Пригоршни талого света
– А то, что вы здесь видите, – мужичонка указывал рыхлым перстом на прилавки с сочащимися ломтями сотового мёда в цветастых бадейках. – Так это всего лишь отрыжка былого… Россию давным-давно растоптали, и ей теперь с колен уже вовек не подняться.
Илья протиснулся к нытику поближе и спросил:
– А ты вообще-то, браток, хоть знаешь Россию, небось за МКАДом сроду и не бывал? – усмехнулся Альков. – Чем здесь гнусить, мой тебе совет: глянь-ка вон туда, видишь, хозяйственный магазинчик через дорогу? Не поленись, сходи, купи мыло и верёвку. Найди укромное местечко да вздёрнись, чтоб так не мучиться самому и не отравлять жизнь другим.
Мужик от столь неожиданного предложения оторопел и даже поперхнулся. А тут и Муратов из-за прилавка, он как раз, подвязавшись фартуком, выставлял свою продукцию на широкий стол, поддержал Илью, бросив резко нытику:
– Нечего тут нюни распускать и покупателей отпугивать капитулянскими воплями! Шёл бы ты подальше от греха.
Мужичонка слинял, а Муратов и Альков разговорились.
Дело в том, что, сколько себя помнил Илья, для него слово «Родина» было всем. Слово это самое прозрачное и ёмкое на свете. Вглядываясь в него, он видел любимых мать и отца, жену и детей, малолетних внучат, сестёр и братьев, всю родню, здравствующую и ушедшую, друзей и знакомых, попутчиков в дороге, стрелочника с флажком на полустанке, стюардессу у трапа самолёта; луга и перелески русской равнины, зубцы и башни древнего Кремля, разноцветные и узорчатые маковки храма Василия Блаженного, холмы и горы Урала и Алтая, величавый Байкал, уссурийскую тайгу и великий Тихий океан, набегающий зеленоватой широкой волной на выступающие из морской бездны просоленные скалистые останцы.
Валерий Викторович много лет проработал главным энергетиком одного из московских международных аэропортов. Однако после того, как в начале девяностых на одной из встреч с набирающим популярность никогда не просыхающим Ельциным задал тому едкий вопрос, выбивающийся из обличительно-разоблачительной тональности общения с массами тогда еще опального трибуна, сначала был понижен в должности, а спустя какое-то время, когда Ельцин вошёл в силу, без внятного объяснения и вовсе уволен из аэропорта.
Искать новую работу Муратов не стал, а приобрёл участок земли и принялся разводить пчёл, благо навыки к этому остались еще с юности, когда он на летних каникулах гащивал у дяди в Башкирии. Тот держал пчёл, и Валерий охотно помогал дяде осматривать ульи и махать липовый мёд.
Муратовская пасека располагалась в одной из деревень Подмосковья, на южном берегу старого барского пруда, с ровным дном, выложенным дырчатым кирпичом. От помещичьей усадьбы сохранились лишь могучая дубрава да липовая роща на возвышенности метрах в пятидесяти от пасеки. Также ничего, кроме полуразрушенной водонапорной башни, не осталось и от колхоза, что безбедно просуществовал здесь весь советский период, а вот новых веяний не пережил.
Теперь за высоченными заборами вместо подмосковных двускатных изб с миниатюрными мансардами громоздились коттеджи, а-ля дворцы с вычурными претензиями. К подобным жилищам у Ильи было своё, не столько спокойное, а скорее безразличное отношение.
Как-то в пору, когда младшая дочь еще училась в лицее, пригласили их в гости знакомые, жившие в примерно таком же а-ля дворце, что сейчас окружали его. Жена Ильи с хозяйкой хлопотали на кухне, больше напоминающей помещение столовой, хозяин во дворе занимался баней, а Альков с дочерью сидели на диване в огромном зале и смотрели какой-то триллер по циклопическому телевизору.
– Доча, а ты хотела бы жить в таком просторном и роскошном доме? – Илья окинул взглядом стеклянные шкафы с хрусталём на полочках, напольные удлинённые вазы с изящными букетами искусственных цветов, расставленные по углам гостиной, широкую лестницу с полированными матовыми перилами, ведущую на второй этаж.
Дочь энергично замотала головой:
– Да ни за что, папа!
– А почему? Здесь же так красиво!
– Зато тут одной уборки на три дня! Свету белого не увидишь! – воскликнула дочь и с виноватой улыбкой добавила: – У нас и дома все субботы уходят на мытьё полов и протирку шкафов, а здесь нам бы с Настей и рук не хватило, ведь их коттедж раза в три больше нашего.
– Это уж точно. У нас всего-то восемьдесят квадратных метров, а здесь все триста.
Этот случай отрезвил Илью, заставил взглянуть на их житьё-бытьё под иным углом. Он понял, что главное – не позолоченные и никелированные излишества, коими стало модно щеголять к месту и не к месту, не изнуряющая гонка за всё новым барахлом и побрякушками, а что-то пусть и не осязаемое, однако наше исконное и сокровенное. Всё то самое, о чём люди в последние десятилетия стали забывать, задвигать в такие укромины и застрехи своей жизни, из которых при нынешней всеобщей беготне и хроническом беспамятстве в недалёком грядущем уже не будет возможности достать и вернуть это родное обратно.
2
Ночью на окрестности пал крепкий заморозок, и когда с первыми лучами встающего из-за леса солнца Илья пошёл по заиндевелой тропинке к пруду зачерпнуть ведёрко воды, душа его пела. По правую руку на полянке желтела, подёрнутая светлой паутинкой инея, копна поленьев, наколотая Альковым с вечера. «Наберу воды, затоплю печь, заварю чайку и выложу поленницу, – радостно думалось Илье. – День обещает быть солнечным – грех на диване мять бока, когда «нас ждут великие дела!».
Платцы – уходящие от берега в пруд две широкие доски с опорой на торчащие из воды обледенелые столбики, как и прибрежная полоска до камыша, занявшего всю левую сторону водоёма, поблёскивали тонким слоем наледи. Ступая на полную рифлёную подошву кирзовых сапог, Илья осторожно по скользким доскам продвинулся до глубины, оцинкованным дном ведёрка пробил лёд и зачерпнул воды, обжёгши пальцы при соприкосновении с ней. Отставив ведёрко, он нагнулся к проруби, сделал ладонь лодочкой, набрал в неё воды и плеснул себе на лицо. Повторил это несколько раз, счастливо хмыкнул и, подхватив ведёрко, отправился домой.
– Доброе утро, Илюша! – раздался хрипловатый баритон из-за дощатого забора. Альков обернулся и помахал свободной рукой Юрию Ивановичу, аккуратный домик которого с резными наличниками живописно возвышался над седой косматой шевелюрой пожилого соседа.
– И тебе не хворать, Юрий Иваныч! Утро-то какое! Как по заказу!
– Я баньку сегодня топлю, так что милости просим! Часикам к пяти вечера.
– О, непременно! – Илья еще раз дружелюбно махнул рукой соседу и завернул за угол веранды.
«Хорошо, что Муратова здесь нет, – легко подумалось Алькову, – а то бы как ему объяснить и это приглашение, да и частые разговоры мои с Юрием Иванычем». Как подметил Илья, сам Муратов соседей по деревне будто бы вовсе и не замечал, а с некоторыми, как, например, с теми, что напротив въездных ворот через улицу возвели кирпичный особняк, Валерий Викторович вообще был в контрах. Что-то там они не поделили с проездом, Муратов на правах первого поселенца захватил почти всю ширину переулка; те сначала по-доброму попросили его отступить хотя бы до середины дороги, однако он отмахнулся: мол, всё это моё, а вы, господа, ищите-ка объездные варианты!
Соседи, мордатые парни с тугими затылками, ничего не ответили, но через день подогнали технику, вбили, как сваи, куски рельс и разделили переулок повдоль на две равные части. Валерий Викторович в поисках поддержки побегал по инстанциям, где ему, пожав плечами, ответили: это, дескать, земля общего пользования, мы сюда не имеем права вмешиваться; если вас что-то не устраивает – рельсы выкапывайте сами.
Поначалу парни эти косились и на Алькова, но, понаблюдав через штакетник и поняв, что он всего лишь наёмный работник, как бы забыли про него и перестали замечать. А вот с Юрием Ивановичем у Ильи сложились неплохие отношения. Этому способствовал ночной пожар, когда, перетопленная старая банька соседа взялась так, что за несколько минут превратилась в обжигающий факел, и не то что подойти, а и находиться метрах в семи было небезопасно: лопался и стрелял шифер, потрескивая, разлетались в тёмную высь и по сторонам красные угли с пылающих брёвен.
Юрий Иванович бегал с багром вокруг бани; в капроновых вёдрах воду из пруда носили еще двое пожилых мужиков, наверное, приехавшие попариться друзья соседа.
– В бани-то хоть никого?! – прокричал Илья в ухо Юрию Ивановичу, когда старик в очередной свой обег поравнялся с ним. Тот лишь отрицательно помахал сухонькой ладонью и скрылся за горящим углом.
Альков обернулся к подбегающему от пруда лысоватому дядьке в кальсонах и кроссовках на босу ногу.
– Давайте-ка, я вас сменю, а вы за хозяином приглядите, что-то он не в себе!
– Да всё в норме, парень. – Дядька перевёл дыхание. – Вот беда-то приключилась! И по рюмки после бани не успели пригубить…
– Ничего, наверстаете, коль будет охота! – бросил Илья через плечо, убегая с пустыми вёдрами по тропке к пруду.
Приехавший поутру на своих «жигулях» Муратов скорым шагом обежал участок, осмотрел ульи на точке́, заглянул под карнизы недостроенной веранды и, успокоенный, усмехнулся: вот старый хрыщ – чуть не спалил меня! Альков ответил, что мы бы, мол, не дали огню распространиться, поскольку тушили дружно и слаженно, да и ночь выдалась тихая и безветренная. Валерий Викторович скосился в его сторону, хмыкнул и покачал головой:
– Тебя-то какого лешего туда понесло?
Илья не успел и рта раскрыть, как Муратов округлил назидательно, что, дескать, в твои обязанности должность пожарного не включена; у нас своя территория немалая, за ней и приглядывай.
Перед самыми снегами, в середине октября, когда пролечивали пчёл и формировали клубы на зиму, выставляя сначала расплодные и следом в одном направлении медовые и медоперговые тяжёлые запечатанные рамки, вели Альков с Муратовым продолжительные беседы. Высокое синее небо с перистыми облаками, тёплые лучи предзакатного солнца, редкие всплески птичьих трелей из разноцветного облетающего леса, сладкий запах мёда, с тонким ароматом воска и прополиса из открытого корпуса, сонное ползание «божьих мушек» – сама обстановка располагала и настраивала душу на особый лад.
Картину дополняла весёлая стройка у соседа на пепелище недавнего пожара, где уже вровень с забором выросли проложенные мхом стены из новых ладных брёвен. Прошла всего неделя, за это время Юрий Иванович мало того, что расчистил и подготовил место, он купил, привёз и установил готовый сруб, и теперь оставалось лишь перекрыть крышу и водрузить на трубу искрогаситель. Печь, каменка и баки под воду от гари только слегка почернели – Илья вспомнил, как они успели вовремя растащить горящие брёвна стен, обрушить на бок и потушить остатки чердака и крыши.
– Вот он, истинно русский характер, – не удержался Альков похвалить расторопность соседа. – И сам-то в годах, и парализованная жена особого ухода требует, а гляди: всего за неделю новую баню поставил!
– Так-то оно так, да не очень. – Валерий Викторович щёткой аккуратно смахнул ползающих пчёл с перговой рамки и бережно установил её в ряд уже перебранных. – Не до конца он наш, этот Юрий Иванович. Сколько раз я ему говорил, зачем он слушает по транзистору это «…Москвы»! А он в ответ, если и не обидится, то обязательно брякнет: «Мои уши, что хочу, то и слушаю!»
– Валерий Викторович, почему ты так строг со стариком? – Илья задумался – а стоит ли обострять разговор, усмехнулся и закончил: – Ты ведь и сам нет-нет, да и ловишь волну этих мерзавцев. И слушаешь-то так внимательно, что куда уж до тебя Юрию Иванычу!
От этих слов Муратова передёрнуло. Он пристально, со сталью во взгляде, посмотрел собеседнику в глаза. И, тоже усмехнувшись, сказал раздельно:
– Я, Илья, слушаю не просто так или потому что мне интересны все их дешёвые выкрутасы. Моя позиция заключается в ином: врага нужно знать не только в лицо, но и быть в курсе всех его намерений и мыслей.
– Так, может, и Юрий Иванович всего лишь изучает их бесовские повадки, чтобы всегда быть готовым ответить? А что до меня – так мне их замыслы и без прослушки ясны, как пень: иуды они на русской земле, и намерения у них самые поганые: запутать, застращать безнадёгой людей, чтобы в будущем легче было извести нас, русских, или как они сами трещат из всех своих гнилых тарелок: переформатировать код нации. Потому я даже и уши не хочу марать общением с этим выродьем.
Муратов как-то странно посмотрел на Илью, и дальше они уже молча продолжили перебирать оставшиеся рамки.
В другой раз наладились они вывозить палую листву на перегной из ближайшего леса на участок Муратова на его бортовом уазике. Перед этим Альков ходил по опушкам и деревянными граблями нагребал огромные кучи берёзовых, рябиновых, липовых и дубовых листьев. Работа была знакома – сколько сена он переворошил за многие годы, руки черенок чувствовали, и работа мужику нравилась.
Когда они с Муратовым первый раз вошли под высокие шатры смешанного леса, Илья как будто оказался дома. Ступал мягко и пружинисто, ни ветки под ногой не хрустнет, ни сам не зацепится за что-либо, сказывался таёжный опыт. Краем глаз Илья заметил, что Муратов к нему приглядывается.
– А ты что, бывал в лесу? – недоверчиво усмехнулся Муратов. – Больно уж свободно ведёшь себя…
– Да почти что вырос в нём.
– А то я и смотрю…
– А у нас там, на родине, были две забавы – драки и тайга.
– Драки-то при чём?
– Что ты хочешь – окраина, испокон века набеги кочевников, да и прочая шваль лезла всегда, вот и надо было уметь постоять за себя.
– Сейчас-то кто лезет?
– Пока вроде никто, а привычку сразу не изжить…
– Я ни разу в жизни не дрался, и ничего, живу себе и в ус не дую!
– И что, никто никогда не задирался? – Илья бегло окинул взглядом почти двухметровую фигуру пасечника. – Неужели все боялись? И даже в садике за место в песочнице не бился?
– Никогда. Меня воспитательницы всегда в пример ставили. И потом, я с детства приучен, чтобы всё было по закону, поэтому с хулиганьём не связывался и отходил…
– А желанья какому-нибудь пакостнику врезать в морду, что – ни разу не возникало?
– Я ж тебе говорю, непонятливому, я всегда всё делаю по закону.
«Вот так фрукт! Непробиваемый!» – подумал Илья и, прихватив грабли, углубился в чащу, подальше от этого расписного праведника, поскольку Муратов стал для него абсолютно скучен и неинтересен.
3
К зиме Илья определился с работой. Подфартило устроиться грузчиком на жировой комбинат. Прошёл медицинскую комиссию и был принят в одну из смен. В первую очередь мастер провёл его в бытовку, показал кабинку для переодевания и вручил миниатюрный ключик на металлическом колечке. На складе Алькову выдали просторный комбинезон на лямках, пиджак с накладными карманами и надписью через всю спину – «грузовая служба», утеплённые зимние штаны и куртку, кепку-бейсболку и кирзовые ботинки, оказавшиеся тесными и маловатыми. На другой день он обменял их с соседом по кабинкам на кирзовые, с низкой голяшкой сапоги. Тому они были велики, хлябали, и натиралась мозоль.
Если с трудоустройством как-то решилось, то постоянного жилья по-прежнему не было. Снимать комнату и тем более квартиру не позволяло безденежье. Альков полагал, что лучше он лишнюю копейку сбережёт для дочери, а сам может между ночными сменами перекантоваться в той же бытовке, поспать на широкой лавке в дальнем углу, постлав под голову зимнюю куртку. График работы удобный: две смены в день, две – ночные. После ночных наступали длинные выходные, почти три дня. Илья садился на электричку и ехал в Лобню, оттуда на автобусе через подмосковные деревеньки на пасеку. Хотя Альков больше и не работал у Муратова, но по договорённости он приезжал иногда протапливать дом, поколоть оставшиеся чурки, почистить от снега дорожки.
Вот и сейчас Илья просунул билет на контроль, турникет открылся, и мужчина вышел на перрон Савёловского пригородного вокзала. Новенькая электричка поблескивала на морозе чистыми стёклами. Алькову вспомнилось вдруг, как он впервые попал на этот перрон и опоздал к отправлению.
Тогда перед самым его носом сомкнулись расходящиеся двери. Поезд медленно тронулся. Илья запаниковал: всё, плакали его денежки, теперь надо возвращаться за новым билетом. И он с досадой взмахнул рукой и резко опустил её на стекло дверного оконца. Казанки пальцев, как стеклорезом рассекли его, посыпались осколки. В проплывающей мимо кабине мелькнуло недоумённое лицо машиниста. Альков развернулся в сторону вокзала. Навстречу ему шёл юноша в спортивной куртке и вязаной шапочке. Илья перехватил настороженный взгляд и невольно развёл руками:
– Видишь, вот опоздал. Билет пропал.
– Как пропал?
– Так и пропал. Моя электричка только что ушла. Надо идти другой покупать.
– Зачем вам новый билет? Вы же на перроне. Через некоторое время придёт другая, вы спокойно сядете и уедете, куда вам надо.
– А я-то по простоте душевной подумал, что здесь так же, как в междугородних автобусах и поездах дальнего следования: билеты строго по расписанию и по времени, чуть опоздал – и всё, билет недействительный.
Парень улыбнулся и снисходительно покачал головой.
– Вы отметили билет на контроле, и теперь можете хоть весь день проторчать на этом перроне, а потом уехать на любой понравившейся электричке, и никто ничего вам не скажет. – Юноша огляделся по сторонам и заговорщицки прошептал: – Вообще-то вам крупно повезло, что никто из охраны не заметил, как вы разбили окно в вагоне.
– Да я ведь не нарочно. Махнул в сердцах рукой, а вон оно как вышло.
– Задержали бы, навесили на вас все разбитые стёкла в этой электричке. Вот тогда уж точно мало бы не показалось. – Паренёк сочувственно посмотрел Илье в глаза, опять покачал головой и, оставив его одного с взъерошенными мыслями, пошёл дальше по перрону.
4
Петляющая от автобусной остановки до муратовской пасеки шоссейка по бокам была обставлена ветвистыми дубами и припорошена выпавшим ночью снегом. Пушистые оснеженные ели хорошо просматривались сквозь изогнутые толстые голые ветви, хотя осенью, до листопада, отсюда их не было видно. Раза три попадались Алькову пересекающие дорогу кабаньи следы. Ни одна из отчётливых заострённых парных долек не была смазана, значит, дикий кабан переходил дорогу неспешным шагом. Автомобильных протекторов тоже не наблюдалось: хотя все окрестные коттеджи, как приметил Альков еще в октябре, были отапливаемыми, но хозяева, если и приезжали сюда, то лишь по субботам, воскресеньям да по праздникам. Сегодня же будничный вторник, и поэтому дорога и проходимые Ильёй дачные участки пустынны. Что и радовало. Всё-таки без навыков жить в мегаполисе безвыездно непросто.
В первые дни на сменах Илья почему-то быстро уставал. И не то что бы физически, с этим всё в порядке: легко разгружал из вагонов мешки с сахаром; как пушинки, носил коробки с маргарином, майонезом и постным маслом. И вдруг его ни с того ни с сего обуревала тоска, начинало подташнивать, Альков чувствовал, как сбивается с ритма сердце и подступает серое и шершавое равнодушие.
Ничего похожего в прежние годы с ним не случалось. Однако никогда раньше подолгу живать-бывать при таком скоплении народа ему и не доводилось, так, выскочит на недельку-другую, потолкётся среди вселенского гвалта и суеты – и опять в свои таёжные горы да укромины.
Иркутск, где учился в университете, город старинный, неспешный, можно сказать, домашний. Новосибирск, этот еще не успел циклопически разрастись, хотя сегодня уже всё идёт к тому. Южно-Сахалинск, где Илья прожил шесть послеуниверситетских лет, можно было на велосипеде весь проехать за каких-нибудь полчаса. Но, даже живя и в этих городах, Альков всегда выкраивал день-два, чтобы забраться подальше от шума в лесную и озёрную тишину.
За пару месяцев Илья втянулся в ритм мегаполиса, успокоился, непонятную усталость как рукой сняло; теперь он за одну ночную смену забивал палетами с майонезом до шести фур. Дальнобойщики, развозившие продукцию по всей европейской России, давно пригляделись к нему и норовили поставить свои большегрузы к той эстакаде, по которой, как заведённый, носился этот неутомимый увалень с гидравлической тележкой, ласково называемой грузчиками «рохлей». Энергичная погрузка кроме общей пользы их бригаде была выгодна и самому Алькову: времени считать часы и минуты до рассвета у него не оставалось.
Те, кто служил в армии и кому доводилось стоять на посту в карауле, никогда не забудут томительные предутренние часы, когда кажется, что стрелки на циферблате твоих ручных командирских навсегда замерли на месте, глаза слипаются и ты неимоверным усилием воли не даёшь себе провалиться в сладкую бездну сна. Обычно такое происходит между тремя и пятью часами утра.
Однополчане этот период шутливо нарекли «Часом Совы»; Илья сперва недоумевал: сова – птица ночная, и наверняка предрассветное время для неё самое деятельное и охотливое, однако, поразмыслив, он понял, что здесь всё идёт от противного. И потом по жизни не раз сталкивался с подобным.
Так лет через десять после службы ему по случаю пришлось потрудиться на одном кирпичном заводе на садке сырца и высадке обожжённого кирпича из печи. В их смене на формовке за станком, нарезающим из размятой глины продолговатые заготовки будущих кирпичей, стояла рослая бабища, которую в поясе не обхватить и двум мужикам. Запомнилось, что коллеги по цеху окликали её «Дюймовочкой», причём в интонации обращавшихся почти всегда улавливались одновременно нотки иронии и мужского вожделения к её необозримым размерам.
5
При подходе к муратовской пасеке Альков обратил внимание на расчищенную тропинку от калитки вглубь усадьбы. Дорога же через переулок лежала под покровом нетронутого снега. Дыма из видневшейся за голыми липами трубы на крыше не видно, значит, печь протоплена с утра, а тот, кто находится в доме, прибыл сюда еще вчера. Двери гаража закрыты, и перед ними тоже нетронутый снег. А это означает лишь то, что тот, кто здесь, в ближайшее время уезжать не намеревался, иначе бы он расчистил и подъезд к гаражу.
Поднявшись по ступеням на крыльцо, Илья только взял веник обмести налипший снег с зимних ботинок, как со скрипом отворилась входная дверь и в проёме выросла сухощавая фигурка мужичка средних лет со смятой шевелюрой, в ватной толстовке-безрукавке, трико и домашних тапочках на босу ногу. В правой руке он держал раскрытую книгу. На небритом лице лёгкое недоумение.
– Добрый день! Валерий Викторович здесь?
– Здравствуйте! Нет его. Обещал быть к выходным. Вы к нему?
– И да, и нет. Да пойдём уж в избу. Околеешь ведь.
– Трошки знобит, да я привычный. – Мужик прикрыл книгу, и Альков прочитал на потрёпанной обложке: «Всё о пасеке». – Проходите первым, а я дверь за вами прикрою, чтоб понизу не тянуло, тепло у меня не крало.
– А вы что – пчеловод?
– Да какой там пчеловод! Я от их с детства дюже як ховаюсь!
И новый знакомый, назвавшийся Алексеем, пока Илья снимал пальто, разувался и выкладывал на стол снедь из рюкзака, поведал о том, как он попал на поселье к Муратову.
– Сам я с Белоруси, с-под Витебска. Да уже с десяток лет роблю в Москве. Сперва думал трошки обзавестись деньгами да махнуть домой, однако ж всё не выходит зробить, хошь бы на дорогу да на первое время. Теперь вот земляк – односельчанин – он бизнесмен, друг Муратова, нашёл местечко, где бы я деньжат урвал. Зиму буду сторожить, а с весны к пчёлам приучаться. Валерий Викторович так и сказал: будет взяток дюже добрым, то и деньжат не поскупится. Теперь вот изучаю все книжки про пчёл. – Новый знакомец вздохнул и обречённо выдал: – Дались бы они мне!
– А что так?
– Да ведь я бы нехай всё схватил и без этих книжек. – Алексей покачал кудлатой головой. – Не треба бы под старость лет глаза портить… А он-то, хозяин, в каждый свой приезд гундит, чтоб я ему сдавал экзамены по прочитанному. И придирается, як и учителя в школе не лезли в душу. – Мужик виновато поглядел на гостя и закончил: – Не знаю, дотерплю ли здесь до весны. Трошки сомневаюсь.
– А отказаться никак?
– Это его условие – чтоб от зубов отскакивало! Нынче зима, шибко не разбежишься…
– Всё это так. Но почему ты, Алексей, в Россию-то приехал? – Незаметно собеседники перешли на «ты». – Там же у вас, по слухам, батька жить всем даёт?
– Где там! Пенсионеры да силовики живут, а нам ходу нету.
– Постой. Ты, как я понял, из деревни. Из газет знаю, что у вас ни клочка земли не заросло. Лукашенко даже снимает с должностей тех председателей колхозов, которые у себя не распахали, оставили земли целиком. И что – колхозники тоже бедствуют?
– Нет! У нас колхозов-то маловато. Самые трошки. А вот в совхозах всё дюже як ладно. – Илья невольно отметил, как заблестели глаза у Алексея и порозовели скулы. – Хошь бы взять наш – имени Кирова. Техника у нас новая, фермы тёплые, скот ухоженный.