Благодетель

Глава шестая

Вернувшись в монастырь – благо, коляску ему заложили, не то пришлось бы идти четыре версты пешком, – Фаворский отослал служку и затворился у себя. Не зажигая свечи, он бросил на стул рясу и лег на постель, покрытую стеганым шерстяным одеялом. Слушая отповедь Темирханова, он натерпелся страху, до тошноты, до дрожи в коленях, и этот страх – вечный страх всех духовных перед князьями, которого, кажется, было не вытравить, не изжить, – и теперь не отпускал его, мешаясь с каким-то тоскливым отвращением.

Хуже всего было то, что Темирханов был прав: с его покровительством Фаворский без труда получил бы место в Петербурге, а не прозябал бы здесь под началом владыки, которому давно пора на покой… И всего-то надо было стерпеть безобидную шутку! Как он мог забыть, с кем говорит, как мог так неосторожно… Да, он забылся, из лучших чувств забылся! И шампанское, будь оно неладно…

Но, как ни уговаривал себя Фаворский, при мысли о шутке и обо всем, что было сказано после, у него сами собою сжимались кулаки, а на глаза наворачивались злые слезы.

Подлость! В чем же подлость делать то, что надобно делать? И в этом ли его вина? Нет, этот блестящий барин, ни в чем не привыкший встречать отказа, не вспылил бы так, если бы сам не сел в лужу, подумал Фаворский с мстительным чувством – но это чувство скоро пропало, едва он вспомнил, что Темирханов, разозленный, мог бы и не спустить ему этого вот так.

Сколько слыхивал он рассказов о том, как такой-то и такой-то сановник, оскорбившись Бог знает чем, даже куском ветчины, съеденным монахом, – как покойный Муравьев, ревнитель православия… Да что ветчина! Иные, говорят, оскорблялись чуть не видом пуговиц, которые портной, не спросясь, нашил на заказанную ему рясу, оскорблялись и требовали для хозяина рясы, без вины виноватого, наказания. Вот если бы и Темирханов пожаловался, если бы в самом деле потребовал вернуть деньги – это было бы скверно, так скверно, что и сказать нельзя… а так – ну, подумаешь, отчитали! Ведь не убудет же с него, и надо еще радоваться…

Но радоваться не выходило, и на душе было гадко.

В монастыре, конечно, заметили, что настоятель вернулся из Пустого сильно не в духе. Григорий попытался было выведать что-нибудь, но не преуспел; отделавшись от него, Фаворский подумал, что если даже не станет жаловаться Темирханов, а только прислуга, которая могла что-нибудь слышать, начнет болтать, то все-таки может дойти до владыки… Не в силах сидеть сложа руки, архимандрит на третий день решился съездить в город – послушать, не говорят ли уже, что мизгиревский настоятель рассорился с приехавшим из Петербурга барином, и заодно развлечься от другой неотвязной мысли…

Старый его экипаж был уже заложен, когда ему донесли, что со стариком иеродьяконом Трифоном, которого накануне навещал племянник, опять случился грех. Тяжело вздохнув, Фаворский велел кучеру подождать и пошел в братский корпус.

– Ну что вы, отец Трифон, снова? – с досадой спросил он, входя в низенькую келью, в которой запах ладана и известки мешался с винными парами. – Вы ведь зарок давали…

Трифон, сидевший на койке, молчал, насупясь. Поношенный нанковый подрясник был измят и расстегнут у ворота, под ним виднелась серая, не очень чистая полотняная рубаха. Седая, тоже какая-то помятая борода иеродьякона вздрагивала, по-старчески блеклые голубые глаза были красны.

Фаворский, начав со строгости, быстро перешел к увещеваниям и уговорам, которые, как сам он понимал, были почти бесполезны; и, когда старик пробормотал что-то, что означало раскаяние, сделал вид, что этого довольно, не глядя преподал благословение и торопливо ушел. Что – снова против воли думалось ему, – что, если поехать?.. Нет, нельзя, поздно – он сказал, что будет поздно…

N-ская духовная консистория помещалась в одноэтажном каменном здании с железною крышей, построенном по соседству с архиерейским домом. Фаворский поздоровался со знакомыми, перекинулся парой слов со столоначальником, отдал привезенные бумаги и хотел было уходить, досадуя на себя за надуманные страхи.

– …Темирханов, – раздалось где-то у него за спиной.

Фаворский прирос к месту.

– Спасу нет от тараканов, ничем их, проклятых, не возьмешь, – говорил тот же голос, – трави не трави…

Догадавшись, что ослышался, архимандрит выдохнул и, покачав головой, вышел. Во дворе, занятый своими мыслями, он словно натолкнулся на чей-то взгляд и, остановившись, рассеянно пригляделся, не сразу признав товарища по семинарии, которого не видал с самого выпуска. Прежде они были не то что дружны, но отличали друг друга, и тот, увидев, что Фаворский смотрит на него, с готовностью шагнул навстречу.

– Акиндин? Ярышев?

– Я, брат.

Они троекратно облобызались.

– Я думал, ты признаваться не хочешь, – прибавил он.

В его худом лице мелькнуло какое-то просящее, приниженное выражение. Фаворский смутился.

– Нет, отчего же… Я и правда тебя не заметил – задумался. Я и не знал, что ты здесь служишь.

– Я в… – Ярышев назвал отдаленный уезд.

– Что ты, в консисторию?

– У меня брат в семинарии дурит… Мало ему, что с папироской поймали, еще и начальству надерзил. Вот, грозятся казенного содержания лишить. А я его содержать не могу – квартиры дорогие, и одеть-обуть надо, а на мне, с ним считая, восемь ртов. Пришел хлопотать, а тут ведь тоже с пустыми руками нельзя, хоть полфунта чаю вынь да положь…

В семинарии Ярышев учился недурно и мог бы пойти в академию, но кончил курс третьим и на казенное содержание рассчитывать не мог, да и сам желал поскорее принять сан и взять на себя заботу о матери и младших братьях. Для этого надо было жениться. Старый обычай заключения браков в духовном сословии известен: вчерашнему семинаристу, желающему быть священником, но не имеющему в виду прихода, сватают дочь священника или дьякона, за которой архиерей закрепил место. Если жених умеет себя поставить, то, случается, может выговорить и приданое: невестины родные, если только есть родные и если не совершенно они бедны или не совершенно жестокосердны, первые заинтересованы в том, чтобы найти ей, сироте, кормильца взамен покойного родителя, и не только ей, но и младшим братьям и сестрам, и престарелой матери.

И хотя высшие церковные власти объявили сей обычай нежелательным, но другого способа позаботиться о вдовах и сиротах из духовных пока не придумано и, не будь этого обычая, сии последние оставались бы совершенно без средств к существованию: священник, в особенности сельский, за всю свою жизнь едва ли скопит что-нибудь под старость, чтобы оставить семье. Даже и дом, в котором он живет, очень часто бывает не его, а церковный и переходит к тому, кто заступает его место, и от одной доброй воли нового пастыря зависит, питать ли вдову и детей своего предшественника, делясь и без того скудными средствами и лишая необходимого собственное семейство, или же отправить на все четыре стороны… Поговаривают, впрочем, об эмеритальных кассах – но дело это с кассами не очень-то движется.

Так и вышло, что, сыскав невесту – а невеста сыскалась, притом не старая и собою не дурная, характера мягкого и уживчивого, – Ярышев, кроме себя самого и жены, должен был кормить и одевать и свою старуху мать, и женину, трех своих братьев и одного жениного и двух жениных сестер. За минувшие без малого десять лет мать Акиндина преставилась, а кое-кто из младших выучился и устроился на место – но взамен народились дети. Между тем, хотя Ярышев перевелся уже на новое, нынешнее, место, дохода у него как было рублей около двухсот в год, так и оставалось. Благо один из братьев, тот, что пристроился получше и сам пока не женился, мог несколько помогать семейству старшего, так что голодать, слава Богу, не голодали…

Фаворский не перебивал, глядя на старого товарища с затаенным сочувствием. Ярышев, поймав его взгляд, вдруг замолчал и, отведя глаза, сердито тряхнул полами линялой залатанной ряски, облепленной понизу комками присохшей грязи, травинками и каким-то сором. Он видимо стыдился своего затрапезного вида.

