Исцеление
Профессор внимательно слушала его и помечала что-то в своем блокноте. Колин впервые увидел, как Кира пишет что-то пером. Он вообще впервые видел, как в наше время пишут пером, удивился, но ничего не спросил и продолжил:
– Сейчас я получаю стипендию и в свободные вечера подрабатываю официантом в баре. Зарплата небольшая, зато чаевые приличные, если повезет. Часть денег отправляю маме. Она мной гордится. – Колин слегка улыбнулся, говоря о маме.
– А папа? – спросила Кира.
– Папа умер, когда я был в восьмом классе: несчастный случай на стройке.
– Прости, я не знала, – сказала профессор.
– Ничего страшного. Мы с ним никогда не были по-настоящему близки. К тому же, как бы это дико не звучало, произошедшее с ним посчитали несчастным случаем на производстве и маме выплатили приличную страховку. Она положила эти деньги на банковский вклад и теперь не убирает квартиры по вечерам. – Колин шумно выдохнул.
– А почему из всех факультетов ты выбрал психологический? Почему не стал изучать экономику, например?
– О, тут в какой-то степени есть и ваша заслуга, – засмеялся Колин.
– Моя? – удивилась профессор. – А вот теперь прошу поподробнее.
– Да-да! Однажды я случайно услышал, как две женщины в библиотеке обсуждали вашу первую книгу. Их разговор так меня заинтриговал, что я ее прочел. Многое из нее я тогда не понял. Возможно, и сейчас не все пойму, если перечитаю. Но она вдохновляет идти за своей мечтой! И из нее же я понял, что психология помогла вам выбиться в люди, разобраться с собственными проблемами и переживаниями.
– Выбиться в люди… – повторила Кира, и в ее глазах мелькнула понимающая улыбка. – Да, пожалуй, это так и есть. Психология открыла для меня многие двери. Колин, расскажи мне про живопись. Ты пишешь картины сейчас?
– Рисовать я любил с детства. Это был мой способ расслабиться, помимо игры в футбол. Бывало, после того, как наругает отец, я запирался в комнате, доставал лист бумаги и карандаши и что-то рисовал.
– Что ты при этом чувствовал? – спросила профессор.
– Не могу сказать точно… Успокоение приходило… Да, обида как будто растворялась, и я забывал обо всем – на время. Я словно улетал в другой мир.
Профессор сделала пометки и махнула Колину, чтобы продолжал.
– Отец никогда не поддерживал мою страсть к рисованию. Он говорил, что это занятие для изнеженных слабаков, а я должен стать настоящим мужиком. Мама относилась нейтрально: не критиковала, но и особо не поддерживала. Мне кажется, она просто не хотела вникать и не понимала, зачем нужно рисование: у нас в семье никто таким не увлекался. В начальных классах я даже ходил в художественную школу, но только до тех пор, пока занятия там были бесплатными. А когда это хобби потребовало вложений – покупки холстов, кистей, красок, оплаты занятий с преподавателем, – я ходить перестал.
– А что с живописью сейчас? – уточнила Кира.
– Иногда рисую. На занятиях особенно, – засмеялся Колин. – Порой так и тянет взять в руки кисть или карандаш! Я люблю живопись и графику. Рисую не каждый день, но картин уже скопилось достаточно. Времени не хватает, – как бы оправдываясь, сказал Колин.
– Или недостаточно сильная мотивация… – сказала профессор.
– Простите, что? Я не расслышал.
– Я сказала, что, скорее всего, дело не в отсутствии времени – хотя понимаю, что, кроме учебы, ты еще работаешь, – а в недостаточности мотивации и понимания, зачем тебе вообще писать картины. Но твою истинную мотивацию мы нащупаем в результате наших встреч. А теперь скажи мне: законченные картины у тебя есть?
– Да. Часть из них лежит на чердаке у мамы дома, часть – в съемной квартире: год назад я съехал из общежития и снял квартиру, некоторые картины раздарил друзьям.
– Я правильно понимаю, что ты нигде их не выставлял?
– Нет, конечно, – спешно ответил Колин. – Мне сложно назвать их законченными в том смысле, как я это понимаю.
– А ты показывал то, что уже создал, кому-то из художников, чтобы дали тебе обратную связь?
– Только однажды: отец моего друга увлекается живописью, знаком с некоторыми художниками и показал кому-то картину, которую я подарил другу.
