Математику у них преподавал Михаил Васильевич по прозвищу Фрунзе. Настоящий самодур с перекошенным лицом вследствие инсульта. Мужчина буксовал в преподаваемом предмете и ненавидел детей – всех, кто имел симметричные глаза и губы, а еще молодость, красоту и здоровье. Галя оказалась в числе его личных «врагов». Она лучше всех знала предмет, имела живой ум, нестандартное мышление и этим еще больше выводила из себя. Стоило девушке хоть на секунду замешкаться с ответом, орал: «Что ты о себе возомнила, красавица? Предмет нужно учить, а не елозить губы помадой». Галя расстраивалась и теряла минусы. Тот ликовал. Чихвостил. Ставил двойки.
Зато на практических занятиях ученица блистала. Обладая врожденным художественным вкусом и творческой фантазией, делала фигурные подсвечники, стулья и полки с особым изяществом и радостью. Талантливо работала с буком, отмечая его структуру и приятный красно-розовый цвет, и со временем о ней стали поговаривать, как о девушке с мужским мозгом.
Из училища Галя возвращалась около трех. Привычно хваталась за пылесос и ветошь. Чистила содой закопченные кастрюли. Лишь раз заикнулась о несправедливости Фрунзе, но наткнулась на стену непонимания. Отец, «выкушав» обязательные вечерние сто граммов, засунул в рот четвертину луковицы и хрюкнул: «Учителю виднее. Значит, заслужила свои неуды». Мама, испачканная супом с головы до ног, ничего не поняла. Она беспокоилась о Леночке, так как та всю зиму болела, сильно потеряв в весе. И только баба Фима проявила участие, посоветовав сходить в церковь.
После ужина Галя привычно собирала грязную посуду, мыла, вытирала, расставляла в шкафу. Затем садилась за учебники и подолгу смотрела в окно. В темном квадрате несинхронно мигал фонарь и выла чья-то собака, задирая голову на костлявой шее. Снег густел, будто в него подмешали картофельный крахмал, и падало навзничь небо. Девушка сидела до одиннадцати, считая фонарные позывные, а потом захлопывала нетронутый учебник и отправлялась спать.
По ночам в их доме часто горел свет. У Леночки держалась высокая температура, и в квартире пахло уксусом, водкой и квашеной капустой. Кислые компрессы ставили на лоб, мостили куда-то в пах и изгибы локтей. Под утро, когда жар наконец спадал, родители отчаянно ругались на кухне. Отец в чем-то обвинял мать. Мама нападала на отца. Каждый пытался дать выход своей многолетней усталости.
Весна решительно запаздывала, соря снегом, окрошкой льда, сваренными вкрутую лужами. Март, весь какой-то вялый и простуженный, слонялся без особого дела. Тусклое солнце напоминало дешевую подделку желтого сапфира. Точно также выглядели джинсы с фальшивым лейблом, несколько часов кипятившиеся в ведре. Люди поголовно болели, поспешив облачиться в демисезонные боты и пальто. Кашель стоял в метро, в очередях за «Докторской» колбасой и в поездах дальнего следования. Все время хотелось есть, спать и плакать.
Галя по инерции ежедневно бегала в бурсу и слушала о профессиональных заболеваниях. О тугоухости, травмах крестца и отпиливании пальцев. Училась разбираться в чертежах и породах древесины. Осваивала непонятные шпунтубели, еруноки и галтельники. Петька все чаще прятался в ванной и рассматривал порнокартинки. После его визитов девушка боялась к чему-нибудь прикоснуться, заливая хлоркой раковину, стиральную машинку и пол. Однажды даже отправилась к гадалке, чтобы та перетасовала стертые до основания карты и предрекла хоть какое-то, но счастье. Тетка попалась прожженная. Пригвоздила своими темными глазами и вытащила из колоды сразу три карты. Предрекла казенный дом и наглую смерть. Попросила беречь будущую дочь и собственный рот. Галя так расстроилась, что, замешкав в прихожей, чуть не ушла в теткиных туфлях и пальто.
