Творящие словом в Элегме
Место, куда он шагал, находилось во дворе старого громоздкого дома на самом краю Среднего города, где верхние этажи нависали над нижними, а на кирпичах осели многолетние слои копоти и наслоения от осадков. Здесь не было ни нарядных фасадов, ни ровных мостовых — всё было весьма утилитарно и прозаично: грубые двери, самодельные лавки, чахлые растения в горшках, кое-где вился плющ. Хотя по сравнению с лачугами внизу тут вполне можно было жить.
В тусклом вечернем свете уже собирались подростки — такие, каких никогда не видят у академических ворот: мальчишки и девчонки из пятой, шестой, реже седьмой касты, в одежде, где каждый шов латали трижды, в ботинках, доставшихся по наследству, с выгоревшими волосами, выразительными худыми лицами и быстрым, настороженным взглядом. Они были шумны только поначалу — друг с другом, — но стоило появиться Титораму Амбусто, как детская болтовня утихала, уступая место нетерпеливой, чуть тревожной тишине.
Дети, рождённые в высших кастах, не всегда могли творить голосом с самого младенчества — хотя иногда встречались уникумы, чьи кроватки ставили в комнаты-блокаторы: каждый их вопль рождал артефакты самых разнообразных форм. Некоторые мамаши в благородных домах отправляли своих отпрысков в такие детские и не выводили на улицу — даже если у ребёнка не было дара с рождения, — лишь бы все думали, что родился уникум.
Поскольку многие века детей из низших каст, проявивших дар творения от рождения, отбирали — а бывали времена, когда их даже уничтожали, — постепенно они перестали рождаться в Среднем и Нижнем городах. Однако при должном обучении в младшем возрасте дар творения всё ещё мог пробуждаться у многих из низших каст. Именно таких способных детей и разыскивал Титорам, обучая их втайне от родителей и большинства знакомых.
Он начинал урок — учил, как правильно извлекать звук, чтобы он пробудил творение; как не бояться своего голоса и не пытаться подражать кому-то, а искать свою силу, своё ощущение истины.
Он улыбался им мягко, почти незаметно — сквозь блокатор творения. Достал из-под плаща тонкую золотистую коробочку — простую, но сделанную мастерски. Ребята всегда переглядывались, когда её замечали, будто в ожидании волшебства.
Внутри лежали его артефакты-заготовки, сотворённые его словом: при правильном касании и звуке они наполнялись светом. Эти артефакты могли помочь в творении даже неумелому человеку, сделав результат его усилий более впечатляющим — а иногда и вовсе открывая в нём способности творца.
Эти «Капсулы света», как он их назвал, были его собственным изобретением и творением.
Он протягивал эти заготовки каждому из детей: у кого в ладони вспыхивал ровный свет, оставлял артефакт на ладони; если реакции не было, ласково говорил:
— Погоди, тебе ещё рано. Сегодня тебе надо просто посмотреть, как другие ребята будут творить.
— Почувствуйте, — спокойно говорил Тит, — не думайте о чём-то постороннем, сосредоточьтесь на своём замысле — пусть он будет простым и конкретным. Пусть «Капсула света» ведёт ваш голос: слушайте руками, кожей, горлом. Слушайте себя и чувствуйте те слова, которые произносите.
Он не ругал и не жалел. Просто возвращал им то, что принадлежало каждому из них по праву — праву, которое перечеркнули веками укоренившиеся традиции, стены Академии и клеймо касты.
Время здесь, в школе, пролетало для Тита незаметно — на интересные дела его всегда мало. Окружённый внимательными лицами с горящими глазами, он верил: каждый, кто научился сегодня, станет его союзником.
Тит невольно поглядывал на ворота: в этот вечер он всё ждал, не покажется ли Торшон — тот самый мальчишка, что недавно пытался умыкнуть у него коробочку с заготовками. Обычно сюда собирались те, кто давно знал друг друга, но сегодня должно было появиться новое лицо. Тит немного волновался, как его примут дети из Среднего города. Но Торшон так и не пришёл.
Тит поймал себя на лёгкой, трудно объяснимой грусти. Возможно, всё так и должно быть: Нижний город редко отдаёт своих просто так, а намёк на талант — тот, что он, возможно, разглядел в Торшоне при их короткой встрече, — почти никогда не становится билетом в свободное творение.
