– 15 февраля. Сретение.
Отпавшую пуповину определили на семилетнее хранение между образами, а плаценту зарыли под деревом. Повитуха обмывала девочку в специальной воде с использованием соли, куриного яйца и серебряной монеты и приговаривала:
– Мыла бабушка не для хитрости, не для мудрости. Мыла ради доброго здоровьица.
Далее вышла во двор, плеснула воду на угол дома, где находились иконы, и загадала новорожденной хороший рост. Окликнула Ивана, воркующего над свертком.
– Как назовешь дочь?
– Устинья.
Бабка про себя сказала: «Добро пожаловать, справедливая». Затем позвала есть кашу:
– Соли и перца не пожалела.
Иван послушно взял ложку, зачерпнул и закашлялся. Акушерка сказала отработанную за многие роды фразу:
– Солоно и горько рожать.
И мужчина еще быстрее заработал ложкой, не сводя глаз с Марты. Та крепко спала, и неясно было, что белее – простыни или ее лицо. В печи гарцевал огонь. Повитуха отметила:
– Ишь, старается, значит, девочка будет жить. А вот она, – кивнула на роженицу, – даже не знаю.
К вечеру забрали детей, и те не отходили от люльки. Когда малышка утомилась от их шумного внимания, Иван привычно усадил мальчишек за стол и рассказал о Сретении. Обессиленная Марта тяготилась новыми, слишком тяжелыми сережками, пригвоздившими ее голову к подушке. Сквозь дрему слушала историю Марии, на сороковой день принесшей Иисуса в храм, чтобы отдать благодарственную жертву Богу за первенца. У нее не оказалось годовалого ягненка, она скромно стояла с голубкой. К ней вышел древний старец Симеон, проживший ни много ни мало, а целых триста шестьдесят лет. Он был одним из семидесяти двух переводчиков Библии с еврейского на греческий, и ему достался абзац, в котором дева, то есть девственница, должна была родить сына. Симеон усомнился в правильности написанного и решил исправить слово «дева» на «женщину». В этот момент явился ангел и строго-настрого запретил самовольничать, пообещав продлить жизнь до тех пор, покуда воочию не убедится в написанном. Спустя много лет именно 15 февраля пророчество сбылось. Еле волочащий ноги Симеон взял на руки младенца, восславил его самыми велеречивыми словами и отправился на покой, а церковь за признание в ребенке Бога причислила его к лику святых.
Устинью крестили на девятый день, и крещенский чепчик не снимали почти две недели. Марта пыталась восстать против обряда, объясняя, что все дети так или иначе попадут в рай, но Иван был тверд в своем решении. Нанял дочери кормилицу, и Устюша пила молоко толстой грудастой бабы. Та ходила даже в морозы босиком, и ее пятки трещали по швам. Ела за троих и брала плату хлебом, мочеными яблоками и свежим салом.
Марта после родов так и не оправилась и, когда Устюше исполнилось два месяца, тихо умерла. Последними ее словами были: «прости» и «хочу домой». Иван плакал и шептал привычное: «Бог простит».
Ее похоронили рядом с Отто, положив в гроб неношеные прюнелевые башмачки, крепдешиновое платье с рукавами-буфами, веер, ноты, ожерелье из янтаря и мужнины часы. Иван стоял у свежего холма и медленно уменьшался в росте. Мальчишки остались дома за старших и неустанно качали люльку, совали в рот соску из мякиша, обучали уму-разуму, в частности, арифметике и едва усвоенному немецкому языку. В год Устя сказала свое первое слово «мата». Братья ринулись наперебой набрасывать варианты: мята, тата, мама, хата. И только Иван твердо верил, девочка произнесла имя своей матери – Марта.
Он больше не женился, так и не справившись с тоской. Как ни открывал в печи заслонку, ни выметал мусор и ни произносил: «Сор – в печь, а тоска – с плеч», ничего не помогало. Его сердце с оборванными краями безостановочно ныло и пачкало рубаху. В память о «жене» каждый год в день смерти высаживал саженец сливы. Закладывал в яму для посадки полбуханки ржаного хлеба, опускался на колени и шептал:
– Да простятся нам прегрешения наши…
Глава 2
Анна
Кого боги хотят покарать, того они делают педагогом.
Луций Анней Сенека
Сто лет спустя. 2000 год
В классе сопели двадцать пять носов и царапали бумагу двадцать пять ручек. Анна Ивановна, которую за глаза с нежностью называли Ана Вана, стояла у доски и диктовала диктант, четко выговаривая каждое слово:
– В ноябре похолодало. Выпал снег. Деревья надели белые шубы и уснули.
Мишка зачеркнул лишнюю букву. Занервничал, исполосовал ее пучком дополнительных линий, и получилась метла. Староста Дина шикнула на соседа справа. Девочка с врожденной мнительностью, всякий раз возвращаясь после прививки из медкабинета, объявляла:
– Я сейчас упаду в обморок, – и тут же теряла сознание.
Цыганочка Марина заерзала на стуле и пискнула:
– А в слове «деревья» есть мягкий знак?
