Затем окунула шумовку в кипяток, обожглась и схватилась за мочку уха:
– Только они нас любят до того, а мы их опосля. Вразумела?
Галя ничего не поняла, но расспрашивать не стала. Еще чего!
Тревогу забили, когда девушка вернулась домой за полночь и «на рогах». Отец схватился за ремень и укололся о взгляд дочери. Та демонстративно бросила на стол недавно полученный диплом столяра-станочника и пригрозила навсегда уйти из дома.
В сентябре Илья получил повестку, а Галя узнала о своей беременности. Она резко похудела, будто какой-то одуревший от свободы скульптор одним неловким движением счесал ее щеки и бока. Размял пальцами припухлости, и там, где раньше круглело плечо, теперь торчала острая кость, обтянутая кожей. Губы превратились в две сплошные линии и стала бесполезной французская помада, купленная у верткого фарцовщика за двадцать пять рублей. Кроме того, девушка подозрительно резко затихла и, возвращаясь с работы, вязала какие-то крохотные башмачки под одну и ту же песню. В ней просила любимого взять ее с собой кем угодно: женой, сестрой, чужой, а тот в каждом куплете был тверд и отвечал, что у него все есть: и жена, и сестра, и посторонняя.
Проводы гуляли в ресторане. Столы ломились от крабовых салатов, паюсной икры и осетрины под маринадом. Его заплаканная мама носилась между гостей, следила, чтобы у всех было налито и читала пошлые стихи:
Ты стал мужчиной, значит, время
Отечеству свой долг отдать.
Мужчина испокон обязан
Страну и граждан защищать.
Его друзья пьяно аплодировали, и каждый считал своим долгом похлопать будущего защитника родины по свежевыбритой голове.
Галю весь вечер тошнило от голода, запаха рыбы, стука вилок о тарелки и приторных голосов популярного ВИА, звучащих из телевизора. Она любовалась лысым Ильей, не решаясь рассказать о своем положении.
Новобранца определили в древний город Владимир, и первое время тот переживал сплошную эйфорию. Слал открытки с белыми соборами: то с Успенским, то с Дмитриевским, то с Золотыми воротами. Восторгался березами, подчеркивая, что те ни чета нашим. Выше, толще, крупнее. Расхваливал роскошные ели, почти что седые, Владимирский централ, из которого не удалось сбежать ни одному заключенному, концертный зал имени Танеева и реку Клязьму, чем-то напоминающую Днепр. Может, тем, что делит город на два берега: правый и левый.
Девушка тасовала полученные открытки, пытаясь разложить пасьянс. Строила из них хижины. Срисовывала то Рождественский монастырь, то Дом-музей братьев Столетовых. Почему-то все картинки оказались зимними и напрашивался вывод, что во Владимире не бывает ни лета, ни ягодной поры. Затем все-таки настроилась и черкнула пару строк. О чувствах и о том, чем закончилась их страсть на забытом полевом прицепе.
Илья ответил телеграммой, мол, поздравляю и выхожу из игры. Галя больно сдавила свой живот, и в нем кто-то обиженно пискнул. Затем встала и помахала почтовым бланком, надеясь выветрить неугодные слова, подышала открытым ртом и приняла твердое решение рожать.
По соседству жил Леха-ботаник. Безобидный толстозадый тип с сальной головой. Он постоянно что-то жевал, штопал свои штаны, больше напоминающие парашют, колупал лицо в поисках подсохших прыщей, а потом разминал корки между пальцами. Соседи окрестили его «грехом бабы Зины» и рассказывали, как родители отвезли тощего мальчонку на лето в село. Баба Зина закатала рукава и пообещала к осени вернуть краснощекого карапуза. В ход пошло все: коровье и козье молоко, манная каша, домашнее маслице на свежеиспеченном хлебе, оладушки с вареньем, тушеная курочка, наваристые борщи и налистники с творогом. В конце августа родители не могли налюбоваться на его округлившуюся мордашку и толстые ляжки с перетяжками. Таким образом было принято решение оставить мальчика на целый год, а потом что-то исправлять стало поздно. Через год Леха раздулся надувной куклой, и ему поставили диагноз: ожирение четвертой степени. Родители подключили лучших диетологов, и те в один голос вынесли вердикт – урезать суточный рацион и перейти на овощи. Баба Зина с трудом согласилась и вместо пяти вареников поливала медом всего четыре. Леха не возмущался и после бабкиного завтрака догонялся пряниками и баранками. Затем все мучное вынесли из дома и зарыли на огороде, а бабе Зине пришлось рыдая тереть вареную свеклу. Леха скулил, торговался, выпрашивал конфеты. Со временем так изголодался, что повадился воровать еду у свиньи.
С тех пор все попытки посадить толстяка на диету заканчивались ничем. Мальчик оставался рыхлым, неповоротливым и неспортивным. Отсиживался на пне, скамейке, бордюре и посасывал леденец, удерживая палочку толстыми сарделечными пальцами. Позже девчонки за спиной шутили, что ему и член не нужен. Каждый палец – размером с пенис. Дети его игнорировали, обзывая ботаником-жиртрестом, батоном или кабаном. Тот пропускал все мимо ушей, живя будто в скафандре и постоянно кого-то спасая: то голубей от безжалостных Петькиных рук, то голодных собак, прижившихся на стройке, то голодающих индусов и жертв гражданской войны в Афганистане. Последним отправлял скопленные деньги. Для Гали Леха оказался идеальным вариантом для фиктивного брака, и во избежание скандала с домашними она попросила его о сущем пустяке – жениться и развестись. Ботаник выслушал не перебивая. Волнение выдавали лишь вспотевшие очки. Затем расковырял на бороде гнойный прыщ и уточнил:
– Когда нужно жениться?
