Ночью девочка ворочалась. Плакала сквозь сон, а потом вскакивала и бежала к входной двери – вдруг маму отпустили. Тетя-кукольница сперва ловила ее в коридоре, заново укладывала, гладила по голове. Ирка засыпая крепко прижимала ее руку к своей щеке. Под утро хозяйка уже из детской не уходила. Сидела и молилась, прося облагодетельствовать всех несчастных детей Святым Духом.
На следующий день ее взяли в театр, разрешили поприсутствовать на репетиции и поиграть с куклой Гердой. Накормили в буфете морковной котлетой и напоили ячменным «кофе». Ирка послушно ела все, что давали, внимательно осматривала вестибюль с гардеробной и молчала. За три дня девочка не проронила ни слова.
В четверг вернулись присмиревшая мама и бледный надломленный дед. Тот первым делом расцеловал внучку и стал собираться к Шуре в больницу. Складывал в сумку белье, халат, тапочки жены. Плакал. Галя на скорую руку готовила маме суп и запекала яблоки. Развлекала дочь небылицами. Ирка прыгала на одной ноге, напоминая мультяшную обезьяну. Радовалась, что семья почти что в сборе.
Во время вечернего купания Галя на минутку выскочила за полотенцем, а потом вместо нее явился дед. Молча достал внучку из ванны, обтер, натянул пижаму. Она на очень неудобной ноте завизжала, требуя маму, а он изо всех сил прижимал ребенка к груди и шептал:
– Не жди, Ирочка. Не жди ее сегодня. Опять к папке твоему побежала, зараза.
После того инцидента дед Ефим и стал худеть. Сперва отказался от котлет и отбивных, объясняя, что с возрастом изменились вкусы. Раньше выхлебывал по две тарелки супа, обгрызая первым делом куриную ляжку, а теперь брезгливо вылавливал кость и швырял на салфетку. Жаловался на усталость и боль в районе пупка. Бабушка заваривала чабрец, ромашку и семена льна, только ничего не помогало. У деда удлинились лицо и руки, исчез огромный живот, и он за считанные месяцы из медведя превратился в Кощея.
Для порядка и самоуспокоения Ефим сходил в больницу и вернулся сам не свой. С порога выбросил докторские бумажки в ведро, налил рюмочку и опрокинул со словами: «Вот мы и приехали». Переселился на балкон и стал сутками изучать небо и хилый дребезжащий козырек. Механически перетирал пластинки и сморкался в клетчатый платок. Переставлял пустые грибные бочки. Курил и давил о блюдце едва начатые сигареты. Охранял Иркины сокровища. В обувной коробке находились самодельная рогатка из толстой ветки орешника и натянутого серого аптечного жгута, брызгалка, сделанная из бутылки из-под «Белизны», и большая лупа. С ее помощью бесстрашная внучка разжигала костры. Когда совсем перестал есть, трижды в день принимал по столовой ложке водку, пытаясь шутить: «Куда ж нам с грыжей да на елку?» Баба Шура плакала. Он требовал не реветь:
– Ты чего разводишь сырость? Думаешь, этим кого-то спасешь? Мне за тебя и за себя не страшно. Мы уже такое, второй сорт. Покоптили небо и будет. У меня за Ирку сердце болит. Останется совсем одна. Единственная надежда на Петьку, хотя поди знай, может, даже лучше определить ее в детский дом, чем под одну крышу с этаким монстром.
После таких бесед бабушка закрывалась на кухне и капала в чашку что-то мятное. Ирка запрыгивала ей на колени и целовала в виски. Рисовала волшебных фей, способных спасти их семью. И только Галя ничего не замечала, находясь в своем мире, никак не соприкасающимся с миром общим. Но после семейной драки и отсидки в милиции всюду таскала Ирку с собой: на сомнительные квартиры, пикники, сборища, бесконечные застолья, вылазки, гулянки и кутежи.
В один из воскресных дней они огромной разномастной компанией выехали в лес на шашлыки. Поначалу все с удовольствием возились с малышкой, показывая ей дятлов и белок. Считая пни, трогая мох, собирая колокольчики и трехцветную фиалку. Девочка сидела у самых высоких на плечах, ее передавали из рук в руки, словно трофей, любуясь рыжими кудрями, пухлыми щечками, россыпью веснушек. Илья даже несколько раз позвал: «Иди к папке», и у Гали трепыхнулось в груди сердце. Потом достали ящик водки, и градус настроения резко взлетел вверх. Работа заспорилась, а о девочке забыли. Занялись разведением костра, шампурами, поиском чистой воды. Одни настраивали гитары, нарезали помидоры, жонглировали луковицами, хомячили хлеб. Другие дурачились, стреляли дротиками, играли в чехарду, перепрыгивая друг через друга. Вдруг Галя истошно закричала. Ирки нигде не было, и никто не мог вспомнить, когда видел девочку в последний раз. «Запорожец», в котором малышка играла с шишками, оказался пустым. На заднем сиденье валялась только новенькая вязанная кофта с матрешками, сменные трусы с колготками, аккуратно завернутые в газету «Труд», да горстка сосновой коры.
Вечерело. Сумерки заходили впопыхах и напоминали импровизацию, исполненную исключительно на черных клавишах. Лес уже покрывался пигментными пятнами, и все понимали, что еще какой-то час – и станет совсем темно. Единственный фонарик нашелся с трудом и то с севшими батарейками. Компания, уже хорошо принявшая на грудь, больше суетилась, чем искала. Кто-то пытался влезть на дерево, чтобы лучше видеть, но дважды падал на землю. Илья раскраснелся так, что кровью залило даже кадык, и руководил поисками, матерясь и жестикулируя для ясности. Галя кричала, срывая голос, а потом села на пень и по-бабьи заголосила. Ее пытались утешить, а она сбивчиво объясняла, что хорошо знает этот лес. Как-никак грибник со стажем. Совсем рядом болото, поглотившее нескольких крупных мужчин, а тут – маленькая девочка…
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: