Исцеление

9

Каждый раз перед встречей с новым клиентом, которого брала в терапию, Кира нервничала – чувствовала приятный мандраж и предвкушение от совместной работы. Ни она, ни клиент никогда заранее не знали, к чему конкретно приведет терапия. Улучшения, трансформация личности – да, но что именно и как это проявится в реальной жизни оставалось загадкой.

Уже много лет Кира не брала новых клиентов в терапию – не потому, что не любила такое сотворчество, а потому, что выбрала масштаб: ее личность требовала большего. Вот почему Кира отказалась от личного ведения клиентов и посвятила все свое время написанию книг, созданию курсов и обучающих программ. Для Колина она сделала исключение и, как и двадцать лет назад, была в приятном предвкушении.

– А вот и мой загородный дом, – сказала профессор, встречая Колина у порога. – Предлагаю в первую очередь удовлетворить простое человеческое любопытство и осмотреть дом, а потом перейти к беседе. Согласен?

Колин кивнул и с огромным интересом рассматривал убранство: все в доме было продумано до мелочей, максимально удобно для жизни и в то же время шикарно. Дом дышал атмосферой уюта и творчества: лаконичный дизайн мебели удивительным образом сочетался с вычурными элементами декора, которые подчеркивали творческую натуру хозяйки.

Взгляд Колина скользнул по каминной полке и задержался на массивном кожаном кресле с глубокой вмятиной посередине. Казалось, хозяин кресла встал только что, поэтому вмятина и не успела выровняться. На журнальном столике по правую руку в толстостенной пепельнице лежала недокуренная сигара – такие Колин видел только в фильмах о мафии. Сама эта мысль вызвала у него легкую улыбку: Михаила – мужа Киры – все в университете знали как деликатного и образованного человека, далекого от подобных дел. Рядом с пепельницей были небрежно брошены огромные дизайнерские спички с золотыми головками и гравировкой на соломке, а еще немного поодаль – курительная трубка. На стеклянной полке над камином в серебряной подставке лежала пара золотых запонок и часы Rolex.

Воздух в комнате был чуть гуще, и пахло здесь не только свежими цветами и чаем, но и едва уловимыми нотками табака и дорогого парфюма от Dior.

– Вау! Профессор, признаюсь: я в восторге! – Колин с восхищением посмотрел на Киру. – Здесь чувствуется ваш утонченный вкус, элегантность и роскошь.

– Благодарю, Колин! Все это я выбирала совместно с дизайнером и моим мужем Михаилом. И осталась довольна результатом. – Профессор почувствовала легкий укол где-то в груди, когда произнесла имя мужа, но отогнала эти мысли прочь и продолжила: – Присаживайся в кресло. На столике чай и фрукты – все в твоем полном распоряжении. Колин, что ты чувствовал, когда ехал сегодня ко мне? – спросила она «в лоб».

Колин сел в удобное мягкое кресло и некоторое время сосредоточенно думал.

– Не ожидал этого вопроса… Но, признаться честно, было много смешанных чувств: одновременно интерес и воодушевление, ожидание – «Сейчас начнется что-то удивительное». Знаете, как бывает: просыпаешься гораздо раньше будильника, ходишь из угла в угол уже собранный в надежде скоротать время, которое, как назло, тянется вечно, и прокручиваешь в мыслях, что сказать, как себя вести – места себе не находишь. И, с другой стороны, я чуть не опоздал. Это удивительно, но сначала я не мог найти ключи от дома – перерыл всю прихожую, хотя знал, что они лежат в плетеном кашпо, и при этом будто их не видел. Потом простоял минут двадцать на остановке, хотя знаю расписание наизусть. Как назло, все проезжающие мимо автобусы были не мои. В общем, уже закралась мысль «А может, это знак?». – Колин сглотнул ком в горле.

– А что ты при этом чувствовал? Когда происходили эти события с задержками?

– Раздражение на самого себя. Я психовал, а в какой-то момент… – запнулся Колин.

– Да?

– В какой-то момент подумал: «Может, зря я всю эту работу затеял?» Нет, вы не подумайте, что я сожалею о своей просьбе! Я счастлив – действительно счастлив, – что вы согласились работать со мной. И вообще считаю это огромной честью. Но эта мысль преследовала меня до самого вашего дома. А еще то, что я злоупотребляю вашей добротой, что ли… – Колин потупил глаза и смотрел в пол, не смея взглянуть на профессора.

– Ну так это же прекрасно! – сказала она с легкой улыбкой. – Во-первых, Колин, я благодарю тебя за откровенность. Не думала, что ты сегодня в этом признаешься – признаешься в своем сопротивлении. Сопротивление перед началом чего-то нового есть всегда. Оно особенно сильно, когда намереваешься сделать что-то важное и поворотное в своей жизни. Я вообще думала, что ты сегодня не придешь.

Колин удивленно посмотрел на профессора.

– Не стоит так удивляться! – усмехнулась она. – Многие из тех, с кем я работала лично, сталкивались с серьезным сопротивлением перед нашими встречами: кто-то мог внезапно простудиться, кто-то устать так, что не находил в себе сил добраться, кто-то напрочь забывал о встрече. Пик сопротивления у тебя будет позже. Но я рада, что ты его уже отследил и набрался храбрости сказать мне все честно – как есть. Помни, что сопротивление будет с тобой всегда: оно как маячок того, что ты движешься в верном направлении. Равно как и твои страхи. Помнишь, что я говорила о страхах на лекции?

– Да, профессор! Я запомнил дословно: «Твои страхи – твои точки роста. Снова и снова преодолевая себя, ты достигаешь новых вершин и все большей соединенности со своим потенциалом. Посмотри, как красиво твое внутреннее солнце! Не дай своим страхам стать стражниками твоего потенциала», – процитировал Колин.

– Браво! – засмеялась профессор. – И запомни еще одну очень важную вещь: ты можешь все; нет преград, кроме внутренних, нет страхов, кроме иллюзорных. Ты больше, чем твои страхи. А теперь давай выпьем чаю, и ты расскажешь мне все, что посчитаешь нужным сказать о себе. Я хочу познакомиться с тобой поближе, лучше узнать тебя и почувствовать, чем могу действительно тебе помочь.

Колин сделал глоток ароматного цветочного чая и начал свой рассказ:

– Я вырос в небогатой среднестатистической семье. Мама много работала, а папа много пил… – На мгновение Колин задумался, а потом спешно продолжил, как бы оправдываясь за сказанные слова: – Папа старался работать, конечно, но его отовсюду выгоняли за пьянки. Днем мама работала на заводе, а по вечерам подрабатывала, убираясь в квартирах. Я был старшим из пятерых детей: у меня три сестры и младший брат. – Колин вздохнул и продолжил: – Еда из банок – всегда готовые супы и бобы: до сих пор не могу есть лобио и обхожу полки с консервами в магазине. – Он горько усмехнулся. – Запах дешевых консервированных бобов буквально въелся в засаленные стены нашей кухни. Помню, как перед школой принюхивался к своей поношенной одежде, которая доставалась мне от соседа по лестничной клетке, и боялся, что и она пропахла этими бобами, потому что одежду, кроме как на веревках в кухне, больше сушить было негде.

Кира шумно вздохнула, вспоминая их с Мишей первую съемную квартиру на первом этаже без балкона: как им приходилось сушить многочисленные пеленки-распашонки и чепчики старшего сына на длинных веревках, протянутых с кухни до самого зала. И несмотря на то, что это было время сплошных финансовых ограничений и ущемления себя во всем, чтобы все лучшее отдать ребенку – оно же было и самым счастливым.

Колин замолчал, услышав вздох Киры, а она быстро собралась и вернулась вниманием к Колину, кивнув ему продолжать. Сегодня его время, а не для слезливых воспоминаний их с Мишей прошлого.

– Лучшим подарком на день рождения была пара новых ботинок, которые всегда покупались чуть-чуть на вырост, чтобы могли прослужить как минимум пару сезонов и передаться по наследству младшему брату. Помню, как не мог надышаться на эти туфли в первые дни: аккуратно брал их в руки, натирал до блеска тряпочкой и представлял, как однажды надену красивый костюм, новые ботинки и пойду в самый лучший ресторан в городе… – Колин замолчал, сглатывая ком горьких воспоминаний. – Отец всегда говорил мне, что я кормилец, раз уж меня угораздило родится старшим. Поэтому подрабатывать я начал в двенадцать лет: разносчик газет, доставщик пиццы. – Колин усмехнулся. – Удивительно, но я любил это время: отец думал, что подработка – наказание для меня, а я обожал мчаться на велосипеде с коробкой пиццы на багажнике или охапкой газет: разгоняешься во всю мощь до боли в икрах, а потом резко тормозишь… – В уголках глаз Колина блеснули озорные искры. – Бывало, падал, конечно. Но самым приятным во всем этом были чаевые! Ух, как я любил в конце дня посчитать, сколько успел заработать! – Колин вмиг стал серьезным: – Иногда помогал маме с клинингом, когда она плохо себя чувствовала или сильно уставала. Не было у нее помощника кроме меня, понимаете? – Он посмотрел на Киру, которая кивнула в знак согласия.