– Да ты не смотри, брат, что я так… Староста, подлец, жалобу подал, мол, у меня в алтаре газеты хранятся… А я, правда, с газетой в руках раз заскочил, у учителя взял… всего-то на пять минут, и сейчас назад. Выхожу, он тут как тут… Ну, я и походил в причетниках, вот только с Вознесенья служить стал. А все почему? Потому что я ему, подлецу, в ножки не кланяюсь. Дьякон, тот так и лебезит…

Ярышев презрительно скривил губы и только что не плюнул. Прямой и независимый его характер и правда был причиной постоянных стычек со старостой, богатым мужиком, привыкшим к известным знакам внимания со стороны причта. Фаворскому стало как-то не по себе, он помрачнел и, когда Акиндин, хлопнув себя по лбу, сказал: «Да что я, дурак, все о себе болтаю», – и перешел к расспросам, отвечал неохотно и быстро перевел разговор на бывших товарищей и наставников. Ярышев снова пустился рассказывать:

– Павлов в Казань экзамены выдержал; Авдеев, помнишь, в университет хотел? Не пустили, ну, так и остался, сана не принимает, пьет… Богоявленский зимой поехал на требы, с дороги сбился, замерз… Александров тоже помер, от тифа, – Акиндин вздохнул, покачал головой. – Миропольский в училище… Помнишь его? Он еще Оригена ко святым отцам причел…

Ярышев хохотнул: ему доставляло видимое удовольствие говорить о чем-то, не касающемся до его теперешних обстоятельств. Фаворский тоже улыбался, но немного натянуто, и скоро несколько торопливо сказал, что должен ехать. Ярышев погрустнел – видно было, что ему и еще хотелось бы поговорить. Прощаясь, архимандрит достал десятирублевую и украдкой подал однокашнику. Тот, вздрогнув, вместе с кредиткой схватил его руку и хотел что-то сказать, но Фаворский отнял руку и поспешил уйти.

На обратном пути он долго глядел на расстилающуюся по обе стороны дороги унылую равнину, а когда до пустыни оставались какие-нибудь три версты, приказал кучеру, с усилием вдохнув тяжелый воздух:

– В Пустое, поворачивай…

Глава седьмая

Парило, словно перед дождем; над застывшими верхушками деревьев низко нависали серые облака. С резкими криками чертили фигуры в неподвижном воздухе стрижи. Аполлон Владиславович, без пиджака, сидел с книгой на веранде: здесь было не так душно, как в комнатах.

– Просите, – велел он, когда лакей доложил о посетителе.

При виде жалкой фигуры монаха Темирханов самодовольно и вместе насмешливо улыбнулся, положив ногу на ногу и выставив вперед округлый носок начищенной до блеска ботинки. Он указал Фаворскому на стул против себя, но монах остался стоять и, не глядя на Темирханова, заговорил, сбиваясь:

– Аполлон Владиславович, вы были правы. Я… Я очень глупо себя вел, извините меня… Это не повторится, ради вашего покровительства я… готов…

– Да, вы порядочно сглупили, – спокойно согласился Темирханов, – но все-таки сядьте, я не люблю…

Архимандрит присел на край стула.

– У вас там, может быть, принято, – продолжил Аполлон Владиславович, с брезгливым недоумением пожимая плечами, – но мы с вами образованные люди, так что давайте без этого… Да, я и сам погорячился, хотел вас немного проучить – homo sum[7], знаете ли…

Это было сказано как будто с небрежностью; Фаворский, почуявший неладное, сидел не шевелясь.

– Вы, верно, решили, что я самовлюбленный болван, – Аполлон Владиславович пытливо взглянул на монаха. – Я угадал? Не запирайтесь, у вас на лице написано.

Фаворский почувствовал, что на лбу у него выступает испарина. С трясущейся нижней челюстью он выговорил:

– П-помилуйте, как я могу…

– Нет-нет, давайте начистоту, – потребовал Темирханов с притворной усмешкой, – не бойтесь, вы меня этим не обидите.

– Аполлон Владиславович, прошу вас…

Но Темирханов только холодно посмотрел на него. Фаворский вскинул голову, стиснув зубы так, что мускулы у него на лице задрожали. Точно летя с высоты, он встретился с Темирхановым взглядом и тихо, но отчетливо и зло сказал:

– Да, я это подумал.

Не меняя выражения лица, Аполлон Владиславович на несколько мгновений прикрыл слегка веки, но после спокойно подтвердил:

– Я, может быть, и правда таков, а значит, с вашей стороны было глупо вдвойне… Но видите, в чем дело: ведь не я один, все таковы – я-то, уж простите, буду еще получше многих. И вам придется с этим считаться, иначе, поверьте моему опыту, по службе вы не продвинетесь, хуже того…

Пока он говорил, Фаворский, с серым лицом, молча слушал; нелепый его выпад забрал у него последние силы.

– Я говорю это для вашей пользы, – продолжал Темирханов. – Я только немного задел вашу гордость, и вы…

– Я понимаю, Аполлон Владиславович, понимаю…

– Нет, не понимаете! – возразил тот, повышая голос. – И если не поймете, вам это дорого будет стоить.

– Я понимаю, понимаю… Поверьте, я не идеалист, – монах, пересиливая себя, заискивающе скривил губы, – я только не думал, что вы…

Того, чего он в самом деле не думал, то есть что Темирханов поведет себя так, как не ведут себя порядочные люди, – этого сказать, разумеется, было нельзя; но что-то сказать было надо, и Фаворский залепетал уже совсем невразумительно:

– Я не предполагал… что вы… Такой человек, как вы… изволите…

– Вы что же, льстить пытаетесь? – захохотал Аполлон Владиславович. – Нет, оставьте, я этого не люблю. Да и получается у вас скверно…

Монах взглянул было на него, но поспешно опустил глаза. Темирханов помолчал, раздумывая.

– Вперед будьте умнее, – сказал он наконец. – Теперь вам повезло…

– Так, значит, я… Я могу надеяться?

Аполлон Владиславович усмехнулся.

– Чего вы хотите, места? Я вернусь осенью в Петербург и там посмотрю, что можно для вас сделать, – а до тех пор, уж пожалуйста…

Фаворский с готовностью затряс головою. Петербург!.. При мысли о Петербурге у него захватило дух, и он уже готов был извинить новообретенному покровителю свое унижение… И как было не извинить? И разве не он, Фаворский – подумать только! – какие-нибудь пять минут назад в лицо оскорбил его? Пусть Аполлон Владиславович сам заставил его говорить, но тон, тон! За один этот тон… Нет, обещал себе архимандрит с нахлынувшим запоздалым страхом, больше он не забудется, никогда…

Темирханов – он глядел снисходительно, с благодушной, самодовольной усмешкой – позвонил и велел подать чаю.

– Вообще это не в моих правилах, – говорил он неторопливо, разливая чай, – подавать на бедность или хлопотать по чужим просьбам… Видите, когда просят об определении на место или о чем-нибудь подобном, то есть для пользы частного лица… Ведь хороших мест на всех не хватит, и я, доставив место одному, прочих оставлю ни с чем – на каком основании? Нет, это та же борьба за существование, и я в нее не вмешиваюсь… Дарвина не читали вы?

– Нет, я… Но как же, Аполлон Владиславович, вы изволили сказать… – забеспокоился Фаворский.

– Я не о вас – с вами мы договорились… Но, видите ли, иные полагают, что я должен исполнять их просьбы по той только причине, что я в силах… Но я не в силах, – с нажимом произнес Темирханов, – помочь каждому, следовательно, с моей стороны было бы в каком-то смысле даже несправедливо помогать одному в ущерб другим…

Фаворский, успокоенный, взял свой стакан. Чай, хороший, стоивший, должно быть, рублей десять, с густыми сливками и сахаром, был очень вкусен.

– Нет, я сознаю, что принадлежу к господствующему классу и занимаю место эксплуататора, – продолжал Аполлон Владиславович с презрительной усмешкой, – и по одному этому должен чувствовать вину – знаете, мне иногда приходят анонимные письма… Но поглядел бы я, как эти господа, социалисты, устроили бы иначе! Меня называют эксплуататором, и не хотят понять того, что без эксплуатации не будет прогресса… Это все, впрочем, одна утопия, этим грезят мальчишки, идеалисты, вроде тех, которые в мое время призывали к борьбе, а сами ничего, кроме как бумагу марать, не умели, записывали друг друга в пророки и властители дум и эмансипировали женщину, потому что не знали, как к ней иначе подступиться… Вы, разумеется, так не считаете, – утвердительно сказал он, взглянув на архимандрита.

– Я… – Фаворский, от неожиданности растерявшись, пытался собраться с мыслями. – Почему же… то есть… Я только думаю, что, если устроить… производство… на разумных началах… Но я мало разбираюсь, – поспешил прибавить он.

– Что же, по-вашему, есть разумные начала? – уточнил Темирханов с иронией. – Нет, из этого выйдет только то, что одна форма эксплуатации будет заменяться на другую… И этого не переделать – разве как у Иоанна Богослова, новое небо и новую землю надобно, а на старой все будет по-старому. Ведь фаланги и коммуны сами собою не устраиваются, и в них уже хотят согнать силой – что и требовалось доказать… Как это будет по-латыни?

– Quod erat demonstrandum…[8]

– Да, именно… – Аполлон Владиславович взял свой стакан и с ленивой усмешкой повторил известное присловье: – Кто чай пьет, тот отчается. Слыхали?

– А кофе на семи вселенских соборах проклят, – пошутил Фаворский, принужденно улыбаясь.

«Лакей… Ну и пусть, пусть лакей», – думал он.

– Как вы сказали? – оживился Темирханов. – На семи соборах?

– Да, это… Это раскольники говорят.

Во взгляде благодетеля читалось одобрение.

– Вы не голодны? Не стесняйтесь и на меня не смотрите – я недавно завтракал. Я кофе пью в десять, а завтракаю в два…

– Вы… Ваша милость очень добры.

– Я просил, – досадливо поморщился Аполлон Владиславович, – без церемоний… Расскажите лучше, почему вы пошли в монахи. Неужели по убеждению?

– Я учился за казенный счет, – пожал плечами Фаворский, – значит, должен был или служить по духовно-учебной части, или принять сан…

Темирханов усмехнулся.

– Но вы-то…

– Аполлон Владиславович, я до пострига два года прослужил в семинарии… Вы не знаете, что такое провинциальная служба! Ведь это болото! Что мне оставалось? Я не оправдываюсь…

Он торопился говорить, как бы извиняясь за то, что посмел показать зубы, и вместе так, будто ему в самом деле надо было оправдаться, надо было, чтобы Темирханов стал на его сторону, – хотя никакой действительной нужды в этом не имелось, и он смутно чувствовал, что здесь-то и было более всего лакейства и подлости…

– И даже если хочешь… что-то хорошее… Развивать умы воспитанников, внушать правильные понятия, поощрять интерес к знанию… Где там! Сам отупеешь, забудешь, чему учился. Все вечера за картами… В конце концов или сопьешься, или оскотинишься. Жалованье копеечное и, понимаете, никакой, решительно никакой перспективы… Ну, а монахом… – он замялся, но, видя, что Темирханов ждет, отвел глаза и нехотя, с изменившимся выражением, выговорил: – Академист постригается, чтобы стать архиереем, это все знают.

– Недурно, – похвалил Аполлон Владиславович. – Хотите ездить шестерней?

По его тону, впрочем, нельзя было понять, смеется он или говорит серьезно.

– Нет… Я не потому. Но что было делать?.. Разве отслужить, что положено, перейти в консисторию и драть с просителей по три шкуры, – как бы с вызовом сказал он и замолчал.

– Это, конечно, нехорошо – то, что вы говорите про консисторию, – спокойно отвечал Аполлон Владиславович, – но отчего же нельзя там служить?

Фаворский поскучнел.

– Я знаю, почему вы это, – тихо выговорил он в конце концов, – но есть же предел…

– Вы полагаете? – спросил Темирханов серьезно.

