Творящие словом в Элегме

Глава 7 Криптулита

Тит шёл по отполированным временем камням Среднего города, где эхо шагов гасло в узких проулках, зажатых глухими фасадами. Он думал о Творящем Слове — природном даре, что изначально был у каждого, но наступили тёмные века. Тогда дар жестоко разделили: насильно отобрав творящий голос у одних ради возвышения других, общество навсегда раскололось на достойных и недостойных, обречённых влачить жалкое существование. Эксперименты над человеческой природой были преданы забвению, стерты из официальных хроник, но их след остался в бунтах «недостойных», семь раз обрушивавших целые города. именно поэтому Элегма теперь покоится на многоярусных тоннелях, скрывая под мостовыми руины прежних эпох. Сегодня древняя сила требовалась ему не ради высоких истин, а чтобы помочь другу найти пропавшую девушку. Каменные ступени вывели его к спуску в нижние кварталы: перед встречей с Ходером ему нужно было зайти в лавку Борка Молчуна на Нижнем базаре.

Дверь, как обычно, оказалась приоткрытой — внутри пахло припоем, какой-то кислотой и старым воском. Борк ничего не сказал, только поклонился и молча протянул Титу плотно завёрнутый в грубую ткань предмет — тяжёлый, сложной формы. Тит отметил: «Это кажется живым… И опасным». Он привык к немногословности товарища и так же молча поклонился в ответ, после чего бережно принял свёрток.

Получив подробную инструкцию и коротко поблагодарив Молчуна, он убрал полученное в сумку и поспешил дальше. У южных ворот Среднего города, в едва различимом свете фонарей, уже ждал Ходер. Он немного замёрз, несмотря на тёплый вечер, и то и дело оглядывался, будто опасался кого-то. Завидев Тита, Ходер расправил плечи и подошёл к другу.

— Прости за задержку, — Тит указал на свою сумку и, не тратя времени на объяснения, бросил: — Идём обратно в школу. Борк достал «Криптулиту» — архив невольничьего рынка, который поможет найти твою сестру.

Ходер едва не осел от волнения — колени предательски дрогнули. Но уже в следующее мгновение он схватил Тита за плечи и торопливо принялся расспрашивать о содержании архива. Глаза его расширились, лицо озарилось воодушевлением — было ясно: внутри артефакта то, что он искал не один день.

— Она жива? — шёпотом спросил Ходер, мельком взглянув на распухшую сумку Тита.

— Да. Но расшифровка местоположения займёт не один час. Нам нужно укрыться где-нибудь. Пойдём в школу.

— Нет, давай прямо тут развернём Криптулиту и пойдём за сестрой, — в голосе Ходера прозвучало столько отчаяния и веры одновременно, что Тит едва удержался от резкого слова. Он лишь покачал головой, слегка помедлив, чтобы тон не прозвучал менторским.

— Прямо тут не получится, Ходер. Артефакт куда сложнее, чем кажется. «Криптулита» не укажет путь прямо — для начала мы должны хотя бы корректно развернуть её. Потом расшифровать, где держат твою сестру и как попасть внутрь. Там, скорее всего, не просто дверь, возможно, не одна дверь. Возможно, расставлены ловушки, к каждой нужен свой код. Нижние шифруют двери не только хитрыми механизмами, но и криками, которых ни ты, ни я никогда не издавали — нас засекут в момент!

— Если поспешим, можем попасть в ловушку. Иногда вход открывается только в определённое время… Может быть, прямо сейчас и войти-то невозможно: есть узилища, которые доступны только раз в несколько дней.

Тит на миг задержался, выдохнул.

— У Борка получилось достать не только «Криптулиту», но и ключ к ней. Поэтому не стоит рисковать всем из-за одного неправильно сделанного шага. Нам нужно тихое место и время, чтобы всё изучить и не нарваться на смерть или плен вместо спасения твоей сестры. Школа — лучшее для этого место.

— Хорошо. Веди. Я… доверяю тебе. Но обещай: мы не будем ждать больше, чем надо.

— Обещаю, — коротко ответил Тит. — Сегодня мы должны разобраться и понять, как действовать дальше.

Они двинулись в ночи по пустым улицам города — держась рядом, слегка освещая путь тут же сотворёнными фонарями.

В тёмном классе под крышей школы Тит и Ходер зажгли одну-единственную лампу и выложили на потрёпанный стол артефакт — «Криптулиту», ту самую, что в низших кастах звалась «Свёргом».

Она выглядела завораживающе: бронзовые ленты панциря, свитые в тугую спираль, покрыты рунами — в них таятся голоса и портреты прошлых пленников. Мягкое светящееся основание, переливающееся тёплыми огоньками, позволяло двигаться самостоятельно. Привыкшее к ночному мраку помещение будто засмотрелось на их действия. «Криптулита», или «Свёрг», была не просто артефактом-архивом, но существом со своим норовом: если рядом становилось опасно или хозяин терял осторожность, она могла внезапно отползти, словно живая улитка, затаиться в тёмном углу и вовсе погасить своё внутреннее сияние, становясь почти неотличимой от бесформенного камня. В такие моменты найти её было труднее, чем выследить беглеца: «Криптулита» будто стирала саму себя из внимания, становясь невидимкой, пока не почувствует рядом хозяина с ключом.

Тит держал в руках переливающийся от чёрного до перламутрового ключ, особый, с вырезами, которые угадывались только под светом от основания «Криптулиты».

— Сейчас… — выдохнул он, подбирая момент по характеру света внутри улитки, — сейчас она покажет…

Тит осторожно поднёс ключ к замысловатому замку на светящемся подножии «Криптулиты». Еле различимый щелчок, короткая вспышка — и её спирали начали медленно поворачиваться, развиваясь; бронзовые ленты с рунической вязью, открывая записи и точки запуска голограмм. Ленты одна за другой плавно выгибались, издавая тихое жужжание.

И тут появилась лента с именем «Мзия Хор Дер Га». Ходер дёрнулся вперёд, сделал неверное движение руками слишком близко к архиву — свиток вдруг задрожал, и тут же, с тихим треском, вспыхнул с ослепительной яркостью. Сразу зажглось слишком много огней. Ленты в одно мгновение перестали быть единым потоком: они рвались, спутывались, превращаясь в пазлы, и обрушивались вниз. Вся структура рассыпалась — перед глазами друзей на стол и пол полетели десятки, сотни кусочков: каждый — загадочный пазл, вырезанный из светящейся металлической ленты, и на каждом — обрывок слова, часть гравюры, осколок руны, точка синтеза голограммы.

Каждый кусочек звучал по-своему: то ныли изнутри, то раздавался детский плач, то при прикосновении отзывались женским шёпотом, то вовсе молчали. Теперь путь к Мзии был скрыт где-то среди этого хаоса.

— Нет… — в голосе Ходера сквозили ужас и отчаяние. — Мы же должны были…

Тит охнул от неожиданности и тихо, несколько сварливо пробурчал:

— Вот зачем я предупреждал по дороге, что это за тварь. Теперь придётся дольше разбирать всё это… Ладно, справимся. Не отчаивайся. Криптулиту можно собрать, но для этого надо достать ещё одну штуку. Эти архивы нуждаются в подзарядке и хранятся в специальных корзинах-домиках: обычно они туда заползают самостоятельно, когда чувствуют в этом потребность, но если случается такое, что архив поломан, то собрать его можно либо медленно и печально, подбирая один пазл к другому, либо опустив все кусочки в её корзину.

— Но нам не нужен весь архив! — Ходер не мог сдержать нетерпения, которое уже сослужило им плохую службу.

— Да, можно попытаться собрать только пазлы, связанные с Мзией. Давай пробовать.

Ночь они провели в изучении «Криптулиты» и поиске нужных фрагментов информации.

Тит и Ходер работали за столом под тусклой лампой, перебирая разрозненные куски «Криптулиты». Пазлы — холодные, звенящие при соприкосновении, — царапали руки острыми краями; было слышно, как они шептались между собой, то и дело сверкая отблесками рун, через которые проступали обрывки слов и силуэтов. Ходер вновь и вновь пытался уловить знакомый узор, фрагмент голограммы с именем «Мзия Хор Дер Га», но чем ближе к рассвету, тем более опустошённым и отчаявшимся становился его взгляд.

Какая-то часть информации всё же нашлась: имя, примерное место заключения, даже обрывок голографической метки. Но кодов доступа к дверям и точкам прохода не было. Фрагменты упорно не стыковались, скользили в руках, будто живые, и никакие ухищрения не помогали. Ходер придумал было небольшую творительную хитрость: запел старую колыбельную, которую они с сестрой пели в детстве. Стоило звуку сорваться с губ, как в воздухе начали надуваться цветные мыльные пузыри. Те пазлы, что хранили отголоски Мзии, мгновенно отозвались, вспыхнули и потянулись к ладоням. Но фрагменты, связанные с маршрутом, инструкциями и кодами ловушек, оставались глухи. Их пришлось собирать вручную, перебирая сотни осколков. Ходер уже начинал злиться, а Тит с трудом гнал прочь подступавшую усталость и тоску.

К рассвету, когда за окнами посерело небо, Тит тихо произнёс:

— Мы можем копаться здесь сутками без толку. Без сборочной корзины «Свёрг» не оживить. И неизвестно, не сотрётся ли её след из архива, пока мы возимся. Если кто и может помочь, так это Борк. Он же добыл артефакт — значит, найдёт и корзину.

Глава 8 Торшон

Торшон, мальчишка маленький, крепкий, с ловкими, порывистыми движениями, едва не задохнулся от волнения, когда сумел вытащить из кармана чужака с сияющим воротником золотую, странную коробочку. Он давно знал: работать нужно быстро и, если повезло, сразу же исчезать в лабиринте улиц Нижнего города.

Но на этот раз везение изменило Торшону: хлёсткое, как удар бича, заклинание верховного материализовалось в тугое лассо и притянуло его к ногам благородных господ.

Это случилось у лавки со странными антикварными предметами, назначение коих было для мальчика загадкой. Чужак, у которого он своровал коробочку, на миг остановился, разглядывая стрекозу с удивительными крыльями, в которых будто застыли кусочки заката, и в этот миг Торшон резко выскочил из толпы и лёгким прикосновением скользнул в карман господина, ухватив её за торчащий край. Гладкая коробочка вышла легко, почти без сопротивления. Слишком легко.

Он думал, что ушёл, вливаясь в поток у прилавков с сушёной рыбой, когда хлопок разорвал воздух — не звук, а материализованный разрыв тишины. Воздух сжался, как мокрое тряпьё в кулаке, и втянул его назад — к сияющим одеждам, к дивной светящейся обуви.

Он увидел свои ноги — в песке, в грязной воде — и понял: всё — конец.

Но вместо боли, гнева и крика был только голос — негромкий, почти спокойный. Торшон не сразу осознал, что чужак не бьёт его, не зовёт стражу, не вырывает у него коробочку силой. Он был готов ко всему: к позору, клейму, даже к тому, что его здесь же сделают калекой или убьют. А вместо этого — протянутая рука и тихий, почти ласковый голос.

— Отдай. Продать хотел? — спросил Титорам, возвращая коробочку в карман.

Казалось, дыхание застряло где-то глубоко внутри, а сердце стучит так громко, что вот-вот услышат все вокруг, даже сквозь шум рынка.

— Кража — это слишком просто, — сказал чужак. — Любой человек способен на большее, и ты тоже.

Он говорил, а во взгляде не было ни привычной злобы, ни холодного презрения — только усталость и что-то незнакомое мальчику, чего он никогда не ощущал раньше.

Торшон ни разу в жизни не встречался лицом к лицу с представителями высшей касты, и на него нахлынули странные эмоции — то ли от звука голоса, идущего сквозь блокатор, то ли от чего-то ещё. Он не знал, что делать с этим: оно будто подменило привычный страх чем-то неизвестным. Или знакомым?

— Не хочешь жить чужими объедками? Приходи завтра вечером — вот адрес, — добавил незнакомец и протянул мальчишке полоску бумаги с таинственной печатью.

— Научу тебя искусству, как творить, а не красть.

Скомканный кусочек бумаги вдруг стал горячим, словно в нём пульсировала жизнь, и Торшон рефлекторно сжал его в кулаке, не совсем понимая, почему тут же не убежал, а медленно пошёл прочь — и почему, к своему удивлению, расплакался от облегчения.

По дороге домой он вдруг подумал: конец иногда бывает началом чего-то. Но чего именно — не знал.

Дом его семьи располагался в тесных закоулках у самого края Нижнего города, там, где он переходил в гигантскую свалку. Здесь, где даже дневной свет казался серым, разбавленным дымом и запахом медленных костров, стояло низкое, покосившееся жилище. Стены были обиты разнокалиберными листами — от ржавого металла до потрескавшегося пластика, окна завешаны сшитыми из лоскутов занавесками. Жили впятером: мать, две сестры, старый дед и сам Торшон. Бывало, что ночевал ещё какой-нибудь дядя или просто случайный постоялец, пользующийся приютом за пару монет.

Семья никогда не голодала всерьёз — мать знала толк в меновой торговле, пожалуй, в этом ей не было равных: она принимала на хранение краденое и сама же его сбывала. Отец ушёл ещё до рождения младшей сестры, а дед остался жить в семье сына. Разговаривал он редко, но был уважаем в квартале за умение чинить инструменты утилизаторов. В доме пахло печёными лепёшками, вяленым мясом и, разумеется, вездесущей пылью, что поднималась с помоек и оседала на всём, проникая даже в складки кожи.

Кража была для Торшона привычным делом, если не считать того, что на этот раз он покусился на собственность человека из высшего общества. Но здесь, под крышей из ржавого железа, никто не ждал милости от тех, чьи воротники скрывают лица — каждый сам ковал свою долю удачи.

Сунув записку с приглашением на занятия, полученную от Тита, глубоко под тряпьё в углу своей постели, он долго не решался посмотреть, что там написано: за видимой красотой кремовой бумаги с золотистыми надписями крылась неизвестность, которая тревожила мальчика. Спать этой ночью не удавалось — ему чудилось, будто холодная рука подбирается к его горлу, будто взгляд того статного чужака из верхнего мира всё ещё лежит на нём, тяжёлый, ледяной, от которого не скрыться даже за стенами лачуги, хотя второй, который дал записку, как будто был другим…

Утром мать выпроводила из лачуги очередного постояльца, не глядя на сына, что-то пробормотала про беспокойные сны. Сёстры переругивались из-за тряпок, дед возился со старым ключом, делая вид, что не замечает ничего вокруг. Дом жил так, словно ничего не изменилось, но Торшон не мог найти себе места из-за сомнений насчёт вечера: «Идти, не идти? Вдруг это ловушка? От верхних не приходится ждать ничего хорошего — они известны своей подлостью».

Он наконец решился открыть записку, а затем много раз открывал и читал адрес школы, написанный на красивом листке.

Из-за того, что когда-то, в древности, все люди обладали творящим голосом, письмо и чтение были сильно развиты, и даже сейчас им владели все касты: даже последние из последних изучали каллиграфию и рисование.

Что будет, если решиться пойти на вечерние занятия к высокородному господину? Посоветоваться мальчику было не с кем: мать точно запретит, сёстры — дуры, к деду на хромой козе не подъехать. Друзья… Банда, в которой состоял Торшон, не была его друзьями — скорее наоборот: их жестокость к своим при малейшем нарушении правил не имела ничего общего с дружбой.

На завтрак мать подала ему последнюю лепёшку — сухую, с краем, обгрызенным младшей сестрой, — и, не глядя, бросила:

— Пустой возвратился. Пустой и стол.

Торшон жевал молча. Горечь — не от еды, а от слов матери, от того, что в кармане всё ещё лежала записка, а в кошельке — ничего; а Лок сегодня потребует взнос в общак. Зачем ему эта дурацкая записка? Надо было сразу выкинуть. Но она такая красивая и как будто живая, тёплая.

Он выпил всю воду из кувшина — не из жажды, а чтобы наполнить пустой живот. Вышел. Дверь захлопнулась сама, как всегда, с помощью сложного механизма, сделанного дедом, которому вечно дуло от открытой двери.

Торшон засунул руки в карманы — в одном лежал красивый листок бумаги — и, стараясь не думать о революции в животе, отправился на свалку, тянущуюся за Нижним городом на многие километры, в надежде раздобыть съестное или что-нибудь годное для обмена.

Он долго бродил между груд железа, пару раз наткнулся на знакомых мальчишек, но быстро свернул в другую сторону: с голодным человеком здесь никто напополам делиться не станет.

Покрутившись тут без всякого результата, он пошёл вглубь свалки — на краю ловить было нечего. Одна из куч казалась особенно нетронутой: возле неё высились металлические ограждения, проржавевшие, но обмотанные новой плетёной проволокой — что явно было неспроста. Обычно он не подходил близко к кем-то помеченным кучам: мать однажды шепнула, что у плетёных меток видели «Крикунов», которые никогда не приближаются без нужды к городу.

Но сегодня Торшон слишком проголодался, чтобы быть осторожным. Между грудами мусора виделся узкий лаз, и он, пригнувшись, пробрался внутрь горы отбросов, минуя ограждение. Он чуть не сорвался вниз — настолько неожиданно узкий лаз превратился в огромную пещеру, пол которой чернел где-то внизу.

В глубинах под многовековыми свалками царила удушливая тьма и тишина, но вдруг откуда-то послышались звуки шагов, а затем появился и свет фонарей.

Он затаился, сердце застучало, готовое выскочить наружу.

Из прямоугольного прохода в нагромождениях мусора — теперь ясно видимого внизу — появились двое в серых грубых плащах и масках, явно не местные; они вели третьего в шлеме со связанными за спиной руками.

По фигуре и одежде это была девушка из Верхних. Охранники вели её осторожно, но крепко, сжимая её локти, словно знали, на что она способна. На её голове плотно сидел тяжёлый шлем, абсолютно лишённый щелей и узоров — только глянцевая чёрная поверхность с почти незаметными швами, из которых тускло шёл багровый свет. Этот шлем полностью изолировал её от окружающего мира, и любое творящее слово, которое могла бы произнести пленница, обращалось в мучительную, глухую боль, ранящую её саму.

Охранники шли тихо, почти беззвучно, как будто чего-то опасаясь. Как только троица приблизилась к центру огромной полости, проход, через который они вошли, медленно и практически бесшумно закрылся. В этот же миг по команде одного из стражей открылся другой, узкий проход на противоположной стороне зала, сверкнув рунами на створке. Тяжёлая металлическая дверь плавно скользнула в сторону, открывая тоннель с ровным жёлто-зелёным светом.

Пленницу увели дальше, вглубь подземелий, а за их спинами бесформенный помоечный хлам вновь сомкнулся, скрывая их путь от случайного взгляда. Торшон едва решался дышать — только теперь до него начало доходить, что он случайно стал невольным свидетелем чего-то, с чем не стоит сталкиваться даже самым отчаянным жителям окраин.

Он понял: здесь держат кого-то, кого не видели ни на одной из улиц Нижнего города — не бандита, не вора, а кого-то гораздо более важного. Ради кого выставили хитрые ловушки, на кого работают чужаки и кого боятся даже самые лихие утилизаторы.

Выбравшись наружу, Торшон быстро побежал прочь. Кажется, его никто не заметил.

К полудню голод лишь усилился. Он стоял у ржавого бака с синтезированным топливом, за которым начиналась территория «Железного Пальца».

Четверо молча сидели под открытым небом вокруг круглого стола из обрезков труб — не ели, не смеялись. Лок крутил между пальцами металлические шарики. Ждали Торшона. В центре стола — чашка с деньгами, на поверхности — расчерченная мелом таблица: кто сколько внёс в общак.

Лок, заместитель Стирка, приветствовал Торшона жестом — правый кулак небрежно коснулся левого плеча — и молча указал на свободный стул. Взял мел, написал его имя внизу таблицы и посмотрел на него вопросительно.

— Сколько?

Торшон молчал.

— Ну? — Лок включил свой скрипучий, неприятный голос в общение, до того происходившее беззвучно, и постучал пальцем по столу. — В общий котёл — что?

— Ноль, — тихо сказал Торшон.

— Ноль, — повторил Лок, как будто пробуя слово на вкус. — Значит, сегодня отработаешь вечером. Намечается дельце, заказ сверху — на одного барыгу на рынке. Не знаю, зачем им механические кузнечики и всякая игрушечная дрянь, но деньги платят хорошие за плёвое дельце.

Он бросил шарики в углубление на столе; они печально звякнули, несколько раз ударившись друг о друга.

— Ты — на входе. Твоя задача простая: не просмотреть охранителей. Знаешь эту лавку игрушек? Стоит чуть в стороне от мясных рядов, окна — в пыли, внутри — жужжание, щёлканье, как в улье. Продавец — Борк-Молчун. Всегда молчит, будто он из касты Молчаливых. Двери в лавке на простых замках; Стирк вскроет за минуту, я думаю.

Лок навис над Торшоном. Его голос, всегда скрипучий, будто ржавый шарнир, стал почти шёпотом, но от этого звучал только агрессивнее:

— Ты вчера был на рынке? Не приметил, где тусуется охрана? Лучше б они были подальше — для их же блага. Не хочется марать об этих свиней руки.

Он постучал костяшками по собственному запястью в металлических браслетах и щёлкнул железным протезом левой руки.

— От тебя зависит, сколько прольётся крови сегодня ночью. Так что смотри в оба!

Он вернул шарики в карман и встал. Остальные — тоже. Встреча закончена. Торшон не сказал «да». Просто встал и пошёл прочь.

Глава 9 Неудачный налёт

К ночи дымы с помоек сгустились так, что даже уроженцы Нижнего города, привыкшие к темноте, различали друг друга с большим трудом.

Банда «Железного Пальца» двигалась тихо: Лок — чуть впереди, Стирк с отмычками — за ним, двое для прикрытия — по флангам, Торшон — замыкал, как и велел Лок:

— Смотри в оба. Сигналишь — этим свистком. Он стрекочет, как цикада, но громче. Это не вызовет мгновенной реакции у стражи.

Лавка стояла в тишине. Окна — чёрные. Ни огня, ни движения. Только слабое жужжание механических кузнечиков, как дыхание спящего зверя.

— Стоп. Пришли, — прошипел Лок. — Стирк, командуй.

— Ты — к ящику, — коротко бросил Стирк Локу. — Остальные — прикрытие. Торш, ты — у выхода. Если что — свисти в свисток.

Стирк приложил инструмент к замку. Два поворота отмычки — и дверь открылась без малейшего скрипа, очень легко. Слишком легко, — подумал Стирк. И шагнул внутрь.

И в тот же миг — не один, не десяток — сотни кузнечиков сорвались с мест не прыжком, а волной, будто их двигал единый пульс. Со стен, с полок, из-под прилавка мелькнули бронзовые спины, блеснули жёсткие крылья-ножи.

Первый из прикрытия вскрикнул — и замолк, когда три жука впились ему в горло, раскрыв рты-лезвия.

Второй выхватил нож, но кузнечики облепили руку; крылья захлопали: щёлк-щёлк-щёлк — и кость хрустнула, будто сухая ветка.

Стирк рванулся к выходу, но дверь запечаталась. Из-под прилавка выстрелили цепи — тонкие, из сплетённой проволоки, с крючьями на концах. Обвили ноги, руки, шею.

Торшон не кричал. Он затаился у порога, вжался в дверь — и кузнечики обошли его. Не тронули. Наверное, потому что он не двигался и не сопротивлялся.