Учительница незаметно кивнула.
Анна ориентировалась по среднему ученику. Не подсказывала, хотя очень хотелось сделать паузу длиннее на месте запятой и слово «похолодало» произнести через четыре выпуклые «о», как это сделали бы жители Костромы. Отмечала про себя орфограммы, распределенные равномерно по всему тексту, так как ошибаются ученики, как правило, в самом начале и в конце. Любовалась склоненными над тетрадями коротко стриженными затылками и газовыми бантами. Поглядывала в окно на тюфяк из слоистых облаков, задевающий звукоряд шишек, угловой фонарь и смотровую вышку географической площадки. Из него сыпалась труха в виде заостренной мороси и жалила бездомных воробьев. Анна поймала себя на мысли, что с удовольствием напоила бы попрошаек столовским переслащенным какао, обрядила бы в шушуны, а потом полетела бы с громогласной стаей на вокзал, чтобы встретить разгоряченный берлинский поезд. Ведь сегодня вечером возвращался Константин.
– Дни стали короче и холоднее. Опустели поля. Рябина, будто в огнях, привлекает птиц. Им сейчас нелегко.
Класс дружно вздохнул. Часы приближали полдень. Кто-то одними губами переспросил: «Нелегко – раздельно или слитно?»
Учительница прочитала текст еще раз, попросила дежурных собрать тетради и дала домашнее задание написать три причины, «почему я люблю осень», предвидя повторяющееся из года в год: «Потому что грибы, костры и каникулы». Заполнила классный журнал, рассеянно выщелкивая ручкой простенькую мелодию, дождалась, когда класс опустеет, и взглянула на фото. На нем они с Костиком стояли в обнимку в облаке цветущих слив. В этот момент в классной комнате потемнело, небо в последний раз набычилось и разродилось первым хлопковым снегом. Сухим, ноздреватым, местами напоминающим попкорн.
С самого детства Аня хотела быть полезной людям. Подобную мысль в ее юной головке заложили некий американский эссеист, утверждавший, что главное – не личное счастье, а служение другим, и отец, живущий под девизом: «Убей бобра – спаси дерево». Некоторое время девочка прикидывала, что она может предпринять. Приютить всех бездомных кошек? Изобрести вакцину от старости? Уберечь Землю от глобального потепления? Раз и навсегда покончить с безграмотностью? Последняя идея оказалась самой удачной, и Анна начала обучать двоюродных братьев и сестер измерять линейкой отрезки. Папа для оптимизации процесса сделал доску и, прибивая ее к стене, пересказал анекдот, в котором ученик явился к учителю с просьбой прочитать накаляканное в его тетради. Учитель нацепил очки, свел руки за головой и уставился в одну точку. Спустя минуту просиял:
– А-а-а! Все понятно! Я написал: «Пиши разборчиво».
Ее первая учительница, женщина предпенсионного возраста, почти не вставала из-за стола и напоминала самоварную бабу. Сидела с вечно красными щеками из-за прогрессирующего розацеа[24 - Розовые угри – хроническое рецидивирующее заболевание кожи лица.], опухшими локтями и растрепанной прической, как у актрисы Валентины Серовой. Растирала больные колени и диктовала: «На ветке сидели девять птиц». Круглый год носила мохеровую кофту, коричневую юбку-клинку и до самых морозов шиковала без чулок. На День учителя и годовые контрольные надевала праздничное – блузу в горошек и сарафан из черного кордового вельвета. Просила не дарить ей срезанных цветов, а если уж невмоготу, то лучше вазон с неприхотливым хлорофитумом или геранью. На первом уроке включила песню Антонова «Не рвите цветы» и объявила, что отныне эта мелодия станет гимном класса:
– Как только услышите ее на переходной станции в метро, в филармонии или по радио, вспомните меня и своих друзей. Наш класс, наши прописные истины, нашу крепкую дружбу.
Так и вышло. Всякий раз, услышав первые аккорды, Анна видела перед собой доску и отблески октябрятских звездочек. Уютную учительницу с вечно испачканным мелом животом и ее стол, заваленный контрольными и атласными лентами на случай, если после физкультуры у кого-то расплетется коса. Ощущала яблочный дух, исходящий от нижнего ящика. Педагог приносила из сада любимые зеленые «симиренко» и угощала растяп, забывших дома перекус.
Она жила школой, и свет в их классе горел допоздна. Расшалившихся могла одернуть необидным: «Не маши крыльями, улетишь, а у нас окна закрыты». Считала телевизор пожирателем времени и запертый на замок не то «Рубин», не то «Рассвет» включала от силы трижды. В День космонавтики, чтобы показать научно-популярную программу о Валентине Терешковой, в день рождения Ленина и когда шел ее любимый фильм «Первоклассница». Черно-белый, скрипучий, невозможно наивный о непослушной девочке Марусе, шастающей по городу без спроса.
Аня в отличие от сверстников обожала учиться, считала дни до окончания каникул и старалась пройти программу наперед. К примеру, выучить стихи, сделать перевод текстов с английского, разобраться в прямоугольном параллелепипеде и его объемах. В то время как друзья гоняли на велосипедах, забивая в гаражные ворота голы, или гребли по-собачьи в распаренной июльской речке, она сидела с тетрадкой и вела читательский дневник. Пыталась запомнить таблицу Менделеева и основные законы механики.
В детстве считала, что ее семью заколдовала злая ведьма в побитых молью кружевах шантильи. Взмахнула копьем или серебряной ложкой и поменяла местами маму и папу, чисто в сказке «Веретено». В итоге мама превратилась в холодную и отстраненную, а папа, напротив, стал добрым и сердечным. В целом родители жили неплохо, но исключительно благодаря отцу. Мать привычно шла напролом и ни с кем не церемонилась, папа сглаживал все углы и переводил инциденты в шутку. Без конца подмигивал дочери, мол, не обращай внимания, мы не ссоримся, это просто такая игра, типа пинг-понга. Мама делала вид или действительно не замечала мужниных стараний. У нее отсутствовала разрекламированная женская гибкость, сговорчивость и умение лавировать. Мужа всю жизнь держала на дистанции, а повзрослевшей дочери, оставаясь наедине, объясняла: «Прочной может стать только та семья, в которой мужчина любит, а женщина позволяет себя любить».
Папа сочувствовал всему миру, а мама никогда и ни о чем не печалилась: ни об упавшем самолете, ни об инциденте в заливе Сидра, ни о расстреле Мараварской роты. Не страдала самоедством и всегда быстро засыпала, стоило лишь отбросить одеяльный уголок. По утрам отец подшучивал, что ее никогда не добудишься, спит, будто под наркозом, а мама рассказывала одну и ту же историю, как ее дядя, желая поберечь сердце, попросил хирурга удалить ему воспалившийся аппендикс без какой-либо анестезии.
Аня дружила больше с папой, и тот охотно объяснял ей физику, тригонометрические формулы и преобразования. Учил ездить на велосипеде и плавать брассом. На Восьмое марта торжественно распахивал балкон и заносил тройку тепличных целлофановых тюльпанов, а еще две ночные сорочки. Маме – с кружевными оборками, Ане – с поросятами. Постоянно что-то ремонтировал, и в их доме никогда ничего не болталось. Вешал шторы, люстры, ковры и кухонные шкафчики. Ходил за продуктами и полоскал постельное белье. Придумывал собственные слова, к примеру, «сдавнело». Творог прокис – значит, сдавнел. Яйцо протухло, шоколад «поседел» – не иначе как сдавнели. Жарко?е забыли поставить в холодильник, и к утру оно стало источать кислый душок – сдавнело трижды. Слово настолько прочно укоренилось в их лексиконе, что одно время Аня даже побаивалась, как бы оно не вырвалось во время открытого урока.
В седьмом классе Ане понравился старшеклассник Генка с узкими, будто прорезанными лезвием, глазами. Паренек по прозвищу Капитан занимался в кружке судомоделизма, носил под школьной формой тельняшку и собирался повторить путь исследователя Арктики Бадигина. Однажды у девочки созрел план. В маминой шкатулке давно валялась брошь в виде корабля с бисерным килем, фоком из пайеток и якорем из рисовых бусин. Мама бижутерию не носила, утверждая, что только неуверенные личности пытаются украсить себя какими-то материальными сигналами. Аня без зазрения совести достала брошь, приколола на шарф поверх пальто, и на ее груди взял курс на восток лайнер, подмигивающий дешевым перламутром.
Утром девочка с прекрасным рыцарем разминулась, а после шестого урока, когда наверняка должны были пересечься в холле у бюста Ильича, броши на шарфе не оказалось. Видимо, кто-то пробрался в раздевалку и присвоил сомнительную драгоценность. Аня проплакала всю дорогу домой, представляя, как мама зачем-то полезет в шкатулку и обнаружит пропажу. Та действительно весь вечер ходила вокруг. Затеяла в серванте уборку, долго рылась в журналах «Работница», пытаясь найти не то выкройку заячьей шапки, не то совет, как дать клеенке вторую жизнь. Казалось, сейчас откроет нижний ящик, упрется взглядом в ларец, щелкнет крышкой, будто спусковым крючком, и наступит конец света. Аня с трудом дождалась отца, потянула его на кухню и зарыдала прямо в ухо:
– Папочка, я без спроса взяла мамину брошь и потеряла ее. Как теперь быть?
Зажмурилась, приготовившись не то к строгому выговору, не то к пощечине. Тот приобнял и сказал любимое:
– Главное, чтобы были мы, а брошь – это наживное.
До второго класса Аня просила родить братика, сестричку или хотя бы персикового кота, но мама лишь шипела ушастым ежом, еще не пообедавшим саламандрой. Повторяла, что материнство не ее конек и свой долг она уже выполнила. Больше не готова хоронить себя среди марлевых подгузников и манных каш, так как это не центральный смысл жизни. И вообще, очень жалела, что ввязалась в это дело. Подставляла ребро ладони к шее, имитируя гильотину, и резюмировала: