– Свою давай, чего сидишь?
– Не, – я пока не буду, – отмахиваясь рукой, ответил я.
Мужичок, посмотрев на меня, поставил бутылку на землю, сказал: – Ну, как знаешь, – и махом влил стопку в себя.
– Ооох, хороша, – занюхивая рукавом, промычал он.
Я протянул ему конфету в ярко-красной обертке.
Михаил спешно ее развернул и откусил половину.
– Спасибо.
Он вновь закурил и принялся смотреть куда-то вдаль, как будто разбирая по полочкам и компонентам состав выпитой жидкости у себя в голове. Ну, знаете этот «умный взгляд», со слегка прищуренными глазами, в думках о смысле бытия, у людей, которые выпьют пару стопок? Вот у него был такой же.
– Денек, может два, постоит ещё тепло-то, а потом всё, зима, – позже заговорил Михаил, – последние отголоски лета остались, – взглянув на небо, с грустью добавил он.
На кладбище в этот день пришло много народу. Многие плакали. Их умершие родственники, друзья, сидели рядом и слушали их рассказы. Жалобы, истории, воспоминания.
Люди приходили и уходили.
Души умерших провожали их до ограждения кладбища, протягивали им вслед свои руки, и уходили опять к себе, ждать. Вновь и вновь прокручивая их слова у себя в голове. Как и я.
Я всё обдумывал слова отца, думал о маме.
Они мне снились сегодня. Вместе.
Всё бы отдал, чтобы сейчас уехать с ними на дачу.
А Михаил всё пил, что-то говорил.
Я его особо и не слушал.
Я просто думал и смотрел. Вдаль, на людей, на «жителей» кладбища.
Как они хаотично переплетались друг с другом. Люди проходили сквозь них и не замечали.
Они скучали. Все. И живые, и мертвые.
Я скучал тоже.
Михаил скучал по-своему.
Он от того и пьет, наверное, чтобы заглушить всё это, так что пусть его сын чаще приносит ему выпивку. Это ему помогает. А я не буду противиться этому и осуждать его.
Да, Михаил свыкся уже со многим. За пять лет здесь многое услышишь и узнаешь. Держать это все в себе невозможно. Можно и с ума сойти.
Вот он и спасается алкоголем. Находит себе какие-то занятия, а не просто сидит и ждёт. Ходит, общается, знакомится с «жителями» нашего кладбища.
Ожидание убивает.
Как он и сказал, что это тоже жизнь, только в другой ее форме. Есть живые, и есть мы. И все здесь – на одной земле.
Я начинал это понимать и осознавать с какой-то горечью. То, что сейчас – это не изменится. Когда мы живы, мы знаем, что однажды умрем. Там есть какое-то стремление. Стремление успеть жить. А тут нет ничего. И это теперь навсегда.
Видеть, как стареют те, кто однажды сюда тебя привезли и предали земле. Какие испытывают трудности там, в мире живых.
Мы для них вроде исповедников. Они знают, что мы их слышим и видим.
Мы единственные, кому они могут рассказать обо всем, как себе.
И выговорившись, они уходят отсюда с легкой душой.
Вот только нам не легче от этого.
Начинаешь переживать за них.
А они боятся, боятся непознанного. Боятся умереть.
А что потом? Куда попадут, в ад или в рай? И что там вообще за жизнью?
Так бы и сказал им, что бояться нечего, живите пока живется и никого, и ничего не бойтесь, но не можешь. Никак и ничем помочь им тоже не можешь. Просто слушаешь. И переживаешь. Не за себя, за них. За маму и папу, что там у них такое случилось? Почему вдруг решили разойтись?
Михаил – за сына, за внучку. Как они будут дальше?
Но он как-то справляется с этим. Я думаю, что тоже научусь однажды, как и он, с этим справляться.
– Андрюх, – Михаил ткнул меня в плечо, – ты чего завис? Эй.
Я дернулся.
– Что? – повернув голову в его сторону, опешив, спросил я.
– Задумался, говорю, о чем?
– Да так, – тихо ответил я.
Михаил поставил пустую бутылку под лавку.
– Я пойду, говорю, прилягу, что-то разморило меня, – он был пьян.
– Хорошо, – ответил я, – а я ещё посижу немного.
– Давай.
Михаил медленно поднялся с лавки и, шатаясь, держась за деревья, направился к себе «домой». Потом он скрылся в своей старенькой могиле.
Хорошая погода продержалась до самого вечера.