– Хоть завтра.
– А развестись?
Галя хмыкнула.
– Да хоть послезавтра. Мне главное, чтобы остались свадебные фотографии с каллами, шампанским и многослойной фатой.
Через месяц родителей ждал сюрприз. У празднично накрытого стола с мимозой, картофельным пюре и котлетами-ассорти топтались сосед Леха в тесном костюме да Галя в дурацком платье, напоминающем свадебное, тесноватом в талии и груди. Родители замерли на пороге, не зная, как реагировать, и только бабушка не растерялась:
– Ишь ты! Ну, что стоите, как не рады? Свадьба у нас. Гуляем!
Затем подмигнула жениху:
– Садись, милый, только мозг не прищеми.
Налила рюмочку и с жадностью к ней приложилась. Завела тонким дребезжащим голосом: «Расцветали яблони и груши». Ефим со злостью шикнул на мать и брезгливо окинул взглядом дочкин живот:
– Добегалась?
Шура под столом сосчитала по костяшкам месяцы и заплакала. Ее плечи ходили ходуном, будто поршни в велосипедном насосе. Затем также резко успокоилась, схватила со стола бутерброд и проглотила на манер таблетки. Целиком. Ефим неприлично тыкнул указательным пальцем:
– Ребенок не от него?
Девушка честно кивнула.
Тот пожал парню руку с такой силой, будто хотел вырвать из плеча, и прогремел:
– Ну что ж, молодой человек, вы свою миссию выполнили, а теперь бегом домой. Мамка, небось, заждалась.
Леха с тоской посмотрел на стол и разочарованно направился к двери. Галя выскочила следом и жарко зашептала в ухо:
– Спасибо! Разведемся в следующем месяце.
Тот кивнул, влез в разношенные туфли и нехотя взялся за лестничные перила. В спину ему неслось звонкое бабы Фимино: «Миленький ты мой, возьми меня с собой. Там в стране далекой буду тебе женой».
Илья больше не писал. Случайно прислал открытку, предназначавшуюся его родителям, в которой рассказывал, что был на Владимирском тракторном заводе и даже прикручивал колеса с помощью пневмоключа. Девушка в отместку отправила фото со своей свадьбы.
Вскоре новоиспеченная пара развелась, и Галя родила девочку. Громкую, абсолютно здоровую, ярко-рыжую Ирку.
Глава 3
Голуби летят над нашей зоной
Ирка бежала за гаражи с такой скоростью, словно сдавала норматив ГТО. Ворчала под нос:
– Тетка – дура! Все выдумала. Моя мама сейчас в магазине, в очереди за сливочным маслом. Ну и что, что ушла с самого утра? Там народу, как на митинге, пока достоишься…
В животе болталось что-то инородное – на манер вспоротой консервной банки, и сильно жгло в боку. Сердце колотилось, будто испорченное. Кажется, еще разок трепыхнется и вовсе остановится. Пальцы горели огнем. С перепугу обула выходные сандалеты, и те мигом натерли мозоль.
Дождь час как закончился, но крупные капли продолжали виснуть с крыш, декоративных подсолнухов и детских горок. Серебрили кусты шиповника и охраняемого всем миром фундука, принесенного из леса. Мотолюбители возились со своими железными конями и матерились. Ирка, привыкшая к крепкому словцу, даже ухом не повела. Чуть дальше чесал затылок растерянный хозяин горбатого «москвича». Ночью кто-то из зависти исцарапал бампер и левое крыло, и теперь бедняге предстояли непредвиденные траты. Соседка с монистом прищепок на шее развешивала во дворе простыни и сочувствующе поглядывала на девочку. Отвешивала подзатыльники своему лоботрясу, с разгона ныряющему в неостывшие лужи. Тот отбрыкивался: «Ну, маманя!»
Галя распласталась на земле абсолютно голая. На ней не было даже шейного платка. Колени неестественно разбрелись в разные стороны. Живот в грязи. Груди разъехались. Девочка старательно отводила глаза, но постоянно натыкалась на густую растительность между ног. Рядом ползал на коленях мужик со свисающей розовой кишкой, задевая ею асфальт. Не Мишка и не Витек. Чужой. Алкаш шарил в своей ширинке и хотел то ли спрятать «хозяйство», то ли наоборот, выставить напоказ. Мычал, оголяя ряд съеденных пеньков. Тыкал женщине локтем в бок, дескать, перевернись, мне так неудобно. Ирка завопила и набросилась на него с кулаками. Тот не ожидая рухнул ниц, сверкнув волосатой задницей и бельем, поржавевшим от мочи. На крик прибежал соседский мальчик и разинул рот.
– Что уставился? Помогай или проваливай!
Паренек с трудом выломал ветку сирени и стал гнать дядьку в кусты, словно отбившуюся от стада корову. Прикрикивал высоким девчоночьим голосом, вежливо обращаясь на «вы»:
– Уходите! Идите, пожалуйста, домой! Приведите себя в порядок!
Тот послушно полз по-пластунски, изрыгая из горла брань. Подтягивал исподнее. Ирка отдала новый приказ:
– А теперь отвернись!
Мальчик послушно показал спину и с преувеличенным интересом уставился на трансформаторную будку, турник, служивший не для занятий спортом, а для выбивания ковров, и футбольные ворота. Девочка в ворохе тряпья нашарила мамины трусы и попробовала их натянуть. Те не поддавались, застряв чуть выше колен: