Клянусь: назад ни шагу!

Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону

© Иосиф Уткин, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Иосиф Уткин. Автобиография

Хронологически жизнь моя выглядит таким образом.

Я родился в 1903 году на станции Хинган в семье служащего. Родители мои служили на постройке КВЖД. Вскоре после моего рождения вернулись в Иркутск, место своего постоянного жительства. В городе Иркутске я и прожил безвылазно до 1920 года. В 1920 году я отправился на Дальневосточный фронт, в армию, и вернулся в родной город, если не ошибаюсь, в начале 1922 года. Повторно я покинул Иркутск в 1924 году и с тех пор являюсь постоянным жителем Москвы.

Что я делал в Иркутске?

Лет в восемь-девять был отдан в Первоначальное училище. Окончив эту трёхклассную школу, я поступил в четырёхклассное Высшее начальное училище. Доучился до четвёртого класса, был исключён за вольномыслие и плохое поведение по совместительству.

Это было уже время войны. Отец фактически бросил нашу большую семью, которая целиком переходит на плечи старшего брата-мясника и матери.

Брата берут в солдаты, угоняют на фронт.

Надо работать. Я работаю мальчиком на конезаводе, маркёром в бильярдной, газетчиком-телеграммистом и т. п.

Революция. Революцию наша семья встретила радостно. Мать – член «Комитета солдаток», брат – красногвардеец.

Моя политическая жизнь начинается с 1919 года. Вместе с братом я принимаю участие в иркутском восстании против Колчака в качестве членов рабочей дружины по охране государственных ценностей.

В начале 1920 года в Иркутске создается Комсомол. Вступаю в Комсомол. Вскоре происходит формирование Первой ударной группы нашей организации для отправки на фронт. Еду с группой. Попав в армию, вскоре назначаюсь военкомом маршевых рот и трижды сопровождаю эшелоны на фронт.

Работаю в качестве военкома Армейского конского запаса и ремонтных мастерских, помощником и заместителем военкома Иноковарма[1] ДВР (Н.Р.А.).

После взятия Читы секретарем Порезерва. В это время я уже был член партии. Находясь в одной из поездок с маршевым эшелоном, потерял партбилет, о чём заявил только через полгода или год. Парторганизация исключила меня из партии с правом немедленного восстановления. Будучи мальчиком, воспринял взыскание как личную обиду и уволился из армии согласно декрету о добровольцах.

Но в 1922 году, вернувшись в Иркутск, вновь связался с Комсомолом, в котором и находился до времени, пока это было возможно по возрасту.

В Иркутске с 1922-го по 1924 год я работал как работник Комсомола и как газетчик (газета «Власть труда»).

В 1924 году я получил командировку Иркутского Губкома партии и Комсомола в Москву – в институт журналистики. Институт я окончил в 1927 году. По окончании института командируюсь с поэтами Жаровым и Безыменским за границу. За границей был 2 месяца.

В 1928 году женился, в 1934-м развелся.

Печататься я начал в 1922 году в Сибири. В газете. В журнале. Первая книга «Поэма» вышла в 1925-м (издательство «Правды»), «Первая книга стихов» – в 1927 году.

С 1925 года по 1929-й работал в «Комсомольской правде» завлитотделом. Потом работал в ГИХЛе завотделом и редактором.

В литорганизациях я не состоял. Перед роспуском РАППа мне предложили подать заявление, но был ли принят – не знаю.

Илья Подковенко. Кто вы, Иосиф Уткин?

Иосиф Павлович (Израилевич) Уткин родился в мае 1903 года на станции Хинган Китайско-Восточной железной дороги, в многодетной еврейской семье, приехавшей в Маньчжурию на заработки. Точный день рождения мы не знаем; исследователи, работавшие с сёстрами Иосифа, говорят про 14 мая, однако посмертные публикации, организованные теми же сёстрами, указывают датой рождения 15-е число. Также встречаются варианты – 13 и даже 3 мая. Всё это по старому стилю, разумеется.

В документах, которые Иосиф заполнял собственной рукой, нигде конкретной даты не спрашивали. В автобиографии он тоже не указал. Может, точно не запомнили?..

Уткины находились на самом дне социальной лестницы, жили на улице, где процветали кражи и проституция. Отец – сослан с братьями из Минской губернии. Мать – дочь каторжан, отправленных в Сибирь из Украины. Ещё и евреи, которые в Российской империи поражались во многих правах, хотя конкретно в азиатской части страны им жилось легче.

В семье Израиля Абрамовича и Раисы Абрамовны (урождённой Кнохт) было семеро детей, из них двое мальчиков, старшего звали Абрам (Александр). Иосиф родился невероятно красивым ребёнком: семейная байка гласила, что, когда уезжали из Китая, к его родителям обратилась бездетная генеральша с предложением купить красивого младенца, всё равно такую ораву не прокормят, – Раиса Абрамовна ответила категоричным и жёстким отказом.

Отец бросил семью в 1914 году. В иркутской предреволюционной печати находятся статьи о суде над еврейской бандой, грабившей коренное население Прибайкалья. Среди прочих там фигурировал Израиль Уткин, но тот ли? В любом случае, дети в семье взяли иное отчество – Павловичи.

Мама Иосифа была идейной революционеркой. Во время событий 1905 года (которые кровавым молохом прошлись и по Иркутску) дом Уткиных был конспиративной явкой для революционеров. Там же распространялась запрещённая литература. Ещё Раиса Абрамовна подделывала заграничные паспорта для ссыльных, приговаривая: «Царь Николай не разрешает вам уехать, а я, иркутская жидовка, разрешаю!»

С шести лет Иосиф работает. То раздаёт газеты на «барахолке» (так произойдёт его первое личное знакомство с поэзией: чтобы привлечь покупателей, Уткин рифмует название статей с их содержанием), то на кожевенном заводе трудится за гроши, то маркёром в бильярдной «Гранд-отеля», главной гостиницы города.

С детства Иосиф горд, умён, ярок. И невероятно красив.

По воспоминаниям друга детства Иосифа – Иосифа Лазаревича Рейфисова – именно «барахолка» познакомила мальчишек-бедняков с музыкой через звучание шарманки, перебор гитарных струн и протяжные напевы скрипки.

Когда выйдет его «Первая книга стихов», на одном из экземпляров Иосиф сделает дарственную надпись сёстрам: «Вот, сестрицы, и у барахолки можно быть Человеком, хочу, чтоб и вы крепли умом и сердцем. Ваш братец Иосиф. 7/II-27».

Иосиф каким-то чудом накопил на скрипку. Мама отвела его к клезмеру – еврейскому музыканту. Тот талант мальчишки оценил, но был вынужден произнести:

– Из мальчика, несомненно, вышел бы второй Паганини, но в тринадцать лет начинать на скрипача уже поздно. Но ничего, не надо горевать, из мальчика всё равно выйдет большой человек.

Иосиф музыку не бросил. Скрипку пришлось продать. Вместо неё он купил мандолину, разукрасил её, приклеив на корпус перламутровые кнопочки. Позже семья подарит ему гитару. Украшенная бантом, она будет висеть на стене его комнаты.

Иосиф закончил трёхклассное училище, в 1915-м его отдали в Иркутское первое высшее начальное императора Александра III училище, программа которого была рассчитана на четыре класса. Учёбу приходилось совмещать с работой, за что могли выгнать из училища. Да и труд маркёра знакомил с изнанкой города: Иосиф называл своё детство «полублатным». Уже на фронте Второй мировой он оставил воспоминания по тому периоду. Писал, что работа была несложной, но со своими тайнами: в первый же день мальчика научили разнице между реальным временем и временем в бильярдной, сказав приписывать гостям лишние минуты.

В какой-то момент к ним зачастил некий Калучский, про которого уже взрослый Иосиф написал: «Этот субъект всячески старался выказать себя предшественником господина Геббельса». Однажды тот зашёл, Иосиф, погружённый в чтение книги, не заметил гостей, пока его ни окликнули:

– Эй, иудей! Прекрати чтение Талмуда и неси шары.

Уткин, будучи всё ещё под впечатлением от книги, ответил:

– Это не Талмуд, это Достоевский.

– «Бесов», наверно, читаешь, историю своих единомышленников?

– Нет, я читаю, господин Калучский, вещь более близкую к вам, чем к моему народу: я читаю «Идиота».

Закончилось тем, что во время вечера Калучский ударил паренька кием по голове, тот метнул в него бильярдный шар из слоновой кости, промахнулся, повредил стену. Иосифа недовольные посетители потрепали и буквально выкинули на улицу. Уже будучи взрослым человеком, известным поэтом, офицером, Уткин писал, что жалел в тот вечер лишь о том, что промахнулся.

В 1916 году на фронт Первой мировой забрали брата Абрама. Иосиф остался единственным мужчиной в семье. Мать начала слепнуть.

В декабре 1917 года Иркутск захлестнули кровавые бои юнкеров и большевиков. Центр города обстреливали из артиллерии, понтонный мост через Ангару уничтожили. Более тысячи погибших, в том числе старший мальчик из училища Иосифа.

Но это в 1917-м – ему четырнадцать лет, а в декабре 1919-го, когда началось восстание против Колчака, ему уже шестнадцать. Его за поведение отстранили от учёбы с правом сдать экзамены, но было не до них, началась политика. Они с братом приняли участие в боях, их дядя руководил артиллерийской батареей, обстреливавшей казармы колчаковцев.

Как только установилась советская власть, Иосиф вступил в партию и комсомол. Секретарь губкома РКСМ, принимавший Иосифа в Союз коммунистической молодёжи, оставил о нём свидетельство тех лет: «…его можно было встретить на воскресниках по очистке железнодорожных путей, на прокладке узкоколейной ветки через Ангару для доставки в город топлива, зерна и других продуктов для детей и больниц».

Во время перерывов на работе Уткин читал рабочим стихи. Только неясно – свои или пока чужие?

Иосиф (за месяц до своего семнадцатилетия) записывается с братом добровольцами на Дальневосточный фронт. Точной информации о службе мы не имеем, сам Иосиф писал, что «в армии был на разной работе: полевым информатором, трижды военкомом маршевых рот, военкомом армейского конского запаса и ремонтных мастерских».

Сохранился документ, выданный военным комиссаром батальона допризывников 2 июля 1923 года: «Справка дана сия тов. Уткину Иосифу в том, что он, находясь политическим руководителем сводной роты вверенного мне батальона, вполне оправдал возлагаемые на него работы, поручения, а также в равной степени соответствовал своему назначению политического работника как отношением к делу, так и поведением».

Сам Иосиф за советскую власть получит ранение руки.

В плен к унгеровцам попал Абрам Уткин. Его зарубили саблями.

Во время одного из переходов Иосиф потерял документы о членстве в партии, за что был исключён с правом восстановиться. Молодой и гордый, он отказался; когда вышел декрет о праве добровольцев демобилизоваться, ушёл из армии.

Возвращался в Иркутск через Читу, где познакомился с Джеком (Яковом) Алтаузеном, молодым иркутским парнем, сыном ссыльного на Ленские рудники золотодобытчика, сбежавшим в Китае от тётки и около года проработавшим «боем» на английском корабле.

Джек был младше на четыре года, но это не помешало дружбе. Два еврейских паренька, судя по всему, впервые увиделись на творческом вечере читинской группы «Творчество», из которой выйдет сподвижник Маяковского – Николай Асеев. Джек вспоминал, что Иосиф при их первой встрече держал в руках сборник стихов Лермонтова, которому будет отчаянно подражать в иркутский период творчества.

Два будущих классика фронтовой поэзии вернулись в родной Иркутск.

Литературная жизнь столицы Прибайкалья зародилась благодаря революции и бегству интеллигенции из столиц на восток, в том числе в открытый в 1919 году Иркутский государственный университет.

На барже возле университета, у резиденции генерал-губернаторов, где большевистское правительство города в декабре 1917-го неделю держало круговую оборону, пока не сдалось, поселился поэт Артур Куле (Анчаров). Вокруг него будет создано Иркутское литературно-художественное общество, которое запомнят под названием «Барка поэтов». По сути своей это были символисты, росток Серебряного века, с таким опозданием возникший в Сибири. Но вместе с преподавателями университета поэты из «Барки» многому научили литературный молодняк.

Доступ к публикации получили вчерашние оборванцы: нужно было лишь быть талантливым и учиться. Так, вокруг газеты «Власть труда» в 1922 году образовалось второе Иркутское литературно-художественное общество (ИЛХО), которое возглавил главред газеты Георгий Ржанов. Уткин пришёл к нему со своими первыми стихами, после редактуры они были взяты в печать.

Появились первые деньги, но этого не хватало. Иосиф, толком без образования, ушёл в фининспекторы. Печатал фельетоны, стихи. ИЛХО запустило еженедельник «Красные зори», выпустило сборник «Май», первым в стране отозвалось сборником «Ильичу» на смерть Владимира Ленина. Уткин – горячий, активный, бойкий – задавал тон объединению. Молодые поэты участвовали на митингах, в диспутах, учили писать молодёжь.

Однако при всём при этом Иосиф заработал в городе славу антисемита. На одном из собраний он жёстко прошёлся по своему оппоненту, кантору[2] из синагоги, перешёл в целом на критику идеи выделять в стране Советов отдельную нацию, пусть и свою собственную. Какая-то девушка не выдержала и крикнула: «Иосиф, как вам не стыдно, вы же сам еврей!», на что Уткин ответил: «Кто? Я? Я не еврей! Я цыган, вы не знали, что ли?»

В 1924 году к Уткину обратились с идеей создать газету для молодёжи, штат – три человека. Иосиф поддержал, стал секретарём, отбирал работы. Придумал ей название – «Комсомолия», в дальнейшем «Советская молодёжь». В ней будут начинать свой путь много лет спустя Валентин Распутин и Александр Вампилов.

Летом 1924-го в Иркутск пришла квота на обучение в Коммунистическом институте журналистики, нужно было выбрать кандидата. Губком постановил – отправить Иосифа Уткина. Молодой поэт, кровью и потом выбиравшийся из нищеты, отправляется учиться в столицу. Из важного он взял с собой тельняшку, военный бушлат и томик стихов Лермонтова.

В Москве он идёт по проверенным в Иркутске маршрутам. Первым делом – в издательство, чтобы стихи напечатали. Там внезапно сталкивается с самим Сергеем Есениным. Редактор даёт Сергею Александровичу стихи молодого паренька на оценку, а тот, едва пробежав взглядом, скривился. Уткина это задело: покраснев, он выбежал из редакции. Остывал неделю, вернулся и… снова с редактором встретил Есенина. Тот уже более благосклонно отнёсся к стихам сибиряка, спросил, что ещё есть почитать. Много лет спустя друг Уткина будет вспоминать, что общался с сестрой Есенина, и та говорила, что до приезда Иосифа Сергей считал Петербург главным местом сосредоточения молодых талантливых поэтов. Но когда познакомился с Уткиным, отдал первенство Москве.

Далее Иосиф приходит на литературные вечера, сам выступает, чем обращает на себя внимание Ивана Рахилло, организовывавшего вечера во ВХУТЕМАСе. Иван спросил: хочет ли Уткин выступить на одной сцене с Маяковским. Тот, конечно же, хотел, да и читал хорошо, чувствовал себя уверенно. Но… подкачала организация.

Владимир Владимирович, на тот момент признанный гений и буквально рок-звезда поэтической эстрады, студенческую аудиторию покорил. Его провожали на перерыв шквалом аплодисментов, потом на сцену вышел Рахилло и объявил: «Дальше для вас выступит Иосиф Уткин!»

Зал смеётся. Библейское суровое имя «Иосиф» и смешная фамилия «Уткин». Студенты начинают скандировать: «Ма-я-ков-ский!» Уткин, бледный, сжав кулаки, стоит за кулисами, но не сбегает. Пришлось звать мэтра, чтобы успокоил зал. Наконец, Уткин смог выйти на сцену…

Читал первую главу «Поэмы о рыжем Мотэле», которая совсем скоро принесёт ему всесоюзную славу. Зал неожиданно для себя пришёл в восторг, сам Маяковский жал Уткину руку и сказал, что «ЛЕФы всегда будут ему рады». Лиля Брик вспоминала, что, вернувшись с того вечера, Владимир Владимирович никак не мог успокоиться, пока всем не рассказал про Мотэле. Потом писали, что эту поэму Маяковский выучил наизусть.

Её же берут в печать – в «Молодую гвардию». Уткина назначают гением, «Красным Байроном», пресса и критика раскланивается перед молодым дарованием. Выходит его «Первая книга стихов», выдержавшая пять изданий! Уткин объединяет в своей лирике тему Гражданской войны и красоты женских волос. Напоминает о необходимости гуманизма и вдохновляет молодёжь на любовь и подвиги. Лёгкий, понятный, песенный стиль, мелодичность, неожиданные образы…

И отсутствие наставничества.

Есенин в декабре 1925-го покончит с собой; с Маяковским у пролетарских поэтов не заладится; Ахматова, Пастернак и многие другие лишний раз не показываются на публике. Многие погибли или покинули страну… Уверенная в благотворном влиянии революции советская власть понадеялась на молодых, двадцатилетних литераторов, выдав им много авансов и убедив в гениальности.

Уткина, стремившегося к росту, но безусловно честолюбивого, это подвело.

На втором курсе он становится заведующим литературной страницы газеты «Комсомольская правда»: теперь он распоряжается, что рекомендовать читать молодёжи во всей стране. Протаскивает в том числе авторов, которые находятся в числе «попутчиков». Получает выход на наркома просвещения Анатолия Луначарского и спрашивает, кого лучше из иностранных авторов рекомендовать для публикации. Джек Алтаузен, уехавший учиться в Москву за год до Уткина в литературный институт Брюсова, становится помощником и секретарём Иосифа на многие годы: будут сменяться кабинеты, в «Комсомольской правде» за соседними столами предстояло работать с самим Маяковским, но дружба, завязавшаяся в Чите много лет назад, не иссякнет, хотя у них с Алтаузеном были разные периоды отношений.

На десятилетие Октября, в 1927 году, Уткина, Жарова и Безыменского отправляют в Европу, как молодых поэтов, возвещать о прекрасной жизни первого в мире советского государства. Если о их вояже в Польшу ничего примечательного найти не удалось, то в Чехословакии развернулась политическая трагикомедия.

Сначала в пражском отеле поэтов, пока те гуляли, без спроса переселили из одного номера в другой. А в последний день так вообще арестовали.

Их привели в участок на встречу с полицей-президентом по фамилии Чёрный, известным преследователем коммунистов и социалистов.

Дадим слово Жарову:

– Позвольте… Чем мы обязаны?

– Вы, господа, обязаны покинуть Прагу.

– Покинем. Но сегодня наш вечер. Хотим воспользоваться тем, что у вас свобода слова для всех. Стихи почитаем…

– Вы уже попользовались нашей свободой. Хватит! Вечер ваш запрещён министром, – резко заявил шеф полиции, лично приступив к допросу.

Он хорошо говорил по-русски. И дал понять, что поэты обвиняются в том, что, беседуя с рабочими, студентами, журналистами, неделикатно отзывались о благах буржуазного парламентаризма и смеялись над фальшивой буржуазной демократией.

– Скажите, вы высказывали сомнения в подлинности наших свобод?

– Скажите, а вы притащили нас сюда, чтобы рассеять наши сомнения? – дерзко ответил Уткин вопросом на вопрос.

Полицей-президент повысил голос, предложил «прекратить остроумие». Затем нагнулся и где-то под столом включил магнитофон. Поэты с удивлением услышали свои голоса.

Отчётливо прозвучала фраза: «Выходит, что демократия у вас не для народа, а для буржуев и помещиков?»

– Кто из вас это сказал? – гневно вопросил полицей-президент.

– Я! – ответил Уткин, хотя эти слова были сказаны не им. Двадцатичетырёхлетний Иосиф, гордый, стройный, вызывающе смотрел в лицо полицейскому социал-бурбону, видимо, раздражая его своей выдержкой.

– Молчать! Вы слишком уж смелы! Вы не у себя дома!

– Нас учили быть смелыми и в гостях…

– Молчать! Тут вам не Россия, а Европа…

– Это мы видим, господин полицей-президент.

Дальше поэтам включили проигрыватель, плёнка качественно записала их разговоры с единомышленниками. Как? Откуда? В сопровождении полицейских их отправили в гостиницу за вещами. Работники, не стесняясь, при них же доставали из люстры устройство прослушки. Взяли чемоданы, дальше вокзал и Австрия. А за ней – Италия!

Страна – потомок Римской империи манила не столько историей и культурой, сколько тем, что в ней жил Максим Горький. У Уткина уже было приглашение от главного писателя СССР в гости. Решили им воспользоваться.

Максим Горький больше всех оценил таланты именно Иосифа, как он сам писал, наличие Жарова и Безыменского подсвечивало поэта из Сибири с лучшей стороны. Дошло до того, что у Уткина случился импровизированный творческий вечер для семьи «старика», как они звали Горького. В какой-то момент даже аплодисментов не было, и Иосиф писал Джеку, что это самая дорогая реакция, когда зрители оглушены строчками.

Горький, в конце концов, сказал: «Вы надолго и по-настоящему. Вы замечательный художник – абсолютно оригинальный, а ваши разговоры насчёт того, что всё сделаете очень мало, – ерунда. Берегите себя. У вас хорошая голова, отсюда большая значимость работы, у вас хорошее прошлое и такое же будущее. А на учителей плюньте. Когда я прочёл „Мотэле”, я подумал: ну, человек, так начавший, или сделает очень много, или ничего. Теперь я вижу, что это настоящее и надолго – что это натура».

Получив благословение, поэты отправились в Париж. И дальше уже домой, в Москву.

Пока были в Милане, Уткин написал Горькому, что десять дней в Сорренто были лучшими за всю поездку. Заканчивается письмо словами: «С мелкобуржуазным приветом, Уткин». Это был ироничный ответ на первую крупную разгромную статью. Началась череда жестокой критики.

За Уткина в прессе вступались Луначарский и Горький, Жаров и Асеев, Маяковский, который вскоре возьмёт Иосифа Павловича в подопечные и начнёт отвешивать за каждую поэтическую ошибку (хоть и был строг, а признавал его талантливость). Но критика, с радостью поставившая Уткина на литературный Парнас, с ещё большей радостью начала его сталкивать оттуда. Иосиф перестал различать, где о его ошибках говорят с дружеским желанием помочь, а где – попросту придираясь, лишь бы уязвить.

Мама говорила ему: «Иосиф, надо лаяться!» Сын отвечал: «Я не буду лаяться. Я – лирик!»

На душевное состояние наложился и тяжёлый, в конце концов расстроившийся брак с Еленой Раковской.

В своей автобиографии Иосиф вписал между двумя абзацами, видимо, забыв упомянуть, о тех отношениях лишь одно предложение: «В 1928 году женился, в 1934 году развёлся».

Уткин в писательские организации не вступал, но ближе всех был с «Перевалом», достаточно демократичным объединением, если сравнивать с той же Российской ассоциацией пролетарских писателей. В «Перевале» состояли друзья и товарищи – Джек Алтаузен, Михаил Светлов, Эдуард Багрицкий, а также, к примеру, Михаил Пришвин.

Руководителю «Перевала», Александру Воронскому, принадлежит фраза, давшая пищу карикатуристам Иосифа: «Не поэт, а драгоценная ваза, идёт и боится себя расплескать». Друзья такое благородство ценили, недруги ругали.

Но название группы происходило от статьи Троцкого «На перевале», и троцкистский уклон сообщества был явственен. Десятилетие Октября ознаменовало в советской политике окончательный разгром Троцкого, ко всем близким ему силам стали относиться с подозрением. РАПП, во главе которого стоял одиозный Авербах, усилило давление, критика становилась огульной.

В тридцатом году покончил с собой Маяковский. Старший товарищ, наставник, «Владимир Необходимыч», как звал его Иосиф, остался главным живым поэтом в жизни Уткина. На похоронах Уткин стоял в почётном карауле у гроба национального гения.

Он несколько лет держался под ударами, пока, наконец, не издал чуждый для своего творческого голоса сборник «Публицистическая лирика» и не подал прошение включить его в РАПП. Но развития ситуация не получала – Сталин занялся созданием Союза писателей СССР, разгрому подверглась уже и сама Ассоциация пролетарских писателей (Авербаха, в конце концов, расстреляли).

Печатать стали меньше, писать Уткин стал в стол, в новых сборниках зачастую издавал более ранние работы. Террор плотно прошёлся по окружению. Поэт Михаил Скуратов, иркутский друг Уткина, давно перебравшийся в Москву, в личной беседе с ним жаловался, что постоянно ждёт «гостей». Иосиф на следующей встрече подарил ему стихи «Веткой хвойною мороза…»:

Всё это давило на лирика, вспоминался путь предшественников. В первую очередь близкого по темам Есенина. В черновиках находим:

В архивах КГБ находим письмо Берии Сталину от 13 сентября 1938 года. Уткина, вместе со Светловым и Голодным обвиняют в троцкизме: выпуск троцкистской газеты в 1927 году, совещание по газете проходили на квартире Уткина; в газете были опубликованы контрреволюционные стихи.