— Титорам Амбусто, а если голос срывается, у меня внутри всё как будто дрожать начинает… — неуверенно спросил худой мальчик в рваной кофте.
— Это хорошо, — мягко ответил Титорам, улыбнувшись. — Значит, тебе есть что сказать миру. Не бойся — научись слушать себя. Внутри тебя появляется сила, которой ты раньше не чувствовал.
— Даже если не всегда получается? — с надеждой уточнил ученик.
— Главное — быть настойчивым и чутким, — Титорам положил ладонь ему на плечо. — Остальное приходит само, когда тренируешься упорно.
Девочка в тёмном платье порывисто сжала в ладони светившийся артефакт и подняла глаза:
— Титорам… а почему наверху учат творить с самого детства, а нас только вы учите? Почему так мало? Разве мы хуже?
Титорам чуть прищурился и ответил мягко, но с серьёзностью:
— Нет, не хуже. Просто в нашем мире нет справедливости: привилегии и возможности распределяют по рождению, а не по таланту. Тех, кто родился наверху, учат творению с первых лет — им никто не говорит, что у них «нет права» или «нет дара».
Он сделал маленькую паузу, глядя, как артефакт мерцает у девочки в руках.
— Я знаю это не понаслышке, — продолжил Титорам. — Мне довелось вырасти среди тех, кто получает лучшее — и редко задумывается, откуда в мире берётся боль и отчаяние. Но я всегда верил: если видишь неправду и молчишь, то становишься её частью.
Он немного помолчал и продолжил:
— Может быть, именно потому я сейчас здесь, а не в родовом доме за семейным ужином. Моя мама творит изысканные обеды и ужины, а вот завтраки я обычно творю себе сам. — Он чуть улыбнулся, почти виновато.
— Мне бы хотелось, чтобы таких мест, как эта школа, было больше, чтобы у всех детей было право учиться, творить, делать ошибки и начинать заново. Чтобы мир опять стал таким, каким был давным-давно, когда не было каст и все были равными. Когда-нибудь вы сможете продолжить это дело уже самостоятельно, сами будете учителями.
Девочка долго крутила в пальцах свой артефакт, потом вдруг вскинула голову и спросила негромко, но серьёзно, будто вспомнив недавнюю боль:
— А если… если я не могу творить, когда мне плохо? Мама сегодня меня била тряпкой за миску… Я её разбила, она разозлилась… Я так расстроилась, плакала, что внутри всё будто погасло. Равновесие уходит и свет исчезает. И слова, что нужно говорить для творения, все забылись. Как можно сохранять в себе этот свет — если почти всегда кто-то его гасит?
На мгновение класс стих. Несколько ребят украдкой переглянулись — им была знакома эта проблема.
Титорам не ответил сразу — он посмотрел на девочку и как будто увидел в её глазах ответ на давно мучивший его вопрос: люди внизу не могут творить, потому что их веками загоняли в состояние злобы, гнева и ненависти; таким образом, те, у кого дар был мощный, а эмоции злыми, образовали постепенно фракцию «Крикунов». Эмоции человека играют в творении не меньшую роль, чем слова и ощущения! — это открытие так поразило Тита своей внезапностью и простотой, что он забыл о девочке.
Титорам очнулся и тихо выдохнул:
— Ты права, — наконец сказал он мягко. — Гасить свет — привычное дело для окружающих, когда у самих внутри темно. И правда: когда долго живёшь среди злости и страха, внутри будто бы каменеет место, где должен жить дар. Но, знаешь, даже холодная земля оттаивает после зимы от луча Солнца. Ты не обязана быть всегда сильной — важно просто стараться не переставать искать этот свет, даже если он прячется от тебя.
— Когда вы немного окрепнете и овладеете азами творения, я научу вас защите от страха, гнева, раздражения, зависти, всего того, что мешает чистому творению. А пока, — Титорам перевёл взгляд на остальной класс: — Сегодня я просто хочу научить вас не бояться творить своим голосом.
Некоторое время в классе стояла задумчивая тишина — так бывает, когда дети впервые слышат взрослого, готового сказать правду, даже если она непривычна.