– И какой же отзыв ты получил? – с нетерпением задала вопрос профессор.
– Что-то о том, что картина излучает свет и мне стоит продолжать писать, а еще стоит подтянуть технику.
Кира на несколько секунд замолчала, полностью погрузившись в свои мысли. Взгляд ее скользнул по стене, где висела репродукция работы Леонардо Да Винчи, и в ее глазах вспыхнула искра:
– Отлично! Я уже знаю, где пройдет наша следующая встреча. – Кира явно была очень довольна пришедшей ей на ум идеей.
– Где? – спросил Колин.
– В выставочном зале. Но не в классическом понимании этого слова, а на загородной вилле. На следующей неделе один из моих друзей – он художник – проводит закрытую выставку своих работ. Пока только для «своих». Он около года путешествовал и, вдохновленный океаном, написал серию картин «Эмоции». Сам недавно вернулся и хочет представить ее своему близкому окружению, так сказать, в камерной обстановке. Пойдем вместе. Я предварительно напишу ему и попрошу посмотреть парочку твоих работ. Если он согласится, возьмешь их с собой? Хочу, чтобы он высказал свое мнение.
– Профессор, мне как-то неудобно – выставка же только для своих…
– О, не стоит переживать по этому поводу! Для Николя «свои» – это добрая сотня людей, поэтому пристального внимания к себе ты точно не привлечешь. К тому же, у меня пригласительный на две персоны, так что, если ты не трусишь, пойдем вместе. – Профессор улыбнулась.
– Я согласен! Ух, как волнительно! А Николя – это тот самый Николя, чьи картины высоко ценит королевская семья? И вообще тот, о ком я думаю?
– Да-да, именно он.
– Вау! – только и смог вымолвить Колин.
Он сделал глоток чая, пытаясь прийти в себя, а Кира как ни в чем не бывало продолжила:
– Пойдем, я покажу тебе свой рабочий кабинет – он же библиотека: там висят две картины Николя. Посмотришь, какие полотна есть в моей личной коллекции.
– С удовольствием!
Кира показала Колину библиотеку, свой рабочий стол и картины Николя «Закат» и «Шторм».
– Что скажешь о них, Колин? – спросила она, наблюдая, как ее студент завороженно рассматривает эти работы.
– Они невероятные! Такие… живые, что ли. Я словно сижу на берегу реки на закате – настолько реалистично и живо передано настроение.
– Да, согласна с тобой. Это мой критерий отбора живописи: полотно должно дышать. А теперь пойдем пить кофе с кардамоном, и ты задашь мне свой первый вопрос. Ты ведь хотел выведать все мои тайны, тщательно скрываемые от глаз широкой публики?
10
Профессор и Колин рассмеялись и вернулись в гостиную. Кира принесла новые чашки и кофейник с ароматным напитком.
– Любишь такой кофе?
– О, ни разу не пробовал. Вы открываете для меня новые вкусы! До сих пор помню тыквенное пирожное, – засмеялся Колин.
– Надеюсь, вспоминаешь как взрыв блаженства? – засмеялась профессор. Очень рекомендую к кофе взять вон те орехи в золотой глазури. Не бойся, тыквы там нет, – не удержалась от шутки Кира и подала Колину вазу с орехами.
Сделав глоток обжигающего напитка, Колин спросил:
– Как вам вообще удалось… – было видно, что Колин стесняется и очень деликатно подбирает слова, – стать всемирно известным писателем и преподавателем, имея такую историю за плечами?
– Не смущайся, Колин, и называй вещи своими именами: как из заикающейся, неуверенной в себе, ненавидящей себя девочки появился известный психолог, читающий лекции в лучших вузах мира? Парадоксально звучит, да?
Он согласно кивнул.
– Мой путь – это путь преодоления своих страхов, всегда и во всем. Ощущение внутренней ничтожности было моей движущей силой. Я шла вопреки, наперекор, желая доказать всему свету и в первую очередь самой себе, что достойна любви. Я до такой степени ненавидела себя, что искала признания и любви от окружающих. – Кира замолчала, сделала глоток кофе и отрешенно посмотрела в окно. Казалось, она вернулась в далекое прошлое. – Как сейчас помню: мне шестнадцать, я стою в ванной у зеркала и прижигаю каким-то дешевым аптечным раствором подростковые прыщи. Я смотрю на свое отражение в зеркале и сквозь зубы шепчу: «Ненавижу тебя, НЕ-НА-ВИ-ЖУ!» В порыве злости хотелось швырнуть баночку с ненавистным раствором в зеркало, чтобы все разлетелось вдребезги, но я вовремя остановила себя: родители не поймут. И в тот же миг новая идея пришла мне в голову: доказать, что я достойна. Во что бы то ни стало.
