Пригоршни талого света

– Алексей, здесь вот по России, я сам наблюдал, проезжая по ней, села приходят в запустение, люди из них бегут кто куда, потому что ни клуба, ни досуга; ничего, что радовало бы глаз, нет. А у вас там как?

– Ну, у нас, извини, всё есть! Наш совхоз на одном берегу реки, а на другом совхоз «Вперёд». У них свой дом культуры, каменный, с колоннами, и у нас не хуже. Освещение на улицах всю ночь горит. Мы к ним через каменный мост, они – к нам.

– Так почему ж ты тогда уехал сюда-то, на цыганское житьё?

– Развёлся с женой, дюже загулял, с работы турнули. – Алексей на минутку повесил голову, но тут же вскинулся: – Там денег таких и в помине не зробишь.

– Граница-то между Россией и Беларусью как отмечена: шлагбаумом, вспаханной полосой или как? – Илья решил переменить тему разговора: – Как ты узнаёшь, что уже в России?

– Ничего этого нет. – Алексей как-то виновато усмехнулся. – Но стоит глянуть из окна вагона – и ты уже знаешь, что в России: по откосам пустые бутылки, консервные банки, бумага, целлофан. Поля не распаханы, чертополох да бурьян.

– Вот видишь, ты сам себе противоречишь: с одной стороны – всё в Белоруссии плохо, не дают жить простому народу. А с другой – у вас там порядок и дисциплина, чего не скажешь о теперешней России, люди не боятся ходить по улицам по ночам, всё освещено, культура поддерживается. – Илья посмотрел прямо в глаза собеседнику. – Так, может, тебе не напрягаться с этим постылым штудированием книг, а просто перехватить у земляка денег на обратную дорогу, сесть в поезд и вернуться домой?

– Да кому я там дюже и нужен-то? – Алексей вздохнул и грустно улыбнулся: – Жена давно вышла за другого. Дети выросли. На работу в мои-то года кто возьмёт? Так, трошки перебиваться случайным калымом. Пока буду цепляться здесь, а там видно…

На вторые сутки, доколов остатки берёзовых чурок и вдосталь повалявшись на мягкой постели, Альков ушёл из усадьбы, чтобы уже больше никогда сюда не возвращаться: какой-никакой работник теперь у Муратова есть, а путаться у кого-то под ногами Илья не любил. Надо было искать пристанище где-нибудь в Москве.

Случай подвернулся на следующей неделе, да такой, о котором и не мечталось. На жировом комбинате закрывали цех по производству маргарина, годное оборудование перебрасывали в Саратов, и пока суть да дело, освобождённые бытовки пустовали. Илья нашёл начальника цеха, переговорил с ним, объяснил, что жить негде, мужик оказался понятливым, дал добро, но с одним условием: первое время, пока не примелькаешься, проходить в бытовку чёрным, запасным ходом, чтобы поменьше глаз видели.

Работа Илью ничуть не тяготила, в свои пятьдесят, и несмотря на сто двадцать килограммов веса, он был лёгок на ногу, а на днях в бригаде по случаю прикрепилось к нему еще и прозвище – «Алтайский медведь».

Светало. Смена заканчивалась. Альков забивал палетами с майонезом уже шестую фуру. Тридцать один поддон, по паре в ряду, были подогнаны друг к дружке так, что и руку не просунешь. Осталось вкатить с эстакады на дюралевый пол последнюю палету, и можно отгонять «рохлю» на место в угол склада.

Час назад, приступая к загрузке, Илья отметил, что задний борт фуры поставлен не вплотную к эстакаде; если левый край, как и положено, упёрт в металлическую кромку, то от середины борта раструбом зияла тёмная полынья. Водитель, скорее всего, торопясь, криво подогнал машину и сам где-то теперь дрых, потому что за всё время погрузки ни разу не показался Алькову на глаза.

То ли сказалась усталость, то ли понадеялся Илья на авось, но, подкатывая палету к машине, он уже предвкушал скорый отдых, когда переднее колесо провалилось в зияющую пустоту и руль гидравлической тележки больно выбило из рук. «Рохля» носом зацепилась за дюралевый пол, колесо покрутилось по инерции и повисло между задним правым углом пола фуры и эстакадой, на шум сбежались грузчики.

– Весёлое дело ты подкинул нам к концу смены, Илько! – Светловолосый крепыш бригадир Сергей Баулин покачал головой. – Рвите, мужики, плёнку на палете, тащите пустой поддон, будем перегружать коробки. Всё-таки семьсот килограмм нам из дыры не скорячить!

– Зачем, бригадир? – Илья почувствовал, как зажгло в груди и что-то тёплое начало растекаться по всему телу. Он поймал кураж. – Отойдите пока. Сейчас всё сладим.

Грузчики недоумённо переглянулись, но отошли от «рохли» шага на два. Илья ухватил обеими руками выгнутый руль тележки, с усилием прижал его к груди и стал отклоняться назад. Палета подалась передом вверх, вот уже и колесо приподнялось по направлению к дюралевому полу фуры. Альков тут же толкнул животом тележку и налёг на руль. Переднее колесо со скрипом вкатилось в кузов. Чтобы два задних не ушли в полынью, Илья перехватил руль снизу и на скорости, когда уже основная масса оказалась в машине, напрягшись, приподнял руль, а с ним и задний срез поддона вместе с колёсами, и толкнул эту злополучную палету на место.

– Ну, ты, Илько, даёшь! – раздался за спиной Алькова восхищённый бригадирский баритон. – Медведь алтайский!

– Да не медведь я вовсе, а лентяй обыкновенный, – весело откликнулся Илья, дело было сделано, можно и пошутить. – Сильно ошибался незабвенный Энгельс, когда изрекал, что, мол, труд из обезьяны сотворил человека. По моим наблюдениям наоборот: лень движет человечество вперёд. Лучшие умы изобретают всё новые и новые безделушки, чтобы мы меньше возились с физическим трудом, а больше валялись на диване у поганого телеящика.

– А я слышал, что труд облагораживает человека. – На эстакаду легко запрыгнул появившийся из молочных сумерек водитель фуры. – Молодцы, мужики! Спасибо – быстро загрузили.

– Ты-то где прятался, горе-водила, пока мы тут твои косяки выправляли? – беззлобно, но с назидательной ноткой в голосе обратился к шофёру Сергей. – За тобой бутылка нашему Медведю. Видел бы ты, как он ворочает палеты. В другой раз поставишь машину как попало – загрузим в самую последнюю очередь, даже если и приедешь с вечера первым. – Голос бригадира стал жёстким: – Я не шучу. Теперь отъезжай, не мешай территорию прибирать к сдаче смены. Пошли, ребята.

Такие прорывы, как с палетой, случались у Алькова и раньше, но к тяжёлой атлетике он был равнодушен, хотя еще парнем, бывало, захаживал в местный спортзал с друзьями, тягал, как и они, штангу. Жим, толчок, рывок. Однако удовольствия особого от этого не испытывал, а вот гирями баловался с детства.

Когда призвали в армию и после карантина распределили в ракетную батарею, на второй вечер старослужащие обступили новобранцев и дали задание каждому поднять над собой как можно больше раз шестнадцатикилограммовую гирю. Подошла очередь и Алькову, он в последнюю секунду передумал сжимать ладонь на чугунной, в чёрных оспинках, ручке, а просунул под неё мизинец, и на нём поднял над головой гирю. Восторг у сослуживцев был неподдельный. Слава о силаче быстро растеклась по дивизиону. На него посмотреть приходили деды и подстарки, то есть те, у кого служба перевалила за год, из других дивизионов.

Вскоре подоспели военно-спортивные соревнования между подразделениями их ракетной бригады. Илью записали едва ли не первым на гиревые упражнения. Вся батарея пришла поболеть за него. А он вскинул над стриженой головой в рывке раз десять ту же пудовую гирю и опустил её на пол. Не поймал кураж – и всё тут! Разочарование сослуживцев было полным, ядовитые ухмылки подстарков не предвещали ничего хорошего.

По приходу в казарму Илья в сердцах пробежал в угол, где стояли разнокалиберные гири и лежали гантели, подхватил первую попавшуюся тридцатидвухкилограммовую гирю и выжал без усилия эту двухпудовку двадцать раз. Подоспевшие деды во все глаза глядели на происходящее. Один из них, самый занозистый, ефрейтор Самойленко, начал было: вот ты, мол, какой салабон хитрозадый, честь батареи специально, нам назло не отстоял, а здесь опять кувыркаешься! На что ему старшина Сотников резко бросил: «Помолчи, ефрейтор, видишь, парень переживает не меньше нашего. Вон как сдурел! Оставь его в покое, пока все гири нам не переломал…»

Или парочка других случаев, относящихся к годам, когда Альков с напарником возводили хозспособом свой коттедж. В середине восьмидесятых, во время строительства первых подобных домов, дисциплина в государстве еще соблюдалась, тогда и работалось-то легко. А вот в последующие несколько лет, в канун гибели СССР, когда усилиями главного перевёртыша Горбачёва и его продажной своры, что тут как тут повыстебалась из своих притаённых и паскудных щелей, страна была настолько расшатана, такие черти некоторым пролезли в головы и души, что лучше бы не видеть этого вовек.

Однако по первости их стройке, что звенела по всей округе как самая энергичная и искромётная, особый оттенок придавало то, что теперь люди могли возводить себе жильё сами и привносить в него некоторые элементы творчества. А после завершения строительства празднично заселять семьи в комфортные, с лоджиями двухэтажные квартиры, а не томиться годами в очередях и ждать, когда же выделят тебе какой-нибудь двух- или однокомнатный уголок.

Илья с теплом вспоминал те горячие будни, когда кубовая бетономешалка не останавливалась ни на минуту; колесный погрузчик с настывшим бетоном по периметру глубокого ковша не успевал развозить по строящимся объектам раствор, а мужики после смены в шахте усердно подносили каменщику Борису Иванычу Таранцеву стопки звенящих кирпичей и вёдра густого раствора. Стены вырастали на глазах. Воодушевление и подъём скрытой до поры в русском народе силы и выносливости творили воистину небывалое: дома росли, как грибы, причём эдакие ядрёные и крепенькие боровички, такие ладненькие, что залюбуешься.

Так бы и продолжалось, если бы верха не заболтались у себя в президиумах и не пустили страну на самотёк. К тому времени, когда стены стояли и крыша коттеджа была водружена на место, и оставалось заняться межкомнатными перегородками, перекрытиями и отделкой, начались перебои с поставкой материала, а по стройке стало расползаться тихое приворовывание всего, что плохо лежит, будь то ящик гвоздей, тафель стекла, окромлённый брус или шпунтовые доски для пола.

Нынче у Ильи и напарника, будущего соседа по коттеджу Виктора, праздник: им подвезли наконец-то балки перекрытия на широкие двери зальных комнат. Железобетонные, без малого двухметровые, «карандаши» тяжелы даже и для двоих, поэтому мужики кликнули ребят из строящегося рядом дома, чтобы те подсобили забросить балки на место, разместить над дверными проёмами. Соорудили прочный настил из трёх деревянных «козликов» и толстых неошкурённых плах, поднесли к нему с лоджии первую перемычку, дружно подняли на настил, взобрались туда и вчетвером аккуратно уложили более чем стодвадцатикилограммовый «карандаш» на раствор поверх шлакоблоков.

Времени на это ушло немало – около часа, мужики подустали и водрузить вторую балку перекрытия решили завтра, ближе к вечеру, когда все соберутся после смены. А перемычку оставили лежать на просторной плите лоджии второй квартиры.

Утром Альков съездил в город, записал очередную радиопередачу, оставил её в студии, чтобы дежурные вечером пустили в эфир, а сам на крыльях помчался на стройку, предвкушая чудные часы возведения собственного жилья. Дом их располагался во втором ряду от шоссейной дороги, рассекающей горняцкий посёлок. Илья легко перебежал по дощатому мостику через ручеёк и по укатанному погрузчиками участку подошёл к коттеджу.

Сердце оборвалось, лишь только глянул на пустую лоджию на первом этаже, где вечером они оставили балку – её на месте не оказалось. Кровь закипела в висках, в глазах потемнело. Альков огляделся. За ручьём, у шоссе, наискосок от их коттеджа возвышалась пара таких же недостроенных домов.

Не раздумывая, Илья скорым шагом направился туда, правда, прямиком не пройти – мешает огород и частный одноэтажный дом, но и обежать вокруг эту преграду не составило труда, когда от злости и обиды мышцы, как стальные пружины, а мозг едва ли не плавился от настигшей несправедливости.

«А, вот ты где, голубушка!» – чуть не воскликнул от радости Илья, увидев на полу такой же неогороженной лоджии их лежащую балку. Он с легкостью вспрыгнул с откоса на балкон; глазами, в которых еще не унялась ярость, окинул обе комнаты и дальний коридор, ища будущих хозяев этого коттеджа.

– Дима! Вова! Где вы прячетесь? Выходи! – В предчувствии драки кулаки у Алькова, как это обычно бывало, твердели, наливаясь силой. – Что ж вы не по-людски-то делаете? Не по-соседски? А нам ведь рядом жить!

Но дверные и оконные проёмы, как и шлакоблочные простенки, сумрачно помалкивали.

– Тогда я пошёл. А эту вещицу забираю с собой. – Илья хоть и чуток успокоился, но драчливости и куража всё еще не растерял. Он сдвинул балку на край плиты, спрыгнул вниз, подсел и принял её на плечо. Крякнул от тяжести, но распрямился и, развернув железобетонную перемычку так, чтобы она легла на оба плеча, для удержания этой громадины забросил сзади руки на неё.

И пошёл, тяжело ступая по асфальту, навстречу едущим автомобилям, которые теперь, хоть и не переставали сигналить, но, чтобы не сбить, вынуждены были объезжать этого, перегородившего полдороги, прущего вперёд бугая. Вскоре Илья свернул с шоссе, переступил по скрипящему от давления на него мостику и, медленно сгибаясь от неимоверной тяжести на плечи и спину, подошёл к пустой лоджии.

Напрягшись из последних сил, присел перед ней так, чтобы один конец перемычки лёг на балконную плиту, и тогда Альков, перебирая руками полегчавшую балку, освободился из-под неё и уложил второй конец на пол. Только после этого он с облегчением выдохнул, выпрямился и поднял счастливые глаза вверх.

И тут же невольно пошатнулся, опять присел и… неожиданно расхохотался, да так громко и раскатисто, что вчерашние помощники, ребята из соседнего коттеджа, высунули головы из оконных проёмов и крикнули:

– Илюша, с тобой всё в порядке?

– Всё, мужики-и… ха-ха-кхе! В норме! Лучше идите-ка… хха – ха- кхе! Сюда ко мне! Похохочем вместе!

– Ну и что здесь такого смешного, что ты, как медведь, ревёшь на всю улицу? – начал сосед Коля, по жизни человек обстоятельный и серьёзный, со своеобразным чувством юмора – смеяться, да и то через раз, в те моменты, когда другие уже отсмеялись. – Мы видели с Иваном, как ты непонятно зачем корячил эту тяжеленную балку откуда-то один, еще поговорили, что ты, мол, того, рехнулся малость. А теперь вот хохочешь ни с того ни с сего. Может, врача позвать?

– Вы гляньте на дверную перегородку в зале?

– Перегородка как перегородка. Мы сегодня в обед эту балку закинули. Витя пораньше отпросился с шахты, а мы выходные, вот и сварганили, а чего тянуть-то? На днях штукатуры зайдут к вам и к нам.

– Да я не о том! Вы, наверное, еще такого дурака, как я, не встречали. Нет бы посмотреть вокруг, а я всего-то – не нашёл на месте вчерашнюю перемычку и попёр рыскать по стройке! Хорошо, хоть Димы с Володей не оказалось на доме, а то бы точно разодрался с ними. – Илья перевёл дыхание, покачал головой и с весёлым отчаяньем выдохнул: – Но назад эту махину я не поволоку – выдохся весь. Пойду искать погрузчик. Вот наворотил делов!

– Найдёшь, зови. Мы поможем закинуть в ковш.

– Добро, мужики.

Долго потом ребята подтрунивали над Ильёй, предлагая на спор то вывернуть забетоненный рельс, то распрямить согнутую шахтовую гранёную штангу. Альков лишь добродушно отшучивался: всё, дескать, сдулся я, всю-то свою силушку израсходовал на эту треклятую перемычку!

Но как подмечено в народе: «всю-то – да не всю…». Примерно через месяц после этого рассмешившего стройку случая идущий в очередной отпуск Виктор, по старому горняцкому обычаю, решил проставиться. Закупил пару бутылок водки, колбаски, свежей зелени и хлеба; накрыли дастархан, пригласили соседей, выпили, закусили, поздравили и разъехались по домам.

Идя от автобусной остановки к подъезду материнской квартиры, где в одной из комнат они с семьёй и обитали, подвыпивший Илья мурлыкал какой-то мотивчик, предвкушая скорый сытный ужин. Мать наверняка сварила свой отменный борщ со свежими овощами из собственного огорода, а жена по дороге с работы купила высокую, с поджаристой корочкой булку пшеничного хлеба. «Заправлю сметанкой, от души поперчу…» – мечтал Илья, переступая порог квартиры. Так всё и оказалось: и наваристый борщ, и пористые ломти свежего хлеба. Но только он погрузил расписную деревянную ложку в похлёбку и уже намеревался поднести её, полную, ко рту, как жена, сидевшая напротив на табурете, сначала принялась внимательно и подозрительно разглядывать Алькова и тут же приблизила своё лицо к нему и резко втянула воздух в себя.

– Нина Алексеевна, тётя Нина! – раздражённо крикнула она в прихожую. Мамой, матерью, как это было принято у русских испокон веку, называть свекровь Татьяна так и не научилась, а может, и просто не хотела переступать через своё самолюбие. – Сын-то ваш опять пьяный!

– Мам! Она врёт, – резко откликнулся Илья. И отложив ложку, обратился к жене: – Почему это «опять»? Когда ты меня последний раз видела «под мухой»?

И, не дожидаясь ответа, пояснил подошедшей матери:

– Сегодня Витя проставлялся – он идёт в отпуск. Ну, выпили малость. Я же ни в одном глазу!

– Сынок, ну нельзя же так! Мы тебя ждали трезвого, всё приготовили. Татьяна все окна проглядела… А, ты?..

– А что – я-то?

– Алкаш ты конченый! – с вызовом вставила жена.

– У тебя же семья, – напомнила мать. – Дочки растут. Какой пример ты покажешь?

– Да вы что – сговорились, что ли? Я ж, как стёклышко!

– А от кого тогда разит? – ехидно парировала Татьяна.

– Видно, сы́ночка, выпивши ты крепко…

– Ах так! Ну и к чёрту тогда ваш ужин! – Илья отодвинул от себя тарелку, отбросил расписную ложку, резко встал и, выходя из кухни, в сердцах громко хлопнул остеклённою дверью. Послышался короткий, похожий на выстрел, звук. Альков, остывая, обернулся.

Красивое, рифлёное, с проволочными клеточками-прожилками внутри толстое стекло лопнуло, как будто кто-то швырнул в него камнем. В середине зияла аккуратная дырочка, из которой выглядывали концы разорванной проволоки и расходились к крашеной деревянной рамке паутины трещин. Илья торопливо распахнул дверь. На кухне молча, с широко раскрытыми испуганными глазами стояли жена и мать. Лица у обеих были почему-то белыми, как извёстка на стене…

В то незабвенное время хронического дефицита несколько месяцев понадобилось Алькову, чтобы достать новое толстое стекло и вставить его взамен разбитого. Никто из друзей и родни, бывая в те дни у них и видя дырку с густо расходящейся по стеклу паутиной трещин, не верил, что это произошло всего-то от злосчастного хлопка в сердцах закрытой двери. На все оправдания Ильи гости вроде бы согласно кивали, но в глубине их глаз легко прочитывалось неверие в то, что случилось именно так. Скорее, здесь виноваты либо молоток, либо что-то еще, не менее увесистое… «Как-то вот так», – думали они.

Коль вспомнилось одно, то рядышком и другое. Из тех же благословенных лет, однако более житейское и забавное, если можно так выразиться… Илья невольно улыбнулся, освежая память.

По старинной русской традиции, а родители Ильи были родом из деревни, Нина Алексеевна время от времени ставила настойку из ягод. Среди одежды и белья в кладовочке, дверь в неё находилась в углу спальни между комодом и шифоньером, в тридцатилитровой капроновой бадье весело играло домашнее вино из черноплодной рябины. Как правило, недели через три брожения хмельная жидкость поспевала, успокаивалась, отстаивалась – и её можно было смело подавать гостям на стол.

В шутку земляки спиртное не зря именовали «жидкой валютой». Вспашут добрые молодцы весной бабушке огород, чем расплачиваться? Твёрже бутылки настойки или самогона – это уже зависило от перекопанных соток! – расчёта нет. Так же и со стройкой: нужно, к примеру, замешать вне очереди самоходным шахтовым погрузчиком в помятом старом белазовском кузове бетон на заливку фундамента или привезти в ковше того же погрузчика раствор штукатурам, деньги не всякий возьмёт, а вот от бутылочки никто еще на памяти Алькова не отказывался. Отчасти поэтому в период сыновней стройки Нина Алексеевна нет-нет, да и заводила настойку.

Однажды Илья уработался так, что рук не поднять – семь сотен шлакоблоков выгружали из даймана, домой вернулся никакой, и здесь самое бы время стаканчик-другой пропустить, и настойка-то в кладовочке давно откипела, отоспела, а вот как до неё добраться, ума не приложить… Мать и жена бдительно охраняли дверь к заветному зелью, попеременно будто бы по каким-то своим делам находясь в комнате. Илья понаблюдал за этим, усмехнулся про себя и решил идти в атаку.

– Мам, представляешь, – парень обратился к Нине Алексеевне, когда она на диване сменила жену, ушедшую в зал к дочерям. – Тыщу шлакоблоков вдвоём с Витьком за час перетаскали с машины в коттедж.

– Молодцы. – Мать оторвалась от вязания и поверх очков ласково глянула на Илью. – Ступай, сынок, поешь, пока горячее, да ложись отдыхать.

– Да ложка в рот не лезет. И рук не поднять.

– Бывает. Но от меня-то ты чего хочешь? – Мать улыбнулась: – Неужли, чтоб как в детстве с ложки покормила? Ступай к Татьяне – она чем-нибудь пособит.

– Мне бы кружечку для аппетита, – пошёл в наступление Илья и кивнул в сторону кладовки. – Чтоб полегчало…

– Да я-то бы ничего, а жена ругаться станет.

– А зачем ей говорить? – ободрился Илья и хохотнул: – Меньше знаешь – крепче спишь!

– Только уж ты ни-ни. – Мать отложила в сторону клубок и спицы, грузно поднялась с дивана, пройдя к комоду, выдвинула ящичек, достала фарфоровую, с красивым рисунком трёхсотграммовую кружку и удалилась в кладовку. Скоро вернулась и заговорщицки протянула Илье наполненную почти до верху чаплашку. – Отведай, сынок, с устатку. Скажешь, какова?

Илья залпом опустошил ёмкость, вытер губы и, ощущая, как настойка тепло и живительно растекается по жилам, радостно покивал головой:

– Само то. Хоть сейчас на стол!

– Вот и ладненько. Ступай ужинать, сынок. Скорей заешь, чтоб Татьяна-то не учуяла.

Сказать, что настойка ударила по мозгам, пока, правда, не скажешь, но стало значительно веселее на душе, да и пара котлет с картофельным пюре и подливой оказались как нельзя кстати. Илья даже что-то замурлыкал себе под нос, когда выходил из кухни, но, как только вошёл в зал к ребятишкам и жене, примолк и сделал постное лицо. Локальное сражение продолжалось.

– Представляешь, Танюша, – доверительно и с неподдельной грустью в голосе тихо начал муж. – Всего за полчаса с Витьком тыщу шлакоблоков перекидали с даймана в дом. А там же, сама знаешь, таскать через овраг… Руки отваливаются и ложка в рот не лезет.

– Сочувствую. – Жена приподнялась с края кровати, она укладывала девочек спать, поправила одеяло и полушепотом обратилась к Илье: – Давай-ка выйдем на кухню, там и поговорим. Дочи засыпают. Попрошу мать присмотреть…

– Ну, рассказывай, ты чего от меня-то хочешь? – сказала Татьяна, проводив глазами ушедшую к внучкам свекровь.

– Настойка-то поди, готова? – просительно начал Илья.

– Откуда знаю! – скривила полные губы Татьяна. – Мне её, что ли, пить? А тебе-то зачем? Давно не клюкал?

– Да уж и вкус забыл, – покорно молвил муж и тяжело вздохнул: – Всё бы ничего, но рук не чую и тело какое-то всё смятое. Поди бы кружочка, Танюш, не помешала?

– Мне всё равно. Но мать-то твоя вдруг да унюхает? Точно поскандалим…

– Какой там! – сразу приободрился Илья. – Давай пройдём в спальню, вроде как ни при чём, посидеть на диване, пока мама деток усыпляет. Ты только тару захвати, чтоб было чем, а я мигом опростаю, комар носа не подточит…

Теперь уже жена вздохнула и, махнув красивой рукой, поднялась с табурета:

– Ладно, пойдём уж, бедолага ты мой изработанный!

Сказано – сделано. Только успела Татьяна отнести на кухню и сполоснуть пустую кружку и вернуться к мужу на диван, как из зала показалась Нина Алексеевна и, сказав, что внучки, мол, спят, пойду-ка приготовить чего на завтрак, ушла.

– Как думаешь, мать не уловила?

– Вряд ли. Я ведь как стёклышко.

– Оно и видно, глазки-то заблестели!

– Брось выдумывать…

– Ты бы, Илюша, тоже спать шёл, а я матери помогу.

– Что-то не хочется. Можно я здесь, на диванчике, полежу, тебя подожду?

– Только ты не того… – Татьяна быстро посмотрела на мужа. – Не ныряй больше в бадью.

– Да ты что говоришь?! – осмелел Илья, кидая шёлковый пуфик в изголовье и забрасывая ноги на диван. – Завтра же на работу.

Жена ушла. Альков какое-то время полежал, понежился, мысли свои возвышенные послушал, да и потихоньку привстал, неслышно прошуршал к комоду, беззвучно открыл ящичек, достал расписную кружку и на цыпочках пробрался в кладовку.

Когда Татьяна с матерью заглянули в спальню, Илья по-прежнему лежал на диване, только теперь он смотрел какую-то передачу по телевизору.