Пригоршни талого света
– Пойдём, Илюша, к себе, Нине Алексеевне рано вставать.
– Да, любимая, я готов. – Альков собрался с духом и встал, его неожиданно качнуло, но на ногах удержался, даже попробовал пошутить: – Видите, как умотался, пола не чую! – А про себя, хоть и хмельно, резануло: «Спалюсь ведь, как пить дать – спалюсь!»
Однако ни мать, ни жена никак не среагировали на его заметное покачивание, а на невольную и двусмысленную проговорку «я готов» и вовсе не обратили внимания. Или просто сделали вид, что всё в норме. Лишь один раз Илья перехватил их быстрые испытывающие взгляды, вроде бы мельком брошенные женщинами друг на друга и хоть был хмельной, но успел прочитать в глазах жены и матери одинаковую опаску: а вдруг да раскроется их минутная слабость? И потому они, даже если и увидели, что Илья нетрезв, но сказать об этом вслух – это выдать себя с головой. Ведь каждая думала, что это только она одна налила ему настойки. А у Ильи, несмотря на то что был уже изрядно пьяненьким, хватило силы воли сказать уверенно и без задержки «спокойной ночи» и, шатаясь, уйти в темноту зала на свою раскладушку.
По обыкновению, утром после очередной выпивки Илье на кухне во время завтрака случалась жёсткая проработка, причём мать и жена, которые в будние дни бывало, что и поругивались, здесь наседали на парня единым фронтом. Он почти всегда отмалчивался да лишь изредка виновато поддакивал.
А в этот раз и завтрак был отменный, и чай ароматный, а главное, ни словечка о вчерашнем. Победа была полной, но впредь повторять такое Илья не намеревался. Как бы не был он пьян, но настороженность и неловкое состояние самых близких людей, которых он мог запросто подставить и рассорить, крепко отложились в его памяти. И в дальнейшем он только добродушно посмеивался, вспоминая этот случай.
А вообще-то это у него от отца, тот, хоть и был с виду мужик простецкий, но по поздним и зрелым размышлениям, Илья давал смекалке и находчивости, его поступкам и действиям самую высокую оценку. Семь лет каторжных лагерей на Колыме, до этого несколько дерзких побегов из тюрьмы, куда он попал в 17 лет за уход с военного завода, чтобы сбежать на фронт и отомстить за погибшего под Москвой старшего брата; амнистия в середине пятидесятых, хотя до окончания срока оставалось еще тринадцать лет; словом, такой жёсткий жизненный опыт, груз которого даже если разделить на несколько человек, то не каждый бы и по отдельности смог вынести эту тяжесть. А отец жил себе и виду не показывал. Уже потом, когда его не стало, Илья иногда встречал в посёлке отцовых сослуживцев, и один из них, Вадим Горбатов, он сразу после армии устроился в горноспасательный взвод бойцом в отделение, командиром которого был отец, так вот Горбатов рассказывал любопытные истории. И теперь Альков нет-нет да и делился ими с друзьями.
Авария на рудничной дробилке, где в гигантских чугунных жерновах с немыслимым грохотом перемалывались огромные валуны и сколы, вывезенные БелАЗами из карьера. Рабочего, который следил за тем, как по мощной конвейерной ленте циклопические сколы двигались к жерновам и ломом, поправлял каменный поток и расталкивал небольшие заторы, затянуло на ленту. Как выяснилось впоследствии, рукав фуфайки у того был не застёгнут на пуговицу, болтающийся обшлаг по недосмотру попал между сколов, рабочего оторвало от пола и бросило на конвейер. Пока напарник добежал до рубильника, чтобы обесточить и остановить движение, тело было искромсано в жерновах. Наверху торчали только ноги в резиновых сапогах и нижняя часть туловища. Замершие жернова, куски руды, сама лента и железные борта обильно забрызганы кровью и лохмотьями окровавленной ватной одежды.
– Я совсем еще зелёный, только с месяц как работаю, да и остальным ребятам, как и мне, лет по двадцать с хвостиком, – рассказывал Вадим. – В полном снаряжении с носилками топчемся на площадке внизу, ждём команды от твоего отца, он вперёд нас прошёл на место аварии. Стоим, мандражируем, страшновато ведь. Но вот наверху показался Лукич, махнул рукой: несите, мол, носилки сюда. Мы с Булатом поднялись, а там всё в кровище, и полчеловека застряло в камнях. Ну, думаю, счас вывернет всего, даже руки задрожали. А идти надо… Отец твой глянул на нас и говорит: «Носилки оставьте, а ты, Булат, сбегай на боевую за брезентом, он в кабине за сиденьем, я захватил. Принесешь, спускайтесь вниз и ждите команды. Вам пока на это лучше не смотреть». Помню, Семён Лукич покачал головой: дескать, еще успеете привыкнуть… Всё сделал сам, один – и вытащил из валунов, и уложил все куски тела на носилки, и накрыл брезентом, а мы потом поднялись и унесли погибшего в машину. Да, Илья, батя у тебя был человек!
В другую встречу Вадим поведал еще об одном характерном случае, произошедшем в те годы. Под утро их дежурное отделение подняли по тревоге: в шахте горняк попал под обрушение кровли в забое, придавило крепко, но был жив. На-гора потерпевшего на носилках поднимали через штольню. Несли в паре: Вадим впереди, Лукич сзади. Вот уже забрезжил утренний свет в конце штольни, еще метров пятнадцать – и можно перегружать стонущего от боли горняка в машину «скорой помощи».
– И вдруг твой батя командует остановиться, – рассказывал Горбатов. – И опустить носилки на притолоку у стены. Поставили, и он говорит мужику: «Пил перед сменой?» Тот мотает головой – нет. «А что ж тогда перегаром разит, как из пивной бочки? Сейчас освидетельствует врач, и тебя по статье попрут». Батя твой чуток помолчал, и уже мне: «Доставай-ка из аптечки спирт. Нам его выдавали на обработку. Я поначалу не понял: дескать, зачем? И передаю стограммовый пузырёк твоему отцу. Он откупоривает его и суёт мужику: «Глотай, мол, сколь сможешь, да быстрей, пока не видят!» Тот и глыкнул, пофыркал и успокоился. А Лукич строго приказал: «Принесём к машине, врачи примут, а от тебя всё так же разит, но уже свежаком; так вот, ты лежи и помалкивай. Они, конечно же унюхают…» Но я скажу, что у тебя, когда извлекали из завала был болевой шок, поэтому, чтобы привести в чувство, я распорядился влить тебе в глотку мензурку спирта. По инструкции разрешено. Всё так и случилось, мало того, Лукич сел в эту «скорую» и сопроводил потерпевшего до больницы, чтобы там самому заполнить все бумаги, и сделать это как нужно. Мужик, когда выздоровел, долго батю твоего благодарил – и с работой всё ладом, и больничный оплатили.
Илья и сам не раз становился свидетелем смекалки и находчивости отца. Однажды в общественной бане, ему тогда и было-то лет семь от роду, на выходе из парной с одним мужчиной случился припадок эпилепсии. Отец только намылил вехотку и повернул Илюшу боком к себе, как этот голый долговязый дядька грохнулся на мокрый пол и начал, выгибаясь, сучить худыми волосатыми ногами и биться косматой головой о кафель. Брызнула кровь. Отец в секунду оказался рядом, поймал за руки, прижал их к подрагивающему телу припадочного, сел на него верхом и скомандовал подбежавшим парням, одному зафиксировать ноги, чтобы не дрыгались, второму взять голову в руки и приподнять, чтобы язык не завалился в горло и человек не задохнулся, а третьему отжать от кулаков мизинцы и держать, не отпускать, чтобы, как быстро пояснил отец, потерпевший не смог сжать кулаки и тем самым замкнуть цепь того бесноватого тока, что сейчас хлестал по всем нервам и жилам эпилептика. Как только всё было проделано, мужик обмяк и с последним рывком вытянулся на забрызганном кровью голубом кафеле. Вскоре он пришёл в себя и ошарашенно огляделся вокруг…
Сколько раз уже во взрослой жизни Илья сталкивался с подобным и – спасибо отцу! – всегда успевал помочь попавшему в беду справиться с припадком, вернуть человека в сознанье.
Двоюродная сестра матери тётя Зоя была швеёй, статной, голубоглазой и застенчивой, но глуховатой на одно ухо и долго не выходила замуж. Ближе к сорока просватался к ней один татарин, мужик крепкий, шахтёр и гармонист Дмитрий. Уж как его там величали по-татарски, никто не знал, но в компании ему цены не было, так виртуозно и самозабвенно играть на гармошке, как это умел он – Илья в жизни больше подобных исполнителей не встречал. Родилась у них дочь Галя. Дядя Митя устроился в шахстрой проходчиком на самые трудные участки, зато там рубли были по-настоящему длинными и весомыми. Шахстроевцы первыми вламывались в горные породы и пробивали забои. К Семёну Лукичу дядя Митя относился уважительно и всегда называл его не иначе как только свояком.
И вот однажды в смену, когда дежурил отец Ильи, в два часа ночи случился обвал в шахте. По тревоге отделение спустилось на седьмой горизонт и буквально через несколько минут было уже на месте. Перед входом в забой на освещённом пяточке их встретили начальник участка в окружении взволнованных горняков.
– Ребята, там опасно. – Начальник махнул рукой в сторону горной камеры, в которой только что обрушилась кровля. – Я бы не советовал туда суваться…
– А там кто остался? – оборвал начальника Лукич. – Из людей?
– Да, проходчика завалило, он, поди, уж неживой.
– Живой, неживой… проверить надо.
– Так обрушения-то еще идут…
– Ну и что? – Лукич усмехнулся. – Мы-то здесь зачем? На тебя любоваться? – И не дожидаясь ответа, распорядился: – Вадим, Сергей, подстрахуете у входа, дальше ни шагу, сам управлюсь!
И, поправив кожаные лямки респиратора, ушёл в камеру, подсвечивая себе путь размещённым на каске фонарём. Дальше, к месту аварии, пришлось ползти под нависающими над головой зубристыми пластами породы. Ага, вот и потерпевший… каска сбита, висок окровавлен… что ж с тобой, братишка?.. Жив ли? Лукич потрепал придавленного рудой горняка по плечу. Тот зашевелился, повернул окровавленное лицо к спасателю.
– Ба-а! Так это ты, Митька! Вот угораздило же!
– Свояк… Как ты здесь?
– Как накакаешь, так и смякаешь… – чтобы взбодрить раненого, детской поговоркой грубовато пошутил Лукич и уже серьезно: – Сознанье не теряй, будем выбираться.
– Ты что ж, не видишь, глыба надо мной, щас отвалится, и мы с тобой… Уползай, свояк. На мне столь камня – не отгрести!
– Вот еще выдумал – грести. Да я тебя так выдерну! Кипишиться будешь так вытащу вместе с камнями! – И Лукич, просунув руки под мышки горняку, медленно начал извлекать того из-под завала. Тот лишь сдержанно постанывал.
– Видишь… как там у молодых: зря боялась, даже платье не помялось… – отдышавшись, только и успел пробормотать Лукич, когда наконец-то отволок свояка под надёжные своды забоя, и в эту самую секунду в том месте, где еще недавно находились они так ухнуло и тряхнуло, что пыль закружилась густой мошкой в лучах фонаря горноспасателя. Лукич нагнулся и посветил на лицо свояка. Глаза закрыты, кровь на лбу и щеках запеклась, но, слава богу, дышит…
– Вадим, Сергей! Быстро ко мне с носилками! Да пусть немедленно подготовят клеть к подъёму!
Около полугода пролежал дядя Митя в областной больнице и потом, несмотря на уговоры тети Зои найти другое, неопасное, место, снова вернулся в шахтстрой, где благополучно и доработал до ухода на льготную пенсию.
Второй примерно такой же случай произошёл спустя ровно три месяца и опять на этом же горизонте. Порода слоистая, слабая. Каждый горняк, находясь в забое, знает, что, если тебе на каску сверху, с кровли, посыпались сначала, как правило, мелкие камешки, а потом и крупные, убегай отсюда скорей, и как можно дальше, потому что следом жди, что обрушится такой пласт потревоженной породы, что влепёшку сомнёт любой скрепер и погрузчик.
Так вот, начальник труда и зарплаты рудника Александр Янович Климов, горняки его терпеть не могли за мелкие придирки, а больше за то, что, где только мог, любыми способами постоянно норовил урезать зарплаты работягам, сотрудник сугубо кабинетный, решил проинспектировать шахту. И нужды-то особой в этом не было, рудник работал отлаженно, как часы, но, видно, бес попутал и на незримой и прочной верёвочке привёл ретивого в забой, естественно, в сопровождении целой свиты своих подчинённых, начальника участка и мастера. Походил Климов, не включая фонаря, потому что света проброшенных под кровлей лампочек было вполне достаточно, поколупал холёными пальцами рудные выходы на шершавых и отблескивающих медью стенах, поцокал многозначительно языком, показывая сопровождающим, что и он, дескать, неплохо разбирается в горном деле, и встал посреди выработки, надо полагать, с намерением толкнуть какую-нибудь назидательную пламенную речь.
Находящиеся поодаль, ближе к выходу в штрек, проходчики лишь похмыкивали, прикрывая рты холщовыми рукавицами да и вообще старались меньше смотреть в сторону этого напыщенного гуся.
И тут с верху на каску мастера упал один камешек, второй по касательной чиркнул по брезентовой робе начальника участка, и – посыпалось сверху редким сухим дождём на головы стоящих вокруг Климова инспектирующих. Люди стали озираться, будто ища места, где не сыплется. На лицах некоторая растерянность и напряжение. Все непроизвольно подались к выходу.
– Александр Янович, надо бы уйти, – сказал начальник участка. – Как бы чего не вышло…
– А что может выйти? Я же сам лично простучал все стены. Прочные и надёжные.
– Кровля может обвалиться…
– А то я не знаю! – Климов щёлкнул тумблером фонарного аккумулятора на поясе, лампа на его каске вспыхнула. Он задрал голову, ярким пучком света ощупывая неровную кровлю забоя. – Видишь, Николай Фёдорович, всё нормально, не свисает…
Однако его уже вряд ли слышал начальник участка, пятящийся спиной прочь из забоя; боязливая климовская свита, опытный мастер и проходчики еще раньше скорым шагом покинули опасное место – на хрен, мол, пялиться на этого рехнувшегося, коль сам ищет себе смерти – чё товарищу мешать!..
Только они вышли и оглянулись назад в оставленные разработки, как со стороны забоя что-то яростно хрястнуло и гулко прокатилось по штреку. В следующую секунду прямо на них оттуда в облаке пыли выбросило беспомощно раскинувшего руки начальника участка. Проходчики на излёте поймали его и бережно поддержали.
– Как, Фёдорыч, жив?..
– Да вроде, – слабым голосом откликнулся начальник. – Вот тряхануло – так тряхануло! Едва ноги не переломал… Климова не видели, как он?
– Какой Климов! Там всё завалило… и он уж точно всмятку… скорее всего…
– Надо бы глянуть…
– Теперь уж, когда эти груды станем растаскивать.
– Ты лучше-ка присядь, Фёдорыч, вот на этот валун, отдохни.
– Ваня, беги в кандейку, звони горноспасателям!
Когда Лукич со своим отделением прибыли на место обвала, пыль давно уже осела, мало того – шахтные электрики пробросили по стенам провода с лампочками, было светло. И не от этого ли огромный проём, зияющий на стыке штрека и забоя смотрелся не только угрожающе рельефно, но и присутствовало в этой картине нечто чудовищное, из-за непрекращающихся душераздирающих криков, несущихся откуда-то из завала.
– Что за напасть такая? – Начальник участка уже оправился, пришёл себя. Он, конечно же, узнал Лукича и в этот раз отговаривать горноспасателя и не думал. – Александра Яновича придавило слегка, на его счастье, отколовшиеся пласты над ним сложились домиком, и в этом пространстве он, придавленный, лежит, но надо торопиться…
Лукич согласно кивнул и, поправив на каске фонарь, полез в завал. Климов был в сознании, голова и грудь в крови; кричать перестал, как только увидел, что к нему кто-то ползёт.
– Здесь я, – надсадно прохрипел и приподнял выброшенную вперёд правую руку. – Ноги зажало.
– Ничего, счас освободим. – Лукич прополз сколько смог в узенькую щель между телом потерпевшего и рудной плитой, повернулся на бок и вытянутой рукой ухватил Климова выше колена за плотную материю и принялся дёргать ногу на себя. Климов опять закричал, но Лукич, не обращая внимания на это, продолжил, перебирая пальцами материю, выдирать ногу из камней; вот уже можно ухватиться за голяшку резинового сапога, вроде как переломов и вывихов нет, теперь надо бы и вторую подтянуть, хотя лучше всё же вернуться назад и попробовать вытащить за плечи… Что и было проделано немедленно. После этого Лукич громко подозвал бойцов, и они на носилках бегом побежали с раненым к шахтному стволу.
Климова на самолёте сразу же доставили в Новосибирск и там ему провели сложнейшую операцию, на место снесённой сколом затылочной кости поставили платиновую пластину. Она прижилась, и через какое-то время тот вернулся к своим обязанностям – экономить государственные деньги за счёт горняцкого люда.
Первое время при встрече с Лукичом горняки сетовали и пеняли ему: ты почто, дескать, неправильно шевелил камнями, а то, глядишь бы, и придавило мироеда… На что старый горноспасатель лишь пожимал плечами:
– Я, мужики, прежде всего, спасал человека от смерти, а там уж разбирайтесь сами…
– Так этот прохиндей тебе хоть премию-то выписал?
– Какую премию! Он даже и спасибо не сказал. И теперь, когда где столкнёмся, морду воротит, будто сроду и не знает меня…
– Вишь ты, каков архаровец! А ты еще вытягивал, сам жизнью рисковал… Оно ведь, мы помним, как там еще тонн пять рухнуло, лишь только вы унесли его. Случись опять такое, теперь бы, поди, и пальцем не пошевелил, Лукич?
– Да нет, ребята, так бы и нынче поступил, – спокойно, как о давно решённом, сказал отец Ильи и скупо улыбнулся: – Что я – не спасатель, что ли?
В лагеря отец попал, как говаривала родня: «по дури», а вот горноспасателем был от бога.
О том, что произошло в августе 1975 года, стоит рассказать отдельно. Илья тогда что-то не поделил с Михаилом Карбониным, который был на четыре года старше его и уже отслужил; Альков же только собирался осенью идти в армию. Дрались они в полутёмном переулке, бились яростно, никто не хотел уступать, но в какой-то момент Илья почувствовал, что противник начал на глазах слабеть и вяло отмахиваться от тяжёлых кулаков Алькова. А слабых, как и лежачих, Илья бить не умел. Он и ушёл молча в темноту, стирая рукавом рубахи сукровицу с расквашенных в драке губ.
Следующий, воскресный, день они с ровесниками гоняли мяч в хоккейной коробке, что сами же и соорудили в прошлом году. Столбики, доски, гвозди им выдали в местном жилищно-коммунальном управлении, место определили между двумя жилыми пятиэтажками, рядом с детской дворовой площадкой.
Часа в четыре пополудни из-за угла их дома вывалилась развесёлая ватага парней. Были они под хмельком, сразу видно, отдыхали и жарили шашлыки в ближнем лесу под яром и теперь прямиком направились к ребятам в коробку. А почему они это делают, Илья понял, как только узнал Карбонина, заметного не только своим ростом, но и тем, что левая рука у него была в гипсе и на марлевой повязке.
– Ну чё, пацан, тоже в гипс захотел? А то и в деревянный бушлат! – еще не доходя до ворот, зарычал Карбонин и, оборачиваясь к пьяненьким дружбанам, громко пригрозил: – Счас оформим!
И вот они уже стоят друг против друга.
– А давай тебе вторую подлечу! – только и успел задорно крикнуть Илья, прежде чем нырнуть под занесённую над ним руку противника и сбоку от души врезать тому по печени. Карбонин ойкнул и начал оседать. В ворота вбежал Сябка Шлыков и, размахивая сумкой с шампурами и порожней посудой, понёсся на Илью. Парень сделал три быстрых шага навстречу, присел, приняв бегущего на плечо, и перекинул, как мешок, через себя аккурат на срез воротного столбика. Едва Илья вырвался из коробки во двор, на оперативный простор, как перед ним выросло еще несколько человек. Следя за тем, чтобы кто-нибудь не достал со спины, парень, отбиваясь пинками, пятился к сколоченной из досок высокой детской горке. Забежал на верхнюю, огороженную с трёх сторон, площадку и изготовился принимать непрошеных гостей. Позиция была самая выигрышная. Сзади не подобраться, а спереди он всегда мог встретить любого либо хорошим тумаком, либо пинком с оттяжкой. Катушка вниз неширокая, больше, чем по одному по ней не взобраться, деревянная лесенка рядом для взрослого узкая… Очухавшийся Карбонин с раздосадованными дружбанами толпились под горкой, не решаясь, кому первому лезть на обмолот под кулаки Алькова. Перекрывая их ругань, с балконов обоих домов понеслись возмущённые крики видевших драку женщин:
– Вы что там творите?!
– Понапивались тут, бездельники!
– Глаша! Звони в милицию!
– Они ведь поубивают друг дружку!
Краем глаза Илья отметил, как распахнулись двери их подъезда и на улицу выбежали отец, мать и приехавшая в гости баба Сина:
– Илюшка! Ты что ж здесь устроил?
– Живо домой!
Услышав всё это, замешкались и нападавшие. Илья спустился на три ступеньки и, чтобы не идти в лоб на противников, перемахнул через перила, приземлился на траву и, огибая взъерошенных, тяжело дышавших ватажников, скорым шагом заспешил к подъезду.
Утром, парень еще нежился в постели, как раздался продолжительный и настырный звонок в дверь, а следом донёсся и приглушённый разговор матери с какой-то женщиной. Илья закинул руки на подушку, потянулся и опустил босые ноги на пол: пора вставать. И тут же, бесшумно раздвинув плотные шторы, в комнату вошёл отец.
– Встал, сынок? Вот и хорошо. Идём на кухню, там к тебе гостья.
– Кто?
– Пана Карбонина, мать, как я понял, твоего крестника.
По дороге Илья заглянул в ванную, поплескал на лицо, шею и плечи студёной воды, освежился, растёрся мохнатым полотенцем и бодро шагнул в кухню. Тётя Пана сидела на стуле у окна, мать и отец расположились около обеденного стола. Сесть парню было некуда, он и прислонился спиной к крашеной в голубое стене.
– Ну что, Аника-воин? – Старуха зло пошамкала сморщенным ртом: – За что изувечил сына?
– Я не увечил… Подрались просто…
– Просто, говоришь? А кто ему теперь больничный будет оплачивать?
– Не знаю. – Илья сощурил глаза: – Государство, наверно…
– А тебя я посажу! – злорадно отрезала тётя Пана. – Лет на пять, как минимум. За хулиганство и телесные повреждения. И заставлю оплатить всё лечение. Там взыщут!
Старуха поднялась с места:
– Я предупредила. Увечье судмедэксперт уже засвидетельствовал. Готовься, дебошир, к каталажке.
Отец кашлянул и тоже встал с табурета и раздельно, с нажимом произнёс:
– Сидеть они, Пана, будут вместе, – усмехнулся и добавил: – Может, и в одной камере.
– Это почему же?.. – растерялась старуха. – Не он ли моему сыну ключицу вывернул? Шишку бы видели, какая вздулась!
– А не твой ли бухой сыночек вчера с дружками средь бела дня толпой хотели избить, а может – и даже убить нашего Илюшу?
– У нас увечье… Судмедэксперт… Свидетельство… – забормотала тётя Пана.
– А у нас тоже свидетельство. – Отец был спокоен как никогда. – Целых двух домов. Соседи отдыхали на балконах и всё видели. Как твой сыночек с оравой таких же бугаёв накинулись на Илью и как мы не дали им расправиться. Так что сидеть ребяткам вместе. Я не поленюсь, всех обойду, под запись. И еще посмотрим, чьё заявление перетянет…
– Делать-то что? – глазки у Тёти Паны забегали. Она полезла в свою холщовую сумочку и, достав оттуда помятую бордовую кофточку, вздохнула: – Мишина… На локтях порвано, воротник опять же… Она у нас новая, почти что неодёванная, за двадцать пять рублей купленная.
– Мать, – повернулся отец. – Принеси четвертной. Возместить потерпевшим урон.
Когда за тетёй Паной закрылась входная дверь, мать взяла со стула злосчастную кофточку, внимательно осмотрела, потеребила материю, перебрала в руках.
– А на локотках-то дыры протёрты, а не рваные, да и линялая она какая-то…
– Ничего, мать. Это наши отступные. – Отец мельком глянул на кофточку и улыбнулся: – По-моему, хороша на тряпку для мытья полов…
– Да как-то… – Мать не знала, что и ответить.
– Да вот так-то! Ты что, предлагаешь Илюше носить это барахло? Как, сын?
– Чё, мне ходить не в чем, что ли? Надо – новую куплю.
– Слава богу, обошлось… – сказала мать, открыла ящичек стола, достала ножницы, чтобы раскроить бордовую кофточку.
– Мать, погоди-ка резать, – остановил её отец. – Это ж улика в нашу пользу. Прибери пока. Как всё окончательно уляжется, тогда и делай с ней что хочешь.
И еще вдруг высветилась в памяти Ильи одна занятная картинка. И он про себя невольно улыбнулся: а чем не вишенка на торт?..
Несмотря на борьбу государства почти на всём протяжении советской власти с самогоноварением и его последствиями, был и у Альковых самогонный аппарат: подвешенная к перекладине фигурная стеклянная штука с насаженными оранжевыми резиновыми трубками на входном и выходном отверстиях для проточной студёной воды и змеевиком внутри, тоже имевшем два внешних концевых выхода. В змеевике охлаждался спиртовый пар, возгоняемый из алюминиевой фляги с пивом, стоящей на газовой плите и разогреваемой до кипения. Из краника бежала в подставленную трёхлитровую банку тонкая струйка чистого, как стёклышко, зелья.
После дополнительного очищения от сивушных масел первача путём размешивания и растворения в нём двух ложек марганцовки, суточного отстаивания и последующего процеживания прозрачного крепчайшего напитка через строительную ватную маску «лепесток» мать убирала готовое зелье куда-нибудь подальше, прятала, чтобы отец не мог его без спроса опростать. А то ведь может статься и так: уйди она куда, он отыщет, созовёт дружков-соседей, и устроят мужики пир на весь дом!