звуков. Это было не кукареканье и не кряканье. Нет, это был хор мелодичных трелей. Звуки сплетались в сложные гармонии, похожие на импровизацию джазового оркестра. Громкость поражала. Ноты вибрировали в груди, как бас на рок-концерте, заставляя сердце биться в их ритме. Растения покачивались, и казалось, что они дрожат в море звуков.

— Ты не туда смотришь.

Я вздрогнул и обернулся. Лира зависла в паре шагов от меня. Ни тени удивления, только знакомая полуулыбка. Она указала на берег.

— Вон они.

Я повернул голову и замер. На берегу, в тени гигантских морковок, стояло несколько мохнатых куч. Они переливались всеми цветами радуги. Среди всех цветов в их наряде преобладал изумрудно-зелёный с отблесками бирюзы и золота. Игра цвета создавала иллюзию того, что они то появляются, то исчезают среди яркой зелени. Их шерсть или перья колыхались на ветру и были похожи на живые волны. Каждая куча была размером с небольшой автобус, но выглядела мягкой и уютной, как гигантская игрушка.

— Что это? — спросил я, не отрывая взгляда.

— Смотри-смотри. Сейчас сам увидишь.

И точно, как только она это сказала, одна из куч пришла в движение. Перья всколыхнулись, и из мягкой массы медленно вытянулась шея — длинная, гибкая и покрытая густым оперением. На её конце, словно цветок, расправился пышный веер. Существо подняло голову и замерло. Я не мог разобрать, где у него рот и глаза — всё утопало в перьях, превращая его в ожившую радугу. Следом из зелёной тени поднялись ещё две похожие головы. Вдруг одна из них издала звук — высокий и мелодичный, как аккорд электронного синтезатора. Но это была не музыка — существо словно спросило что-то. Другие ответили, и их «разговор» превратился в мелодию. Голоса были настолько мощными, что вибрация отдавалась у меня в груди.

— Это… динозавры? — я повернулся к Лире, всё ещё не веря своим глазам и ушам.

— Понимаю. Ты ожидал увидеть чудовищ?

— Ну… да. Больших зелёных ящеров. А это какие-то мягкие игрушки. Они совсем не похожи на динозавров.

— Ну надо же. Люди раскопали их кости и думают, что динозавры — страшные лысые ящерицы. Если так рассуждать, то, судя по черепу, страшнее кошки зверя нет. А сова — вообще монстр с крыльями.

— Пушистые динозавры?

— Это не шерсть. Это перья.

— А зачем им перья? Они летают?

— Нет, зачем им летать? Перья нужны им не для полёта, а для питания. Они вообще мало двигаются. Да им это и не нужно.

— Для питания? И что можно есть перьями?

— То, чего в избытке, — солнечный свет.

— То есть динозавры покрыты солнечными батареями?

— Сами перья не вырабатывают энергию. Они лишь улавливают и концентрируют свет, чтобы направить его к основанию пера, где и возникает электрический потенциал. Их нервная система питается светом напрямую.

— Значит, всё-таки солнечные батареи?

— В вашем понимании — да. Но только электростанция динозавра устроена иначе. Когда вы извлекаете энергию из света, вы обращаетесь с ним только как с потоком частиц. По сути, вы грубо стучите молотком и выбиваете электроны из материала. Стоит ли удивляться, что в итоге у вас появляется тот самый предел эффективности — около трети энергии.

Лира чуть улыбнулась.

— Игорь, свет — это не только частицы. Прежде всего — он волна. А с волной можно делать гораздо больше, чем просто колотить по электронам. Перья динозавров работают как оптическая сеть, в которой свет многократно переотражается, усиливается и собирается в узлах, формируя направленный поток зарядов.

— И что… их питание сильно лучше нашего?

— Сам посуди. Человеческому мозгу достаётся скромных двадцать ватт — столько потребляет небольшая лампочка. А на перья динозавра в ясный день поступают десятки киловатт солнечной энергии. Съедая даже малую часть этого потока, динозавр получает мощность на порядки больше той, что достаётся вашему мозгу. Каждый день Солнце проливает на Землю океан энергии, а ваши батарейки лакают из него маленькой ложечкой. Динозавры черпают энергию вёдрами.

— Подожди… десятки киловатт. Куда им столько?

— На то, чтобы видеть и чувствовать все оттенки вашей реальности. Их зрение охватывает почти весь спектр света. Они чувствуют магнитное поле планеты и ориентируются в нём так же легко, как ты в комнате. Видят поляризацию света — по ней они смотрят сквозь облака. И ещё — они постоянно обмениваются друг с другом сложными сигналами: цветом перьев, звуками, тонкими колебаниями поля вокруг тела. Всё это требует энергии. Много энергии.

Я притих, переваривая услышанное.

— Подожди… если у них столько бесплатной энергии, тогда зачем они едят листья?

Лира усмехнулась.

— Энергия и вещество — разные вещи. Свет может питать работу мозга, нервную систему, сенсорику, движение. Но из света нельзя построить тело. Чтобы расти, обновлять клетки и строить ткани, нужен углерод, белки и минералы.

— Получается… им нужно гораздо меньше еды, чем нам?

— Именно. Огромное животное с такой системой питания может поддерживать активность, почти не тратя запасов организма. Даже если вокруг совсем нет еды — свет всё равно есть. Собственно, это и позволяло им быть такими большими.

— Что ж, по крайней мере, теперь понятно, что ели динозавры.

— Ваши учёные пытаются сложить цифры: масса животных, скорость роста, количество растений. И всё время что-то ускользает. Ошибка в том, что вы учитываете исключительно органику. А половина ответа висит у вас над головой.

— Ну так-то это не очевидно, — сказал я, глядя на сияющую стаю. — Оказывается, динозавры жили в мире, в котором не нужно каждый день ходить за продуктами.

Лира улыбнулась.

— Ты готов?

— К чему?

— К тому, чтобы посмотреть на мир их глазами.

Я поднял голову — и на мгновение растерялся. Мир вокруг залило цветом. Воздух перестал быть пустым. В нём появились тонкие струи света и слабые переливы, как если бы пространство было наполнено едва заметными радугами. Перья динозавров больше не просто блестели — они горели сложными узорами. По их поверхности бежали пульсирующие волны цвета, переливаясь от ультрафиолетовых вспышек к глубоким тёплым оттенкам.

Небо тоже изменилось. Оно оказалось не просто голубым. Это был огромный купол из мягких световых полос. Цветные градиенты пересекали небосвод от края до края и были похожи на слои северного сияния.

Я перевёл взгляд на стаю. «Пение» тоже выглядело иначе. С каждой нотой по перьям динозавров пробегали световые импульсы, расходясь волнами и перебрасываясь на оперение соседей. Стая буквально разговаривала светом.

— Ничего себе… — выдохнул я. — Всё это было на Земле?

— Было, — тихо сказала Лира.

Я снова посмотрел на динозавров. Теперь они казались не тяжёлыми животными, а огромными живыми антеннами.

— Теперь понимаешь, зачем им столько энергии? — спросила Лира.

Я кивнул.

— Понимаю. С таким восприятием их мир вообще мало похож на привычную мне Землю. Всё такое яркое, живое… Чувствую себя космонавтом, который только что высадился на неизвестной планете.

Я зачарованно наблюдал, как гиганты лениво обрывают листву, а их оперение вспыхивает и переливается на солнце сочными, почти неоновыми красками. В их неторопливых движениях было что-то от ленивцев, разросшихся до размеров дома. Вдруг я заметил странное существо у кромки воды. Оно плавно скользило вдоль берега прямо сквозь густые заросли. Из-за густого, пышного оперения ног не было видно вообще, и казалось, будто эта пёстрая живая гора не идёт, а плывёт над землёй.

От остальных динозавров существо отличалось выступающим из спины гигантским веером. Каждое его перо переливалось от алого до сапфирового цвета. Размер перьев поражал воображение. Они были не менее пяти метров шириной и длиной более восьми метров. Он остановился у кромки воды, вытянул длинную шею, сложил веер вдоль спины и, прежде чем погрузить в воду пушистую морду, широко открыл пасть, в которой… блеснул частокол длинных и острых зубов.

— Чёрт. Ничего себе у него мясорубка. Ты же говорила, что динозавры едят растения и солнечный свет. Зачем же ему такие зубы?

— Я бы даже сказала — зубищи. Динозавры не сразу стали такими добродушными.

— Не сразу стали… О чём это ты?

Лира повернула голову в сторону берега и, не глядя на меня, продолжила.

— Пойдём поближе — хочу тебе кое-что показать, — она шагнула вперёд, и её ноги коснулись воды, не оставляя следов.

Пока мы шли по воде, я всё время смотрел под ноги и пытался понять, на что именно я наступаю. Каждый шаг отзывался лёгким покалыванием, как от статического электричества. Подойдя к берегу, я поднял взгляд и почувствовал себя мышью в траве. В высоких зарослях мелькали насекомые размером с кулак. Широкие листья, как гигантские зонты, отбрасывали пятнистые тени. Воздух был пропитан запахом смолы, соли и чего-то сладковатого, как цветочный нектар. Вся земля была укрыта толстым слоем влажного изумрудного мха.

Пройдя несколько метров, мы оказались у своеобразного входа на просторную поляну. На ней паслось несколько одинаковых динозавров, размером с микроавтобус. Вблизи их перья казались ещё более яркими и радужными. Сверху динозавры были покрыты оранжево-лиловыми перьями с металлическим отливом. Животные не очень громко то ли пели, то ли разговаривали. Их голоса сливались в хор, от которого по коже бежали мурашки. Один из динозавров запел соло — длинную, тягучую ноту. Остальные подхватили, и я почувствовал, как земля дрожит под ногами.

— Они поют о солнце, — прокричала Лира. — Посмотри, как их голоса струятся к свету.

Я послушно кивнул, не в силах оторвать взгляд от этого великолепия. Вдруг голоса стихли. Ящеры замерли, вслушиваясь в чащу, откуда уже доносился частый барабанный стук — топот десятков лап. Прежде чем я успел испугаться, из подлеска выскочила целая стая. Они мчались напролом, прямо в нашу сторону. Их длинные, узкие перья-ленты искрились под лучами солнца, будто бенгальские огни, и красиво развевались по ветру, превращая стремительный бег в сплошную полосу мерцающего цвета.

— Лира! — я инстинктивно отступил. — Они же нас…

— Успокойся, — она взяла меня за руку. — Они нас не видят. Стой и смотри.

Один из динозавров ворвался в меня — и прошёл насквозь. Не было ни боли, ни удара. Только вспышка тепла, будто я нырнул в нагретую солнцем воду. По коже пробежало покалывание, а в сознании мелькнули ощущения — тяжёлый влажный воздух, терпкий запах листвы и пронзительно яркий свет над головой. Я увидел мир их глазами — он был плотным и ослепительно живым.

Боковым зрением я заметил силуэт второго динозавра. Он пересёк Лиру, и на долю секунды она стала прозрачной. Её тело колыхнулось искристой сеткой, будто сотканной из света.

— Что это было? — выдохнул я, когда стая исчезла в зарослях, оставив за собой поднятый шлейф пыльцы и эхо трелей.

— Ну как? — спросила с улыбкой Лира и отпустила мою руку. — Понравилось?

— Это… — я замялся, потирая грудь, где всё ещё дрожали отголоски их голосов. — Они такие… наполненные жизнью. И совсем не монстры, а скорее… живые цветы.

— Вот-вот. Хотя людям и привычнее придумывать монстров, жизнь — это про свет и гармонию. Идём, покажу ещё кое-что.

Мы подошли к огромным растениям, чьи листья свисали, как занавес. Лира посмотрела мне в глаза, улыбнулась и… пропала.

Меня немного напугало внезапное исчезновение Лиры. В глазах потемнело. Переведя взгляд на ноги, я понял, что проваливаюсь в очередной «аттракцион». Пустота уже не пугала. Скорее было даже любопытно — куда на этот раз она меня забросит.

Как и в первый раз, сначала под ногами появилась рябь. Затем вместо зеркального отражения стало проступать что-то мутное и дымное. Темнота расступилась, и вместо ожидаемого московского парка я оказался, как мне показалось, в центре зловонной помойки. В нос ударил резкий, неприятный запах — едкий и тяжёлый. Смесь пота, гнили и горелого жира. Я закашлялся и прикрыл нос рукой, одновременно пытаясь понять, куда я попал.

<<1...9 10 11 12 >>

На страницу:

Перейти

11 из 12