Когда урок подошёл к концу, Тит протянул ладони — в прощальном жесте, как бы собирая на себя остатки вечернего света и детского внимания. Ребята нехотя засобирались по домам, жались к нему, перебирали артефакты, которые он велел оставить до следующего раза. Кому-то из них не хотелось уходить — обретя новые голоса, в которых только-только зазвучала настоящая сила, им так не хотелось возвращаться обратно в холодные квартиры и тесные дворы Среднего города. Сумерки быстро сгущались, ночь в этом климате наступала быстро: здесь никто не задерживается добровольно без нужды после заката.
Тит коротко простился с каждым — кого тронув за плечо, с кем лёгкой шуткой, с кем-то одним словом, — будто хотел дать не только навык творения, но и научить другим эмоциям. И, закинув за спину узкую сумку, куда убрал коробочку с артефактами, двинулся вниз по тесным улицам — туда, где огни становились тусклее и тревожнее, а дома плотнее жались друг к другу. По дороге он думал о том, каким образом, возможно, сформировалась фракция Крикунов в касте Утилизаторов: ведь они тоже, по сути, являлись Творящими — просто творили они абсолютное разрушение, при этом разрушая и себя.
Глава 6 Верховный Совет Академии
Днём, когда в Зале Заседаний Большого совета шла лекция о Пророке, в её недрах на экстренное совещание собирался Верховный Совет. Похищение девушки из Первой касты было событием экстраординарным и требовало таких же неотложных мер.
Зал Верховного Совета находился глубоко под землёй, прямо под Академией, соединяясь тоннелями с домами всех советников. Из центрального холла вниз вели лифт и страшно длинная узкая винтовая лестница; тот, кто решал спускаться пешком, рисковал остаться наедине с собственными мыслями на многие часы.
В плане зал представлял собой идеальный круг. Колонны, поддерживающие гигантский куполообразный свод, уходили ввысь, как стволы подземного леса.
В самом центре, на небольшом холмике из чёрных обугленных камней, стояла зеленовато-голубая кристаллическая пирамида — считалось, что это верхушка древней гробницы, той самой, что Пророк воздвиг во имя любимой. Из потолка на неё падал яркий вертикальный луч; проходя сквозь кристалл, он преломлялся в её гранях и расходился по залу множеством чётких лучей, деля пространство на сектора.
Стол из идеально отполированного белого камня кольцом окружал пирамиду памяти, перенимая цвет её свечения. У каждого из старейшин было своё место, закреплённое за его домом не одно столетие.
Стены, покрытые узорчатыми письменами, фресками и гербами Великих Домов — ушедших и ныне здравствующих, — опоясывали зал. В их узор были вплетены нити элегмита, следовавшие за линиями фресок; они светились, аккумулируя излишки творящей энергии. Такими же нитями были выложены до поры скрытые выходы из тоннелей.
Когда старейшина подходил к залу, портал начинал светиться, и голубым огнём вспыхивал герб его Дома. Лишь тогда на стене проявлялась дверь, сквозь которую он торжественно входил. Это было сделано в целях безопасности, чтобы никто посторонний не мог проникнуть на виллу кого-либо из советников даже случайно.
По залу разносились гулкие звуки шагов, пока один за другим главы древних Домов проходили через потайные двери в массивных стенах. Едва все расселись, над залом воцарилась краткая тишина — не было слышно ни дыхания, ни шуршания одежд.
Поднялся Арбит Лаавор Кат До — не слишком высокий для своей касты, с жёсткими чертами лица и взглядом человека, давно привыкшего управлять и повелевать. Ни улыбка, ни малейшее проявление эмоций не смягчали его сурового, резко очерченного лица. Тяжёлый багровый кафтан сидел на нём безупречно ровно. По его ткани струилось золотое свечение живого древа: корни оплетали подол, а ветви тянулись к плечам, переплетаясь с тускло горящими рунами защитных формул. На запястье, поверх металлического наруча, ярким огнём пульсировал массивный хронометр-органайзер.
— Уважаемые старейшины, — заговорил он глухо; акустика зала подхватила его голос, придавая словам вес, — мы собрались в дни, когда не только наш порядок, но и сама основа мира стала так же неустойчива, как пепел на камнях алтаря Пророка. На границах — беспорядки. Средний город утрачивает прежнюю безопасность — напор низов неуклонно растёт. Каста Охранителей несёт потери. Крикунов замечали у самой черты Нижнего города. А теперь беда коснулась и нас, здесь, наверху, где всегда царили покой и порядок: недавно была похищена Мзия, наследница одного из членов Совета… По этому поводу мы сегодня и собрались.
Арбит умолк. Тишина стала такой плотной, что звон чьего-то перстня, невзначай ударившегося о каменный стол, прозвучал подобно набату.
Слово взял отец Мзии и Ходера — Хор Дер Гармор Ди. Его голос, несмотря на тренировку, выдавал скрытую боль:
— Моя дочь пропала пять дней назад. Следы ведут за пределы Верхнего города. Все патрули приведены в максимальную готовность, подземные ходы обследуются метр за метром. У нас есть достоверные сведения: похищение было тщательно подготовлено — и не обошлось без пособников из Верхнего города.
Сидевший слева от него Суарэ Нифуджви Иолан До сурово качнул головой:
— Это покушение не только на одного из нас, но и на саму идею порядка. Если преступники найдутся — пусть хоть из Первой касты, хоть из древнейшего рода — ничто не спасёт их от суда и кары.
— Лучшие сыщики уже работают над этим делом, — медленно добавил Арбит. — Все переходы между Верхним и Средним городом под контролем. Временно ограничено передвижение слуг из Среднего города. Информаторы ищут любые следы, которые могут привести к похитителям.
Отец Титорама — Амбусто — грозно добавил:
— Мы непременно должны вернуть Мзию! Неужели теперь даже для наших детей этот мир становится опасным? Мы многие века посвятили селекции нашей касты творцов, отбирая лучших из лучших, безжалостно выкорчёвывая недостойные побеги, как завещал Великий Пророк! И что теперь? Нам пытаются диктовать условия безголосые из касты Утилизаторов?
Высокий женский голос прервал грозный спич Амбусто:
— Давайте обсуждать конкретную проблему!
— Насколько мне известно, никто снизу не взял на себя ответственность за похищение Мзии и не предъявлял никаких требований. Или у вас есть другая информация?
— Никакие решения по конкретным вопросам не укрепят общую безопасность, — холодно заметил Амбусто. — Необходимо разработать и внедрить самые жёсткие карательные мероприятия в Нижнем городе и на свалках.
— Отношение к нижним должно быть пересмотрено, — добавила Даризма Харика Эн Дал, и на миг её голос утратил привычную твёрдость. — Восемь лет назад у меня похитили сына. Я до сих пор не знаю, жив ли он. Следующим может оказаться любой из нас.
— Позвольте, — голос Хора Дер Гармора утратил свою бархатистую вежливость, зазвучал твёрдо, — если бы каждый раз, когда происходило несчастье с кем-то из нас, мы отвечали карательными экспедициями против целого города, у нас больше не осталось бы ни союзников, ни лояльных горожан из других каст, ни права на справедливость в отношении нас самих. Или мы хотим повторения бунта столетней давности?
Он неспешно обвёл взглядом зал, явно обращаясь не только к Даризме, но и к тем, кто поддерживал её жёсткую линию:
— Мы ищем не мести всем и вся, а мою дочь и тех, кто действительно виновен. Хаос и страх ничего не принесут, кроме новых врагов и новых бед. Можно посадить в казематы сотни мало-мальски подозреваемых, но от этого ни Мзия не вернётся, ни преступники не предстанут перед судом.
Он помолчал, собравшись, и голос его зазвучал чуть тише, но от этого только пронзительнее:
— Я прошу всех присутствующих направить усилия не на устрашение, а на расследование — тщательное, быстрое, но честное. Иначе мы сами подорвём ту самую основу порядка, за которую так ратуем.
— А главное, — добавил он негромко, — среди низов живёт куда больше тех, кто ненавидит маргиналов не меньше нашего. Если мы обратим против себя весь город — кто тогда захочет быть информатором? Кто осмелится помочь в поисках, если каждый брошенный взгляд или слово станет поводом для кары?
Его последняя фраза повисла в воздухе.
— Не надо создавать ситуацию, когда все воюют против всех. Я прошу решать проблему, а не раздувать её до гражданской войны.