Когда из солнечных обломков наконец склеилось первое тепло, девушка по совету бабы Фимы отправилась в церковь. Выбрала самую дальнюю, до которой нужно ехать двумя автобусами. Церквушка оказалась совсем маленькой, без пафосных куполов, башен, колоколен и со смазанным притвором. У входа крутились тетечки с лоснящимися лицами и выковыривали из-под ногтей свечной воск. При виде девушки осуждающе закивали затянутыми в незатейливые платки головами-луковицами.
Галя потопталась на пороге, словно решая, с какой ноги лучше войти. Отметила березы с тугими зелеными сережками и кошку, сосредоточенно вылизывавшую свои интимные места. Вошла. Служба уже закончилась, но люди еще прикладывались к образам. Юркий дьячок с красным не то от жары, не то от увлечения кагором лицом суетился. Бабки в спущенных гармошкой гамашах опирались щеками на клюки и заканчивали начатую после прочтения Ветхого завета беседу. Батюшка просвещал паству о пользе пожертвований. Неожиданно поднял лохматые брови и прикрикнул:
– Ты куда явилась в таком виде?
Галя не сразу сообразила, что вопрос адресован ей, продолжая мять в ладонях стержни свечей. Тогда поп прогремел:
– Что, с головой совсем плохо? Если носишь мужскую одежду в миру – носи, но в храм приходи, как подобает женщине. Это одежда варваров. Они придумали брюки, ибо без штанов на коне скакать неудобно.
Галя сделала шаг назад, задела лампадку, и горячее масло обожгло макушку. Одна из икон опасно накренилась, и сердобольные бабки, всю службу обсуждавшие стоимость калины и суконных бурок на рынке, бросились наперегонки спасать реликвию. Батюшка продолжал гневаться, съедая остатки солнечных лучей. Галя пятилась к двери, но тот не унимался:
– Вернешься, когда одумаешься. Когда осознаешь разницу между клубом и храмом. Когда…
Девушка выскочила во двор, едва не наступив на вылизанную дочиста кошку. Березы сжались от страха, соединив ветки в банный веник. Небо, поделенное самолетами на квадраты, нависло сплошным крестом.
В тот день ей не хватало трех копеек на хваленый всеми «Розыгрыш». Неожиданно за спиной кто-то успокоил:
– Не волнуйся, я заплачу.
Галя увидела смазливого рыжего парня в короткой куртке и брюках-клеш.
– Илья.
– Галя.
Они сели рядом и за весь фильм не проронили ни слова. Когда побежали титры, Илья уточнил место учебы девушки, а потом резко направился к выходу.
На следующий день на большой перемене класс оживленно высыпал на улицу и ахнул. Во дворе на гнедом скакуне величественно гарцевал Галин вчерашний кавалер и кого-то высматривал. Завидев девушку, лихо спешился, придерживая поводья, одернул куртку и достал из-за пазухи лисенка. Как потом оказалось, парень обожал эпатажные выходки на манер Сальвадора Дали. Разгуливал с козленком, ездил на странном автомобиле без крыши, ночевал в поле вместе с цыганами. Мальчишка выглядел совсем юным – лет шестнадцати, не больше, с узким веснушчатым лицом, серыми, чуть косящими глазами и коротким огненным ежиком. Красиво закурил и взглянул на нее чуть затуманено:
– Хочешь, прокачу?
– Хочу.
Помог забраться, пришпорил коня, и из-под копыт брызнули разноцветные лужи. Хвастнуло солнце, и Галя рассмотрела в воздухе радугу, посчитав это хорошим знаком.
В тот день девушка не вернулась ни к третьему, ни к четвертому уроку. Гарцевала с новым знакомым по малолюдным улицам, обедала в ресторане котлетой по-киевски и болтала о том о сем. У подъезда Илья предупредил:
– Не водись со мной. Это не закончится добром. И вообще, ты слишком хорошая.