Она немного подалась вперед и положила свою руку на подлокотник кресла Колина – не дотрагивалась до него, но словно создавала опору.

Колин с облегчением вздохнул и продолжил:

– Учебы в начальной школе я не помню, но в старших классах учился хорошо, потому что решил во что бы то ни стало поступить в университет.

– О, расскажи подробнее, как ты к этому решению пришел! – попросила профессор.

Колин кивнул.

– В седьмом классе меня взяли на соревнования по футболу: у нас тогда из трех школ собрали сборную команду, и мы все поехали на матч на общем автобусе. Там я познакомился с Трэвисом – мальчиком из богатой семьи, одни кроссовки которого стоили в три раза больше всей моей одежды и школьной сумки в придачу. Так вот, он рассказал мне про свои дальнейшие планы на жизнь – учебу в Стэнфорде. Как сейчас помню его серьезный вид и рассуждения на эту тему, – усмехнулся Колин. – А еще как я исходил слюной, видя, как он ест свой бутерброд с хамоном и сыром с плесенью, который родители положили ему на перекус. Тогда я впервые попробовал такой сыр – он угостил, видя, как я не свожу с сэндвича глаз, но мне не понравилось; я и сейчас его не люблю. – Колин словно вернулся в тот день. – А, так я отвлекся! Так вот Трэвис уже тогда думал о будущей карьере юриста, престижной работе и жене-модели. Родители пообещали ему это с условием, что он хорошо закончит школу. Так у него появилась мечта. Это теперь я понимаю, что это была мечта его родителей, а не самого Трэвиса – хотя про жену-модель он мог и сам придумать, – усмехнулся Колин. – Помню, как был поражен: в голове мелькали картинки: дорогие костюмы, новые туфли, вкусная еда, деньги… А на вопрос Трэвиса, каковы мои планы относительно будущего, я стыдливо молчал. Мне попросту нечего было сказать: я понял, что планов у меня нет. Трэвис рассказал мне, как устроена процедура поступления в университет. Тщательно пережевывая свой бутерброд и запивая колой, он сказал: «Мой папа говорит: хочешь добиться успеха и много зарабатывать – учись в Стэнфорде!» В тот момент я вспомнил своих родителей и нашу вечную нехватку денег: как мама считала каждую копейку и раскладывала деньги по кучкам: на оплату квартиры, на сигареты отцу, на еду и на прочие расходы типа одежды и обуви, но на это «прочее», как правило, денег не оставалось, потому что отец находил все тайники мамы и пропивал то, что там было… – Колин тяжело вздохнул и сделал глоток чая. – А еще я вспомнил постоянную усталость мамы и ее жилистые руки, которые подрагивали по вечерам после тяжелого рабочего дня. Мои родители не были образованными, как у Трэвиса, и попросту выживали, как могли. Тогда я сказал себе, что непременно буду учиться в университете. В этом я видел свой выход из бедности…

Колин поднял голову и посмотрел на Киру. Она излучала принятие – было в ее взгляде что-то, что буквально обволакивало теплом и обнимало. Воодушевленный, Колин продолжил:

– Когда я вернулся домой, то рассказал маме о своем плане: отучусь в университете, заработаю много денег и куплю для нас новый дом и просторную машину, в которую мы все поместимся за раз. Мама сначала засмеялась – таким сухим, обрывистым смехом, а потом вмиг обмякла, закрыла лицо руками и затряслась от плача. Я с трудом разбирал слова, но главное знал и сам: денег на учебу у нас нет. Тогда я впервые настолько отчетливо увидел ее руки: не просто жилистые, а совсем старенькие – с распухшими суставами, а ведь ей и сорока не было… Ух, – Колин выдохнул и сделал глоток чая, – не думал, что воспоминания будут такими тяжелыми.

Он встал, подошел к окну и какое-то время молча смотрел на осенний сад, потом вернулся в свое кресло и продолжил:

– Мне было жаль маму. Мне кажется, в тот самый момент я вырос и решил: во что бы то ни стало вытащу ее из безрадостной, полной тяжелого, беспросветного труда жизни. У учителя истории в школе я спросил, как еще можно поступить в университет, кроме того, чтобы заплатить деньги. Он серьезно на меня посмотрел и ответил: «Выиграть грант на обучение». С тех пор началась моя настоящая учеба. О, как много всего я изучал! – усмехнулся Колин. – Помимо основных уроков, пропадал в библиотеке каждую свободную минуту и всегда читал перед сном не любимые мной романы Стивена Кинга, а учебники. Я участвовал во всех олимпиадах от школы, ходил на все бесплатные дополнительные задания… И в конечном итоге я здесь – студент психологического факультета Кембриджского университета. – Колин произнес это несколько иронично и в то же время грустно.