Помолчав, он улыбнулся немного презрительно.

– Но я понимаю: сделаться архиереем для вас, должно быть, заманчиво.

Монах поджал с досадой губы, но, конечно, ничего не сказал, и Аполлон Владиславович продолжил:

– Только архиереями и подавно без протекции не становятся, кто-нибудь да должен попросить, и для этого надобно самое меньшее быть на хорошем счету, а вы… – он посмотрел с сомнением. – Сюда-то вас за что отправили? Где вы прежде служили, тоже в семинарии, кажется? Что, из начальства кому-нибудь не угодили?

С тою же улыбкой он прибавил:

– Или казенными деньгами попользовались?

Покраснев, архимандрит хотел сказать, что никогда не стал бы красть у воспитанников: он сам слишком хорошо еще помнил, каково это – весь пост есть пустые щи из гнилой капусты, не из-за недостаточности штатных сумм, а из-за того, что эти суммы давно растрачены; но он догадался не говорить этого и, покачав отрицательно головой, стал рассказывать:

– Я не то что не угодил… Ректор с самого начала был против моей кандидатуры. Распускал слухи, что меня скоро переведут… Потом двое воспитанников устроили драку… в доме терпимости… Я доложил ректору, этих двоих исключили, но они в ответ подбили оставшихся товарищей бунтовать и требовать моей отставки, до битья стекол дошло… Но я бы справился, если бы ректор меня поддержал… А он нарочно перед ревизией представил все так, что я слишком молод и что при мне не стало никакой дисциплины. Будто она до меня была!..

Глава восьмая

Аполлон Владиславович велел Фаворскому бывать запросто, не дожидаясь приглашения, и тот через два дня явился с новым визитом. Его пустили без доклада и проводили в кабинет хозяина – с массивным, грубоватой работы, диваном, креслами на гнутых ножках, письменным столом и большим рассохшимся книжным шкафом.

Темирханов, сидя за столом, разбирал какие-то бумаги. Лениво привстав, он подал архимандриту руку, которую Фаворский пожал не без робости, и, сказав ему садиться, прибавил:

– Вы кстати: спасли меня от Поль де Кока. – С усмешкой он кивнул на книги в углу стола.

Фаворский пригляделся: между старыми книгами было две-три новых, и еще несколько журналов.

– У вас здесь не один Поль де Кок, – заметил он.

– А вы что же, читали?

– Читал, – признался архимандрит.

В семинарии он читывал все, что только попадало в руки.

– И теперь читаете? – уточнил Темирханов, подразумевая, очевидно, изящную литературу вообще.

– Читаю, только трудно достать. Выписывать дорого, а попросишь у кого-нибудь – сейчас разговоры пойдут.

– Берите, если хотите. Мне и еще пришлют… Прежний хозяин, кажется, был не охотник до чтения: книги все тридцатых годов, и то половина неразрезанных… Посидите, я закончу.

Аполлон Владиславович стал что-то писать. Фаворский, взяв лежавшую сверху книжку «Русского вестника», подержал ее в руках и положил назад.

– Знаете, мне понравилось, как вы говорили о медицине, – сказал Темирханов, откладывая перо.

– Я не просто так говорил, – покраснев, ответил Фаворский. – Я прежде пробовал… не больницу, а…

Очень коротко, видимо совестясь своего прежнего красноречия, он объяснил, что намного проще было бы устроить приемный покой…

– И много ли будет проку? – возразил Темирханов. – Мужики, если заболевают, мрут не от того, что их не лечили, а оттого, что едят мякину вместо хлеба. Больные лежат вповалку со здоровыми, а как только встанут на ноги – идут работать… А в больнице чистая койка, сносная пища…

– Вы правы, Аполлон Владиславович, правы, – поспешил согласиться архимандрит. – Но у меня братии пятнадцать человек, и за больными просто некому ходить. Но, уверяю вас, от врача и аптеки польза будет, я сам имел возможность убедиться…

Темирханов пожал плечами.

– Составьте смету, я посмотрю.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Читай (лат.). Здесь и далее примеч. автора.

2

Жизнеописание, послужной список (лат.).

3

Вольнодумец (фр.).