Кира тяжело вздохнула и посмотрела на Колина. С трудом скрывая волнение дрожащей рукой он взял чашку чая и сделал глоток теплого напитка.
– Знакомо, да? – кивнула в его сторону Кира.
– Угу, – выдавил он.
Прикрыв глаза, Кира продолжила:
– Я всегда считала, что любить можно только за что-то, поэтому старалась стать лучшей. В те годы слова «любить и принимать себя» я приравнивала к эгоизму, и они были для меня пустым звуком. Я умела быть гордой и неприступной, настойчивой и целеустремленной, упрямой и даже упертой, несгибаемой, но совсем не умела любить себя. – Кира ухмыльнулась. – И если в школе по общепринятым меркам я была гадким утенком, то в университете расцвела – и не только внешне, – продолжила Кира, – мой голос зазвучал ярко и красиво. С таким же рвением, с каким не хотела отвечать на уроках литературы в школе, здесь я всегда была первой, кто высказывал свое мнение на английском языке на всех занятиях.
Увидев недоуменный взгляд Колина, Кира спросила:
– Я упоминала, что по первому образованию я преподаватель английского языка?
Колин отрицательно покачал головой, развел руки в стороны и сказал:
– Как такое бывает?
Он не мог подобрать слов, чтобы выразить удивление: как вот так по щелчку проходит заикание и появляется совсем другая личность.
– Спокойно, Колин, сейчас все поясню – улыбнулась Кира. Иностранный язык стал для меня своеобразной защитой – тем щитом, которым я заслонялась от мира. Я примеряла на себя другой образ – словно надевала карнавальную маску или вторую кожу и становилась другим человеком. Мой голос звучал уверенно и громко, плечи расправлялись. Я могла позволить себе быть дерзкой и остроумной, заметной – той, кем боялась быть на русском. И так стала одной из лучших в группе. – Кира посмотрела на Колина: – В какой-то степени мне удалось доказать всем, что я достойна: я получила диплом с отличием и предложение преподавать в университете, но отказалась, потому что не видела себя в роли преподавателя ни в школе, ни в университете. Пути Господни неисповедимы, да? – смеясь проговорила профессор. – На тот момент я четко знала, кем НЕ хочу быть: учителем. Но совсем не знала, кем хочу стать, когда вырасту, – мягко улыбнулась профессор. – В детстве все кажется таким простым… Но не будем об этом.
– Зачем же вы получали педагогическое образование, если изначально не планировали быть учителем?
– Отличный вопрос, Колин! – засмеялась профессор. – Имей я тогда ответ, возможно, все сложилось бы иначе. В выпускном классе царила всеобщая эйфория от предстоящего выбора, а я лишь чувствовала тяжесть на плечах. Все вокруг говорили о будущих профессиях, но я не могла ответить на простой вопрос: «А ты куда?» Не было сомнений только в одном: я хотела получить высшее образование. Идти работать сразу после школы казалось мне провалом. В итоге я пошла путем наименьшего сопротивления: выбрала пединститут. Рассудила, что поступить туда проще. Я прекрасно понимала, что педагог из меня выйдет никудышный: куда мне учить других, если я сама боюсь произнести хоть слово? Но это был мой единственный, как мне тогда казалось, шанс избежать позора и не остаться ни с чем. Я больше не могла давать им повод для насмешек. – Тень прошлой боли мелькнула на лице Киры, но тут же исчезла за ее улыбкой: – Это сейчас я понимаю, что никому нет дела до других – по большому счету: люди эгоистичны и зациклены на себе. Но из той клоаки неуверенности в себе мир казался мне враждебным и недружелюбным, как будто только и ждал, когда я оступлюсь. Я не хотела давать ему ни единого шанса насмехаться надо мной… Поэтому решила стать учителем английского языка, который всегда хорошо давался мне в школе. Это был первый серьезный выбор, который я сделала в своей жизни. И первая серьезная проверка моей настойчивости, потому что решить, кем стать, – полдела, а сдать экзамены и получить высокий балл, которого будет достаточно для бесплатного обучения, – это челлендж. Денег было ровно на одно часовое занятие с репетитором в неделю, все остальное – самостоятельная зубрежка. Я засыпала и просыпалась с учебниками в руках. Я выходила на улицу раз в неделю, чтобы дойти до репетитора. Это была не учеба, а одержимость. Я сдала экзамен на высший балл не потому, что была гением, а потому, что другого выхода у меня не было. Провал был бы равен смерти. Я и так была никому не интересной заикой, но еще и завалить вступительные экзамены? Ну уж нет! В тот момент стыд и был моей мотивирующей силой. Как сейчас принято говорить в психологии, из состояния «минуса» – полной внутренней ничтожности и никчемности – я хотела доказать всем, что чего-то стою и ничуть не хуже других.
– И у вас это получилось, – вымолвил Колин.
– Да, – улыбнулась Кира. Она налила себе еще кофе и сделала глоток.
– Получается, что английский язык как бы исцелил вас и вы перестали заикаться? – спросил Колин.
– Не совсем так: мне было легко говорить на английском, но все так же сложно на русском, поэтому я оставалась немногословной. – Кира засмеялась, а потом продолжила уже серьезно: – Постоянного заикания у меня не было. В школе, где все было построено на оценках и сравнении, только моя неуверенность заставляла меня заикаться. А дома, в относительной безопасности, этого почти не происходило.
– Так интересно! Я еще про такие случаи не слышал.
– Да, Колин. Внешнее – всегда отражение внутреннего. Посмотри на неуверенных в себе красавиц и уверенных в себе дурнушек: разница во внутреннем состоянии. А чтобы окончательно справиться с заиканием, мне потребовалось погрузиться в психологию. Именно там я нашла инструменты.
– А что конкретно вы делали? Аффирмации, медитации, какие-то техники? Что? И сколько лет ушло на процесс исцеления?
– Конкретно я много лет назад благодаря своему духовному учителю познакомилась с новой на тот момент быстрой психологической техникой. За столько лет она претерпела множество изменений, но суть осталась прежней: за каждым нашим страхом и переживанием стоит ключевая уязвимость – будь то боль, чувство ничтожности и дальше по списку. Но сейчас не об этом. Наше тело помнит и хранит в себе все. Еще Зигмунд Фрейд сказал, что все идет из детства, но если тебе не чужды эзотерические знания и постулаты, то не только травмы детства помнит наше тело. И суть в том, чтобы почувствовать, какая ключевая уязвимость стоит за травмой, и исцелить ее. Я непременно проведу с тобой такую психологическую сессию, и ты все почувствуешь на себе, – сказала Кира, уловив непонимание в глазах Колина. – Вот благодаря таким сессиям и совершаемым действиям после них, я исцелилась от заикания и вообще, как ты говорил, выбилась в люди.
Профессор и Колин посмеялись, и она продолжила:
– Действия – это ключевое. Какое-то время назад было модно рисовать карты желаний. Я не против этого инструмента – только с одним важным «но»: нужно не только почувствовать, чего ты хочешь, и создать свою карту; самое важное – начать действовать. Карта – это своего рода стратегия, цели или мечты, к которым ты хочешь прийти, а тактика заключается в том, какое запускающее действие ты сделаешь прямо сейчас для реализации всего, что задумал. – Кира видела, что Колин внимает каждому ее слову, и продолжила: – Ты не хуже меня знаешь, что сейчас существует огромное количество психологических техник для помощи себе и другим. Есть приверженцы традиционной классической психологии с долгими беседами, есть сторонники быстрых трансформационных техник. Я за быстрые изменения – мне лень долго ждать.
Колин согласно кивнул и спросил:
– На одной из лекций вы сказали очень интересную вещь. Я записал себе ее и заучил. Не могли бы вы ее раскрыть подробнее?
Кира посмотрела на него и улыбнулась:
– Ты меня балуешь моими цитатами. Рассказывай!
– Вы сказали: «Чтобы взмыть ввысь, нужно отбросить все то, что тянет вниз, все отжившее и ненужное из старого мира. Красивое парение в новой галактике, в твоей новой вселенной начинается там, где ты поднимаешься над своими страхами, доверяешь потоку и течению, которое тебя несет».