Галя сглотнула:
– Не переживай. Я быстро стану плохой.
Компания собиралась за гаражами. Дальше только кукурузные и подсолнуховые поля. Ребята разжигали костер, горланили под расстроенные гитары блатные песни и выпивали. Курили косяки и коноплю из самодельного бульбулятора. Галя сидела чуть в стороне на обломке кирпича и наблюдала. Илья косил под Высоцкого, старательно старя голос, а потом передавал по кругу бутылку дешевого портвейна. Когда очередь дошла до Гали, снисходительно заметил:
– Девочка может пропустить. Еще маленькая.
У Гали недобрым блеском зажглись глаза:
– Глупости.
Вырвала из рук бутылку и не остановилась, пока не достала дна.
На следующий день они уже сидели у костра рядом. Плечи соприкасались, и от любого движения девушку накрывало чувственной волной. Илья задумчиво курил и расспрашивал о делах. Галя начала рассказывать и не могла остановиться. Тот слушал, не перебивая, и девушка выплеснула все-все: и о Лариске, и о Петьке, у которого вместо сердца кусок дерьма, и о Фрунзе. Парень никак не комментировал. Просто обнимал и раскачивал, как маленькую:
– Выпей. Полегчает.
Через неделю Фрунзе загремел в больницу со сломанными ребрами. Галя с трудом дождалась вечера, чтобы задать вопросы. Илья равнодушно уставился в поле с юркими, почти что игрушечными тракторами, а потом хмыкнул:
– Собаке – собачья смерть.
Неожиданно рассмеялся:
– А хочешь, мы достанем из-под земли и твою Сикель и покажем ей, «где раки зимуют»?
Галя нервно затряслась.
Дальше все шло по плану: костер, «Так здравствуй, мать» под гитару, небо, обколотое звездами, пылевидный дождь и ночь непередаваемого глухого цвета. Чуть в стороне фыркала лошадь, пытаясь смахнуть с челки водянистую пыль. Илья постоянно ее одалживал у сторожа, и она принимала его за своего. Вот и в этот раз парень забычковал сигарету, выдернул девушку из недопетой песни и повел в сторону дремавшего коня. Тот стоял с прогнутой поясницей и отвисшей нижней губой.
Сперва они долго скакали по размягченному полю. Галя крепко к нему прижималась, ощущая в теле невиданную сладость. Напряжение нервов, сосков, низа живота. Затем Илья перевел лошадь с галопа на рысь. С рыси на шаг. Привязал коня к дереву, помог девушке спешиться и набросился с поцелуями. Она с готовностью отвечала, самозабвенно облизывая припухшими губами его жесткий рот. Голова кружилась с такой силой, будто несколько часов кряду вертелась на карусели, а потом, когда приоткрыла левый глаз, поняла, что небо с землей поменялись местами окончательно и бесповоротно.
На прицепе с мелкими полусгнившими яблоками лежал матрас, и Илья заботливо уложил на него Галю. Начал копошиться в пуговицах, пряжке ремня, в заедающей молнии. Прикрывал не то курткой, не то куском брезента ее голые коленки. Просил откинуться назад. Расслабиться. Впустить. Она расслаблялась изо всех сил, только все равно не покидало ощущение, что внутри орудует лезвие.
С того дня девушка каждый вечер торопилась на «малину». Илья вел себя непредсказуемо, будто человек в футляре. То у всех на виду с ней заигрывал, то в упор не замечал. Флиртовал с какими-то залетными девицами, уединяясь с ними на том же поле, на глазах у той же лошади. Галя влюблялась все сильнее и постоянно была на взводе. Дома никто ничего не замечал. Петьку рвало на части от тестостерона, родители зациклились на недоразвитой Леночке, и только баба Фима однажды уточнила:
– Скажи хоть, как его зовут?
Галя слегка сконфузилась:
– Илья.
Бабушка хмыкнула:
– Ишь ты, суровый был святой. После Ильина дня в поле сива коня не увидишь – вот до чего темны ночи. Вода стынет.