Пригоршни талого света

6

Никогда бы прежде, до приезда в Москву, Илья не подумал, что в Первопрестольной воздух примерно такой же, как и в Петербурге: сырой и временами промозглый, до рези в глазах насыщенный автомобильными выхлопными газами и чадом промышленных труб, особенно на юго-востоке, где и находился жировой комбинат.

Вот и сегодня едва Альков вышел из дверей проходной и направился через дворы к метро «Текстильщики», как перехватило дыхание, запершило в горле, а глаза невольно заслезились. Хоть и была середина января, но снег под ногами постыло хлюпал и растекался. Грязновато-серое небо нависало лохмотьями над многоэтажками, обильно утыканными антеннами. Голые, изогнутые ветки каштанов, лип и тополей сиротливо подрагивали от порывов пробирающего до костей сырого ветра. Б-р-р!

А ведь на знакомых с детства и любимых цветных открытках с видами на Кремль и легендарную Красную площадь небо всегда золотисто-синее и солнечное; и всё так отчётливо и выпукло, что, кажется, можно рассмотреть и потрогать каждый огранённый булыжник брусчатки, отдельный кирпичик и зубчик высокой кремлёвской стены.

Илья расспрашивал у коренных москвичей, работающих в их бригаде, как такое могло случиться, что столица так засырела? Кто-то пожимал плечами и отмахивался – мол, климат как климат, в других местах еще хуже, и только Валера Субботин, которому через пару месяцев идти на пенсию, задумался на минутку, поддёрнул лямки на комбинезоне и невесело обронил:

– Водицы, Илюшенька, вокруг Москвы понапрудили столько, что теперь от испарений не продохнуть: Московское море, Клязьминское, Истринское, Пироговское водохранилища – это я навскидку, и похожих вокруг столицы – десятки, если не сотни. – Валерий грустно вздохнул: – Исковеркали природу, а она в долгу не привыкла оставаться, заболачивает низины лугов, те же водохранища застаиваются, зацветают; комарьё, мошка оттуда по всей Москве разлетается. Вековое равновесие, Илюшенька, нарушено, отсюда и вся эта сырость и промозглость.

Полупустой вагон метро, в который Илья успел вбежать за секунду до того, как с лязгом сомкнулись дверцы, весь обклеен полосками объявлений с крупно набранными словами и цифрами, наверное, для того чтобы все эти зазывалки можно было прочитывать, не поднимаясь с сиденья. Альков устроился на угловое место, прислонился плечом к поблескивающей стойке и прислушался к мелодичному и убаюкивающему перестуку колёс. Почему-то вспомнилась недавняя поездка домой проведать жену и родню. Тогда, в канун Нового года, он несколько отгулов присовокупил к праздничным дням, и получилось прокатиться в тёплом и уютном поезде туда и обратно да и дома побыть с пяток деньков.

На обратном пути в Екатеринбурге в соседи в плацкартное купе к Алькову подсели женщина и паренёк лет тринадцати. Как обыкновенно случается в дороге, разговорились. Ничем не примечательная женщина средних лет оказалась бывшей преподавательницей одной из музыкальных школ уральской столицы. Бывшей – потому что сейчас они с сыном ехали до Москвы, чтобы там сесть на международный самолёт и навсегда улететь в Канаду. На осторожные вопросы Алькова, что же побудило их покинуть Родину, женщина отвечала уклончиво и неохотно: дескать, заработки здесь небольшие, перспектив никаких, а там, может, что и получится.

Что ж, каждый волен в выборе своём, и Альков, переменив тему, поинтересовался о достопримечательностях Екатеринбурга, о той особенной изюминке, что есть почти в каждом из российских городов, тем более, когда они старинные и с традицией. В ответ женщина невольно передёрнула худенькими плечами в светлой шерстяной кофте, пробормотала что-то о том, что город как город, большой и промышленный, а вот культуры в нём нет.

Сказав это, она как-то виновато посмотрела на сына, сидящего с книжкой рядом на заправленной одеялом постели, быстро глянула Илье в глаза и отвернулась к окошку, в котором пробегали мимо заросшие ельником холмы. Минут через пять женщина, взяв вафельное полотенце, удалилась.

Вдруг в вагоне резко стемнело: поезд въехал в первый из трёх тоннелей. В жёлтых бликах, падающих в купе через окно из плафонов с бетонных стен, Илья отметил, как подросток испуганно вжался в свой угол.

– Не бери в голову, юноша. Это всего лишь тоннель, который разделяет Азию и Европу.

– Да я и не боюсь! Просто вздрогнул от неожиданности. – В мальчишеском тоне не слышалось и тени оправдания. Больше того, с каждым словом голос его крепчал: – Мы с мамой в том году ходили в поход в горы, ночевали у реки в палатке. Так я утром один, мама еще спала, пошёл в лес за дровами. И даже не испугался!

– И это правильно. Мы – мужики, а мужик в переводе с древнеславянского – опора, защитник, – шутливо с ходу сочинил Илья. – На нас мир держится.

Подросток недоверчиво посмотрел на Алькова. Поезд уже выехал из тоннеля, и в вагон лился яркий зимний солнечный свет.

– А нам в школе объясняли, что правильно нужно говорить – «мужчина», а «мужик» – это устаревшее, простонародное. У нас учительница по литературе Розалия Марковна интеллигентная и всё знает. – Подросток смерил победным взглядом Илью: – Уж она-то никогда зря не скажет!

– Пусть так, юноша, – не нашел чего другого ответить Илья и попробовал разговорить паренька: – Программа по литературе интересная, не скучно на уроках?

– Я же сказал, что учительница у нас умная. Мы изучаем не только русских писателей, но и других.

– В дополнительное время, после уроков?

– Нетушки. – Паренёк опять победно вперился в глаза Алькову и начал растолковывать, как глупышке-несмышлёнышу: – Русских нам больше задают на домашнее чтение, а в классе Розалия Марковна много рассказывает про настоящих – немецких, английских и американских писателей.

– Вот вы жили с мамой на Урале, который называют воротами в Сибирь. А каких ты, юноша, знаешь уральских и сибирских писателей?

– Нам Розалия Марковна что-то говорила. – Мальчишка замялся; словно ища поддержки, обвёл напрягшимся взглядом верхние полки и невольно покачал аккуратно постриженной головой. – Но я, к сожалению, не запомнил.

– Фамилии Бажов, Волков разве тебе ни о чём не говорят?

Подросток наморщил свой высокий лоб, честно пытаясь хоть что-то отыскать в памяти, и просиял:

– Павел Бажов написал сказку «Малахитовая шкатулка» про кузнеца Данилу и Хозяйку Медной горы. – Юноша снова был на коне. – А вот про писателя Волкова я даже и не слышал.

– Как же ты не слышал? – искренне недоумевал Илья. – Ни за что не поверю, что ты не читал книжку или на крайняк не видел мультика про волшебника Изумрудного города!

– А… этого-то! Как же! Читал этого вора. – Альков опешил. А подросток как-то по-взрослому криво ухмыльнулся и назидательно продолжил: – Хватило же у него совести украсть у американского писателя Лаймена Френк Баума сказку «Удивительный волшебник из Страны Оз» и выдать за свою!

– Постой, паренёк, не гони! – Альков не удержался. – Хорошо же поработала ваша Розалия свет Марковна! Поживёшь, юноша – увидишь, что заимствование и переложение сюжетов не является воровством. Вон, древние римляне почти всю греческую мифологию и литературу перетянули к себе и перелопатили на свой лад. Ты, я вижу, начитанный и наверняка слышал и про греческого бога Зевса, и про римского Юпитера – так вот, к твоему сведению: эти языческие божества – одно и то же лицо. И какие у тебя, а скорее всего у твоей Розалии претензии к Александру Волкову, взявшему за основу американскую сказку о стране Оз и обогатившему сюжет новыми героями и приключениями? А ничего ваша Розалия не говорила про «Урфина Джюса и его деревянных солдат», про «Семь подземных королей», «Огненного бога Марранов»? Ты будешь удивлён, мой юный друг, – все эти детские книжки продолжение «Волшебника Изумрудного города» нелюбимого тобой Александра Волкова. Ты лучше-ка вдумайся, как этот писатель расширил и даже углубил интересный сюжет. А вообще-то, юноша, ни одно дерево, даже и самая крохотная травинка, без корня не проживёт. А корень у нас, у людей, – это малая родина, то место, где мы появились на свет, где в первый раз произнесли слово «мама» и…

– Мужчина, что вы себе позволяете? – Увлечённый беседой Илья не заметил, как в купе вернулась женщина. – Кто вам разрешил забивать голову Денису всякой чепухой?

– Да мы просто разговариваем с вашим сыном о писателях, русских и зарубежных. И мне кажется, парень…

– Если вам кажется – креститесь! – нервно перебила мамаша. – И потом, какое нам с Денисом дело до каких-то русских писателей? – Она смерила Илью взглядом, в котором сквозило неприкрытое презрение. – Особенно ворующих сюжеты у других!

– Но теперь уж вы позвольте! – Альков почувствовал, как в жилах закипает кровь. – Понятно, что рыба ищет, где глубже, а человек – где лучше. Но я вижу, что вы не только пробуете плюнуть в колодец, из которого еще недавно пили, но и как можно быстрее обезобразить его и завалить. Не с того, мамаша, начинаете свою новую жизнь! Не с того!..

– Да как вы смеете! Кто вы такой? Понаслушалась я подобных речей, сыта по горло, до сих пор тошнит! Носитесь со своей Россией, как с писаной торбой! Вот и носитесь, а нас уж – увольте! Я хочу, чтобы мой Денис рос среди свободных людей, выбирал, что ему больше нравится, и чтобы жизнь его не была регламентирована какой-то там обязательной любовью к мифической Родине, которая лично мне ничего, кроме унижения перед теми, кто при власти, не дала.

– То есть, как я понял, вы желаете сыну свободы западного толка, которая подразумевает в первую очередь свободу от совести. Вы же, наверное, готовились к отъезду, интересовались, как там, в Канаде, жизнь? – Альков посмотрел прямо в глаза разгневанной и ставшей похожей на взъерошенного воробья женщине, усмехнулся и продолжил: – Я полагаю, особенно замечательной эта жизнь станет, когда ваш сын однажды выйдет на улицу, а там шествие полуголых, раскрашенных дяденек и тётенек, с непристойными вихляньями и плясками да с неприличными, зазывающими выкриками. И он, подросший, интересующийся всем американско-канадским, возьмёт да и встроится в эти «славные» ряды.

– Если вы не прекратите издеваться над нами, я пойду к проводнику и потребую, чтобы нас переселили в другое купе!

– Ваше право. Я с вами тоже не очень комфортно себя чувствую и потому общение наше считаю законченным. Одно скажу напоследок: не делайте из своего весьма неглупого сына современного янычара, человека, забывшего свои корни и поэтому беспощадного ко всем тем, у кого они еще остались.

Альков круто развернулся и по проходу вышел в тамбур; там, остывая, прислонился разгорячённым лбом к заиндевелому окну. Не сразу, но утихли стучащие в виски невидимые настойчивые молоточки. Зачем связался? Прекрасно ведь знает, что ни в каком споре никогда не рождается истина. Эту чушь один ушлый умник брякнул; люди, не думая, подхватили, и теперь, где надо и не надо, суют эту сомнительную фразу во все дыры. А правда жизни в том, что в итоге каждый остаётся при своём мнении.

И попутчица, мятущаяся и боящаяся признаться себе в этом женщина, скорее всего, не вчера выбрала свой путь и теперь будет идти по нему и вести за собой сына, пока либо не достигнет цели, либо не ударится оземь где-нибудь по дороге. Не она первая, кто пытает счастье, отправляясь за океан.

Любопытные вещи о тамошних обычаях рассказывал альковский знакомый, не так давно вернувшийся из Чикаго, где до этого отработал несколько лет. Да, устроиться, не сразу правда, но можно; да, платят хорошо, но сама атмосфера такая, что наш 37-й год отдыхает. Донести на соседа – это у них дело «чести, доблести и геройства»! Знакомый, неплохой технарь, работал в Америке на сборке компьютеров. Приходил на предприятие, переодевался в униформу, костюм оставлял на вешалке в кабинке и отправлялся в цех.

После смены, рассказывал он, главное было тщательно проверить все карманы своего костюма, чтобы там, не дай бог, не оказалось подброшенной коллегами какой-нибудь мелкой детальки от собираемых компьютеров. Просмотришь, а тебя на проходной непременно остановят, обшарят, найдут эту подкинутую безделицу, и – прощай, работа! С волчьим билетом, выданным по увольнению, ты уже на приличное и денежное место в Штатах никогда не устроишься.

Или другой привычный для Америки пример. Жил знакомый на тихой типичной улочке с вереницей одноэтажных коттеджей, постриженными лужайками перед домами. Имел автомобиль. Отношения с соседями поддерживал ровные. И вот однажды погожим летним утром, торопясь на работу, забыл закрыть входную дверь на ключ.

Вспомнил об этом, сидя в машине. Дело минутное, не глушить же мотор. Сбегал быстренько, провернул ключ в замке и вернулся к автомобилю. А там его уже поджидает рослый полицейский, журит и, сладко улыбаясь, выписывает весомый штраф за незаглушенный двигатель и несоблюдение экологических правил при парковке. Соседи-доброхоты мигом донесли, хотя за те пару минут, что знакомый потратил на пробежку до дома и обратно, он никого на улочке не видел. Доброжелатели следили из-за штор. И оперативно стучали. Такая вот американская мечта.

Альков усмехнулся, колупнул ногтем наросший куржаком иней на окне и, прежде чем взяться за дюралевую скобку двери, вдохнул полной грудью стылого тамбурного воздуха.

Вернувшись в купе, женщины Илья там не застал, а подросток лежал на животе на верхней полке и, подперев подушкой подбородок, любовался зимними пейзажами, проплывающими за окном. При появлении Алькова он перевернулся на бок, свесил голову вниз и посмотрел тому прямо в глаза. Илья взгляда не отвёл, лишь тронул губы в примиряющей улыбке.

– Можно вас спросить? – ровным голосом начал юноша. – Вот вы сравнили меня с янычаром. А кто это такой? Нам в школе о них ничего не рассказывали.

– Ну, про турок и Османскую империю, я надеюсь, ты слышал? – Юноша утвердительно кивнул. И Альков продолжил: – Со Средних веков и почти до конца девятнадцатого столетия владения её простирались до сердца Европы и включали в себя почти все Балканские страны, в которых жили порабощённые турками в основном славянские народы. Захватчики периодически совершали карательные набеги, мужчин, как правило, убивали, женщин и детей уводили в рабство. А мальчиков-младенцев отбирали у матерей, увозили к себе и там обращали в ислам и выращивали из них самых преданных паше, бесстрашных и безжалостных воинов – янычар. И потом эти янычары принимали самое активное участие не только во всех завоевательных походах империи, но и подавляли, заливали христианской кровью любое восстание в Болгарии, Сербии и других Балканских странах. Бывали истории, когда они разоряли и убивали жителей тех мест, из которых и сами были родом, может, даже и своих родителей. Такое вот, юноша, страшное беспамятство, и оно почти всегда происходит с теми, кто забывает о своих корнях.

– Но я-то всё помню! – с мальчишеским задором и едва уловимым вызовом воскликнул подросток. – Я уже большой и кое-что понимаю и вижу. Просто нам с мамой сейчас немножко страшно, и вы на неё не сердитесь. – Паренёк вздохнул и с теплотой в голосе закончил: – Она добрая и хорошая. Целую неделю перед дорогой тайком в другой комнате проплакала. Мама думала, что я не замечу, а её красные и опухшие глаза всё выдавали.

– И вовсе я не сержусь, юноша, а душа болит за вас. Ты, главное, сам не расстраивайся и не переживай. А то, что мы с твоей матерью здесь погорячились, так это у взрослых иногда случается. И помни – ты своей маме опора и надежда. Так что уж не подведи.

– Не подведу, – твёрдо произнёс паренёк и с неожиданной улыбкой добавил: – А книжки про подземных королей и Урфина Джюса я обязательно найду и обещаю, что прочитаю.

Вскоре вернулась в купе отлучавшаяся куда-то по своим делам женщина, но Альков, лёжа под шерстяным одеялом и отвернувшись к полированной пластиковой стенке, уже проваливался в умиротворяющий и лёгкий сон.

– Станция «Третьяковская», – мягкий мужской баритон возвратил Алькова в действительность. Он огляделся. За то время, пока Илья предавался воспоминаниям, вагон заполнился почти весь. Многие пассажиры стояли, держась за поручни, однако закуток, где находился Альков, был пуст, за исключением сидящих напротив на сдвоенных скамьях благообразной худенькой старушки и полноватого, с русой бородкой мужчины лет сорока, да рядом с Ильёй девушка-студентка уткнулась в раскрытую общую тетрадь, страницы которой были расчерчены замысловатыми окружностями, треугольниками и квадратами.

В проходе, у дверей со стороны тоннельной стенки, только что вошедшие две дородные щекастые женщины в китайских пуховиках и с пухлыми мясистыми пальцами с ярко крашенными ногтями, еще толком не успев обосноваться на своём пятачке, хищно зыркнули по сторонам в поисках сидячего места и, не найдя такого, с полуоборота завелись:

– Ты глянь-ка, Валька, всё забито! Опять ломать ноженьки целых семь остановок. Как не спустишься в это грёбаное метро, всегда одна и та же картина: куча иногородних. Понаехали тут! Москва ведь не резиновая! А они всё прут и прут!

– Да, Галинка, опять попали, прям хоть не лазь совсем в эту чертову подземку!

– И чё им дома не сидится, будто бы Москва мёдом намазана! Уже и работу всю у нас поотбирали. Сидели бы в своих мухосрансках – всем бы лучше стало!

Пассажиры, из тех, кто находился рядом, некоторые с недоумением, кто-то с любопытством смотрели на этих заходящихся в раже столичных хабалок. Но большинство людей просто не обращали внимания на их громкие выкрики.

Помалкивала до времени и сидящая напротив старушка. А те всё больше и азартнее распалялись. Уже и пряди волос выбились из-под вязаных шапочек, уже и откормленные лица стали неприятно малиновыми, а женщины всё костерили и костерили «понаехавших». Альков уже подумывал встать да перейти в другой конец вагона, подальше от греха; вступать в перепалку с разошедшимися не на шутку бабёнками, зная свой характер, он не хотел.

– Успокойтесь, пожалуйста, женщины, – в момент, когда скандалистки одновременно набирали в лёгкие воздуха, чтобы с новой силой обрушить своё возмущение на окружающих, по-учительски твёрдо прозвучало со скамьи, где сидела аккуратная старушка.

Бабёнки будто подавились, судорожно хватили воздуха и с негодованием уставились на невзрачного, божьего одуванчика, осмелившегося им перечить.

– Да ты… Да мы… – наконец прорвало одну из них, но закончить фразу старушка не дала.

– А что, собственно, вы?.. – Старушка обвела взглядом пассажиров. – Мы все только что слышали: одни вы драгоценные и только вы являетесь жителями столицы. А остальные, как вы выразились: «понаехали тут!». – В наступившей тишине она продолжила, по-прежнему не громко, но отчётливо: – Вступать с вами в дискуссию я не намерена. Но одно, любезные, я позволю себе спросить: где похоронены ваши предки, где могилы дедов и прадедов, родителей, если они покинули земную юдоль?

Дородные, уже слегка подостывшие бабёнки, глуповато хмыкнули, переглянулись, но ничего не ответили.

– Я еще раз повторю: на каком из московских кладбищ покоится прах ваших родственников? – Старушка строго посмотрела на притихших хабалок. – Разбуди меня ночью, спроси об этом и я без запинки назову все места, где похоронены мои предки, начиная с XVII века – это Новодевичье, Ваганьковское, Волковское, Троекуровское кладбища. А на каком из этих погостов покоятся ваши предки?

В ответ воцарилось гробовое молчание.

– Станция «Шаболовская», – как гром, прозвучало в вагоне.

– Ой, Валюха, а ведь это наша остановка! – И бабёнки, так ничего и не ответив старушке, пулей вылетели на подземный гранитный перрон. Двери сомкнулись, поезд тронулся. Старушка вновь углубилась в себя, а сидевший рядом с ней мужчина желчно процедил на весь вагон:

– Отбушевала лимита. Ретировались халды…

Поднявшись по обледенелым ступеням из галереи метро на Беляевскую площадь, обставленную плоскими и узкими двадцатичетырёхэтажными высотками и разноцветными прямоугольными, будто заваленными на бок остеклёнными торговыми центрами, Альков вдохнул ядрёного морозного воздуха полной грудью и осмотрелся. По сравнению с юго-востоком, Текстильщиками, здешний юго-запад – это небо и земля. То ли от того, что ветры на Москву, как подметил еще раньше Илья, дули почти всегда с запада и северо-запада, с обступивших столицу дремучих ельников, дубрав и сосновых боров, то ли из-за чего еще, внешне неясного, но крайне благодатного, дышалось на Беляево легко и сытно. Альков, попадая сюда, сразу как-то молодел, приободрялся.

Вот и сейчас он не стал дожидаться автобуса, чтобы проехать две остановки, а прошёлся пешком мимо кинотеатра со ступенчатым крыльцом и выгнутым фронтоном. Миновал геологический институт с ажурной металлической оградой; прошагал мимо утолканных в овражек молодых дубков и лип с голыми заиндевелыми ветвями, за которыми громоздилось широкое, развёрнутое шестнадцатиэтажное здание – общежитие дочери.

За стеклянными раздвижными дверями в фойе его встретили двое рослых парней в форме охранников. Еще один упитанный мужик сидел за столиком в правом углу у входа в холл, из которого просматривались две полированные двери лифта. Этого дежурного от Ильи отделяли овальный проём металлоискателя и вертушка с расходящимися никелированными сдвоенными трубками, отгораживающими фойе от комнат на первом этаже.

– Я к дочери. – Илья назвал имя и фамилию. – Вызовите, пожалуйста.

Охранники молча кивнули, а дежурный за столиком сказал:

– Присядьте пока и подождите, сейчас какая-нибудь студентка с улицы пойдёт. И вызовет вашу дочь.

Илья отыскал глазами креслице у простенка между общаговским буфетом и дверью в хозблок и легко опустился на мягкое сиденье.

Те двое охранников, что встретили его, всё так же стояли посредине фойе и, как подметил Альков, о чём-то вполголоса спорили между собой, поминутно бросая взгляды в его сторону. «Ишь, как зыркают! – усмехнулся про себя Илья. – Чем-то я им не глянулся. Ничего, переживут».

И тут же один из парней, тот, что моложе, направился к Алькову и, не доходя двух шагов, вежливо обратился:

– Извините, пожалуйста. Мы здесь с Костей поспорили насчёт вас… – Парень перевёл дыхание. – Я говорю, что вы из Сибири. Я под Томском в армии служил и знаю. А он не верит.

– Да, ты прав – я с Алтайских гор, а это, как известно, юго-запад матушки Сибири и недалёко от твоего Томска.

– Вот, слышишь, Костян! Я же тебе говорил, что настоящего сибиряка я всегда отличу от кого угодно! Они все, видел – какие! – Парень победно развёл руками и напоследок улыбчиво, как старому знакомому, кивнув Алькову, вернулся к товарищу.

Спустя минут пятнадцать из лифта выпорхнула дочь, и они отправились в кинотеатр, мимо которого Илья прошёл всего-то минут сорок назад. Разговор с охранниками разбередил душу Алькова, и пока они неспешно брели по аллее, накатило…

Глава третья. Таёжнинская учалка