– А, ну да, так и есть. Можно сколько угодно цепляться за стабильность и то, что кажется правильным, но если душа просит иного, то кто мы такие, чтобы сопротивляться? Твои страхи могут стать точкой роста, а могут – балластом, который тянет вниз и не дает взмыть ввысь.
– Прошу, приведите пример! – попросил Колин. – Я не могу понять…
– Конечно! Подумай, сколько людей не могут решиться уйти с нелюбимой работы из-за страха, что в другом месте будет еще хуже, из-за привычки находиться в зоне комфорта, которая фактически некомфортна. Подробнее об этом мы поговорим позже. – Кира сделала глоток воды и продолжила: – Посмотри на меня сейчас: я оставляю преподавательскую карьеру, возможно, навсегда, а ведь мне все это чертовски нравится! Но в моем случае сейчас уже нет страха – есть доверие несущему меня вперед потоку. Я чувствую, что преподавание на данном этапе – тот балласт, который удерживает меня. И что я делаю? Ухожу, хотя люблю свою работу. Я понимаю, что сейчас нужна пауза, потому что моя душа выбрала иной путь, она хочет показать мне что-то еще, привести к чему-то новому. Это не значит, что я обрубаю все связи, все контакты, бросаю семью, друзей и кидаюсь в омут с головой – в новый опыт. Это значит, что я почувствовала: нужна пауза в работе, я отдаю ей слишком много времени, и она стала для меня зоной комфорта.
– А вы ведь не всегда преподавали… – задумчиво протянул Колин, казалось, он впитывает информацию и раскладывает ее по полочкам внутри себя. – То есть когда-то чтобы стать преподавателем вы тоже от чего-то отказались, верно?
– Абсолютно! Лет десять назад пойти в преподавание было для меня челленджем: у меня был налажен быт, работа, много личных и групповых клиентов – меня все устраивало, но что-то внутри подсказывало, что пора двигаться вперед. Душа подталкивала меня к получению нового опыта, я была к нему уже готова. Как птица срывается с насиженного места, так и я лечу сейчас дальше, вперед, не зная, есть ли у меня шанс вернуться обратно и захочу ли.
– А что, если вдруг слышишь, как вы говорите, зов души, но не идешь за ним? Страшно или просто не хочется. А может, потому что нравится все, как есть сейчас. Я много читал про зону комфорта – из нее сложно выйти.
– Разные бывают ситуации и исходы… Кому-то зов души настойчиво приходит не один раз и так и сяк намекает, даже прямо показывает, куда идти, – так, что человек все-таки решается и круто меняет свою жизнь. У кого-то начинают сыпаться дела, рушиться бизнес, возникают проблемы с жильем и так далее. Кого-то сильно бьет по здоровью: меня, например, – улыбнулась профессор. – Я та еще упрямица! Моя первая книга была написана, когда я лежала с прострелом в спине: я долго отнекивалась от нее, подступалась к написанию время от времени, потом бросала, заполняя свой день более важными, как мне казалось в тот момент, делами. И так происходило до тех пор, пока меня буквально не уложили, тем самым указав: хватит уже бегать – лежи и пиши. Так родился сюжет моей первой книги. – Кира усмехнулась, вспомнив тот опыт. – Есть те, кто не слышит зов своей души, живут шаблонно. Это тоже их опыт и такой уровень развития души в данный момент. Но если ты слышишь зов, значит, уровень развития твоей души уже достаточный – поэтому реализуй его. – Профессор посмотрела Колину в глаза: – Ты хочешь стать художником. Что для этого ты делаешь?
– Наверное, ничего решительного… Пишу время от времени. Иногда мне кажется, что эта моя мечта граничит со слабоумием. Ну какой из меня художник? Два года детской художественной школы?
– Слабоумие и отвага всегда ходят рука об руку. – Колин удивленно приподнял брови, а Кира продолжила: – Подумай только, сколько нужно отваги, решимости – или все же это слабоумие – чтобы уйти со стабильной высокооплачиваемой работы в никуда? Или чтобы уйти с детьми от нелюбимого мужчины без шанса быть принятой обратно? – Кира озвучивала все новые и новые примеры, видя, как Колин буквально ловит инсайты: – Чтобы опять начать свой путь с нуля, хотя бесконечно любишь то, чем занимаешься? Но ты чувствуешь зов своей души, никем не понятный отклик… Чтобы начинать свой путь без поддержки близких, а лишь с опорой на самого себя, никогда не зная заранее, к чему все это приведет? Чтобы снова и снова, вопреки глубоко сидящему внутри чувству тотальной ничтожности, покорять новые вершины, становиться все более проявленным и значимым в нашем мире? – Кира выдохнула: – Это не слабоумие, Колин. Только если самую малость… Это зов твоей души и твоя смелость признаться себе в этом, услышать его и не отбросить в сторону как незначимый и пустой звук. Смелость признаться себе в чем-то дорогого стоит.
Колин задумался и спросил у профессора:
– Как вы решились написать свою первую книгу? Я знаю, что вы написали ее в сорок лет. Вы захотели передать свои знания и опыт?
– В том числе. Это был долгий путь сопротивления, сомнений, страхов и отказа верить в то, что мне нужно. Я сравнивала себя с великими писателями, чувствовала свою ничтожность и незначительность на их фоне и, конечно, считала себя «тварью дрожащей», не имеющей права писать.
– Как знакомо… – прошептал Колин. – И как вы побороли это состояние собственной ничтожности?
– Я работала с психологом, а еще исследовала все подряд, пытаясь найти опору вовне, пока не поняла, что главный ответ внутри. – Кира усмехнулась: – Порой я просто шла напролом. «Пять минут позора, и все закончится», – так мы успокаивали себя в студенчестве, когда до дрожи в коленях боялись защиты диплома. Я вспоминала эту фразу и делала то, что должно, – то, что уже не могла не делать, потому что это шло из меня. – Кира замолчала; ее взгляд уперся в окно, но она видела не сад, а что-то внутри себя. – В один миг меня словно током прошибло. Я осознала ключевую мысль, которая расставила все по своим местам: «Если воспоминания облачить в слова, они станут бессмертными. А если писать в стол, то они канут в Лету вместе с тобой. И все, через что ты прошла, не будет иметь никакого смысла». Я почувствовала, как легкий холодок пробежал по спине и поняла, что пишу не для себя: моя книга – маяк, мой вклад в исцеление мира. И я точно знаю, что кому-то очень важно прочесть эти слова и пройти свой путь, понимая, что все не безнадежно, что нет гадких утят и прекрасных лебедей, а есть только те, кем мы себя считаем; что можно достичь всего, чего хочешь, и сделать это в ладу с собой, в гармонии с окружающим миром; можно служить миру и людям из изобилия – той любви, которая есть в каждом из нас. И пусть я пишу не как великие писатели всех времен и народов, а как умею, мои слова найдут отклик в душах тех, кому важно их услышать, и я передам те смыслы, которые через меня идут… Один из смыслов жизни для меня в том, чтобы зажечь внутренний огонь в другом человеке, – быть для кого-то путеводной звездой. Если хоть один человек после соприкосновения со мной и моим творчеством задумается о вечном, переосмыслит свою жизнь, найдет свою цель и свой путь, значит, я все делаю не зря. И так я стала писать.
Колин с восхищением смотрел на профессора:
– Вот так вы нашли свою миссию вдохновлять других людей!
– Да, и еще исцелять словом, потому что слово – до сих пор недооцененный ресурс: не все понимают его настоящую силу и влияние.
– Как это все интересно! – воскликнул Колин. – Профессор, а как мне найти свою миссию? Чем я могу быть полезен миру?
– Это отличный вопрос, на который – уверяю тебя – ты найдешь ответ сам. Но не торопи события, дай себе почувствовать сердцем, – сказала профессор.
Они закончили беседу, Кира попросила водителя отвезти Колина домой.
11
Колин попросил водителя остановиться у парка, чтобы прогуляться и еще раз обдумать все, о чем они говорили.
Колин вспоминал, как несколько лет назад прочитал ее первую книгу и был настолько впечатлен, что решил не просто стать психологом, но и во что бы то ни стало познакомиться с Кирой или хотя бы вживую увидеть эту женщину. И вот сейчас она мало того что преподает ему психологию, так еще и лично работает с ним!
Колин шел, не замечая ни яркости осенних деревьев, ни вычурных силуэтов зданий – все его мысли были поглощены Кирой: ее цитатами, интонациями, ее голосом и жестами. И вдруг он почувствовал, что его нестерпимо тянет рисовать, как будто кисть сама просится в руки.