В зале вновь повисло глухое напряжение.
— Что конкретно предлагаете лично вы? — нарушил тишину Арбит. — Пока что слышны лишь возвышенные фразы.
— Конкретно я? Крикуны — крайне закрытая и недружелюбная фракция, но среди них есть те, кто сочувствует нам. Я получил информацию об их причастности к похищению. Мой агент повредил зарядную корзину Криптулиты с записями невольничьего рынка — её должны отдать инженеру Борку на починку. Если всё пойдёт по плану, завтра утром я получу её и тогда мы сможем направить войска к месту, где держат Мзию.
Арбит подытожил, бросив на Хора Дер Гармора раздражённый взгляд.
— Будет хорошо, если это удастся, утром доложите о результатах мне лично, для организации спецоперации. Я назначен верховным Советом координатором по этому делу. Однако если в ближайшие дни не будет продвижения в расследовании — всё-таки потребуется особое решение по наведению кардинального порядка в Нижнем городе и на свалках.
Когда последние слова были сказаны, члены Совета начали расходиться, каждый — своим путём: кто-то направился к тоннелям, ведущим к личным апартаментам, кто-то — к массивным решётчатым дверям лифтов, чтобы подняться в Академию и вновь заняться своими обычными делами.
Трое — Суарэ Нифуджви Иолан До, Даризма Харика Эн Дал и Арбит Лаавор Кат До — быстро, почти без слов договорились встретиться за общим обедом. Поднявшись в холл, они направились на самый верх Академии, где в воздухе припарковалась шикарная вилла Даризмы Харика Эн Дал, которая моментально взмыла в небо, подальше от посторонних глаз.
Они собрались в просторном зале за прозрачными стенами, вокруг которых неспешно плыли облака. Здесь не было слуг, не было никого, кто мог бы подслушать их разговор за большим столом со скромными, по меркам касты, угощениями.
Суарэ Нифуджви Иолан До был явно взволнован больше других участников встречи:
— Господа, вы поняли, что сказал Хор на совете? Завтра у него в руках окажется секретный архив невольничьего рынка Крикунов!
— И что в этом страшного? — удивилась Даризма.
— Как же — он немедленно запросит спасательную экспедицию и освободит свою дочь! Все наши усилия пойдут прахом! — явно суетился Суарэ, что было для него абсолютно не характерно.
— Ну и ладно, освободим его дочь, — пожал плечами Арбит. — Не так уж он её любит — раз даже сейчас не идёт на уступки.
Все молча принялись за трапезу. Казалось, что Суарэ тоже успокоился, запивая угощения удивительно вкусным вином, приготовленным хозяйкой.
Даризма первой нарушила молчание. Не глядя на мужчин, она произнесла:
— Всё было готово. Я считала, что Советник Хор не станет мешать созданию концлагерей на свалках, когда речь пойдёт о его собственной дочери. Но вы сами видели: он одержим своими благотворительными идеями. Поэтому отпустят её или нет — не имеет значения.
Нифуджви-Суарэ подхватил, коротко взглянув на неё:
— Нижний город следует перестроить по нашему плану. Страх стал бы лучшим аргументом для всех — и для верхних, и для низших. А с Крикунами давно надо покончить — уж больно много они о себе возомнили. Не занимаются утилизацией мусора, как им предначертано, а только нагибают утилизаторов без дара, которые и раньше-то плохо делали своё дело, а теперь и вовсе бегут в вольные земли крестьян, которых тоже неплохо было бы прибрать к рукам.
Арбит Лаавор смотрел сквозь прозрачный потолок, туда, где облака растворялись в солнечном свете. Его голос прозвучал особенно глухо:
— Крикуны ещё нам послужат, прежде чем мы скрутим голову этой фракции.
Даризма с жаром согласилась:
— Их необходимо обуздать. Иначе мы вновь получим бунт крикунов, хаос артефактного мусора и потерю контроля. Пора внедрять наш план.
Арбит попробовал возразить, не поднимая глаз:
— Люди будут сопротивляться. Привычка жить в грязи, но свободно, — крепкая. Страх должен идти впереди нововведений.
— Тогда надо сделать страх нашим главным оружием, — коротко бросил отец Нзизы. — Если Хор будет вставлять палки в колёса реформам, получит дочь по кускам. Я думаю, это его вразумит.
— Но всё же надо придумать красивую оболочку. Нельзя называть вещи своими именами, пока все не примут их как должное.
— Официально это — Центры рекультивации. Неофициально — всё: любые меры, какие потребуются, чтобы город подчинился.
Даризма дернула уголком губ.
— Пусть тех, кто не желает меняться, утилизирует их же собственная нищета. Надо отрезать свалки от деревень.
Повисла тишина. Свет, льющийся из стен, падал ровно и безжизненно, превращая комнату в место для холодных расчётов, где чувствам и состраданию просто не осталось места. Взгляды, которыми они обменялись, были кратки, точны, безжалостны — как расчёт в уравнении, в котором сочувствие и сомнение давно исключены как лишние члены. Часы отсчитывали секунды. А над городом уже сгущалось нечто жуткое.
Арбит, промокнув губы салфеткой, взглянул на хронометр-органайзер, встроенный в наруч, и поднялся из-за стола.
— Благодарю за трапезу, Даризма. Твоё мастерство, как всегда, безупречно. К сожалению, дела Совета не ждут, да и подготовка к наступающему празднику требует внимания. Прошу, опусти меня обратно на крышу Академии.
Он коротко поклонился и направился к дверям виллы, которая уже плавно спускалась к посадочной платформе. Суарэ Нифуджви проводил его взглядом, но, несмотря на то что разговор был явно окончен, не сдвинулся с места. Он дождался, пока Арбит удалится, и только тогда повернулся к хозяйке. Напускное спокойствие слетело с него мгновенно, лицо вновь исказила гримаса тревоги.
— Ты не уходишь? — Даризма вопросительно приподняла бровь, лениво покачивая бокал с рубиновым вином.
— Мне нужна твоя помощь, Даризма. Помощь, о которой Арбиту знать необязательно, — быстро заговорил Суарэ Нифуджви, придвинувшись к ней почти вплотную. — Он недооценивает угрозу. Если Хор получит этот архив, он не просто освободит дочь. В этих записях… там могут быть следы, ведущие слишком высоко. К тебе, ко мне, к нам.
— К тебе, ты хотел сказать? — усмехнулась она. — Я знаю, ты на короткой ноге с Улком.
— Неважно! Если рухну я, тень падёт на всех, — отрезал Суарэ. — Надо обратиться к Брашу Раши, пока не поздно, чтобы его люди выкрали архив сегодня же!
— С каких это пор в тюремных архивах записывают что-либо о членах Совета? Ты говоришь что-то не то. По-моему, паника излишняя.
— Ты не понимаешь! Дело даже не в архиве — девчонку нельзя отпускать.
— Почему? Мы же договаривались только припугнуть Хора.
— Да, конечно… — замялся Суарэ, подбирая слова. — Но подумай: Мзия сейчас в одной из тюрем Крикунов. Если Хор получит архив, он узнает, что её держит Улк — мой ценнейший актив. Он не просто агент: он держит в узде половину Нижнего города и выполняет для нас всю грязную работу. Если его уничтожат, мы потеряем контроль над свалками.
Даризма недоверчиво хмыкнула.
— Улк — всего лишь инструмент, Суарэ. Сломается — найдём другой.
— Ты так трясёшься ради какого-то бандита? Не верю. Говори правду, или я не дам тебе контакт Браша.
Суарэ тяжело вздохнул. Он оглянулся на двери, будто боясь даже теней.
— Ладно. Правда такова: я сам приказал похитить Мзию. Хотел сломить Хора: забрать у него самое дорогое и заставить прекратить мешать нашим планам. Но Улк… Улк передал архив не тем людям. После выступления Хора стало ясно: он знает, где искать. А это значит — Улк либо предал, либо допустил утечку, за которую мне придётся расплачиваться головой.
Он понизил голос:
— Если Хор получит архив — он поймёт, что за похищением стою я. И тогда это будет не просто скандал. Это трибунал. Меня уничтожат. А тень падёт на всех нас. Поэтому архив не должен попасть к Хору. А Мзия… — он замолчал, затем добавил глухо: — Мзия не должна вернуться. Никогда.