Повар. Назад в СССР 85 год Том 1

— Нормально, — буркнул он. И вернулся на табуретку. Теперь следил за мной внимательнее: смотрел то на кастрюлю, то на Зою, когда она забирала поднос. Соль поправлять не потребовалось.

Очередь продвигалась понемногу. Зоя выносила подносы, люди садились, ели, уходили довольными. У кассы Шепелева считала деньги. На каждое «спасибо» или «как вкусно» она дёргала щекой, потом улыбалась:

— Да, наша столовая всегда старается.

Это она говорила о супе, ради которого пришлось снять меня с мойки. Хотел бы я послушать, как она объяснит такую заботу о людях при следующем разговоре о моём самовольстве.

На середине смены возникла проблема. Банка.

Матвей протиснулся к раздаче; с ним пришли трое почтальонов и диспетчер из гаража. Он дождался, пока Зоя поставит очередной поднос, и заговорил на весь зал:

— Марк Сергеевич! У нас ребята в отделении без обеда сидят. Дадите им вашего супа? Нужен горячий, с собой. Мы и за тарой вернёмся, если найдёте во что налить.

— Тары нет, — отрезала Шепелева, повернувшись к нему. — Столовая кормит здесь, не по адресам!

— Да слышу я вас, Раиса Петровна. Только они же тоже район кормят работой: письма таскают, в гараже машины выпускают. Что мне им сказать — идите голодные до вечера? Хотите, через профсоюз попросим наладить обеды на почте?

За спиной Матвея почтальоны слушали ответ заведующей; за столами тоже притихли. Жалоба ей была ни к чему. Она посмотрела на меня: у плиты я как раз снимал шумовкой жир с бульона.

— Подождёте немного? — спросил я. — Если найду подходящую банку, вымою и прогрею как следует. Тогда нальём.

— Подождём, куда мы денемся, — Матвей оглянулся на своих. — Только не оставьте нас тут до ужина. Пять порций надо, у ребят сортировка горит.

Под кухонной раковиной стоял ящик с использованной тарой, приготовленной к вывозу в воскресенье. Чистой банки в кухне не было, кладовая заперта. Матвей ещё ждал у раздачи. Шумовку отложил: сперва надо было найти тару.

Подошёл к ящику. Выбрал стеклянную трёхлитровую банку из-под чая «Бессмертник». Она была грязной, со следами клея от этикетки.

Витька недоумённо посмотрел на меня.

— Куда это? Она же чаем пахнет, Марк Сергеевич.

— Вот потому и вымоем. Подержи раздачу, пока я тарой занимаюсь.

В ящике нашлась подходящая винтовая крышка, без ржавчины. Примерил к банке, снял и вымыл отдельно. Банку вымыл с содой, тщательно сполоснул. Поставил в котёл с тёплой водой на сложенную чистую ткань: стекло не должно касаться раскалённого металла. Довёл воду до кипения, прогрел банку и крышку. Уксус для этого не требовался.

К моменту выдачи банка была чистой и горячей, без запаха старого чая.

Прихватил горячую банку щипцами за горловину, наклонил, слил воду обратно в котёл. Через два чистых полотенца перенёс её на деревянную доску. Налил пять порций супа, оставив место под крышкой, закрутил её через полотенце. Лодкин дал бечёвку; банку завернул в несколько слоёв газеты и перевязал, а сверху ещё укрыл полотенцем. Короткая дорога до почты — суп останется горячим.

Передал Матвею.

— Для ребят. Пусть едят горячо.

Матвей принял банку, как святыню.

— Спасибо, сынок! Спасибо!

Он повернулся к залу, прижимая тяжёлую банку к груди обеими руками.

— Вот это сервис! Вот это отношение к человеку! Шепелева Раиса Петровна — молодчина! Организация на высоте!

В зале захлопали. Аплодисменты ударили по Шепелевой сильнее, чем любой скандал. Ей пришлось кланяться. Она стояла красная, улыбалась через силу и принимала похвалу за суп, который сварили мы. Удержаться от улыбки было трудно. Матвей унесёт обед на почту и расскажет, кто возился у плиты. Пусть заведующей хлопают: жаловаться на мою работу ей теперь придётся людям, которых мы только что накормили. Банка из ящика с грязной тарой пригодилась — после мытья и прогрева в ней ушёл горячий суп для почтальонов.

К концу смены зал опустел. Последним ушёл Лодкин. У плиты он задержался, посмотрел на четвёртую конфорку, потом на меня.

— Хорошо делаешь, — сказал он глухо. — Только ты теперь всё на себя тянешь. С горячим железом поосторожней: пригодилось оно тебе или нет, обожжёт одинаково.

Он ушёл. В кухне осталось нас четверо: я, Витька, Зоя и Шепелева. В пустом зале стало слышно, как капает вода из крана. Шепелева собрала бумаги в сумку и подошла ко мне. После дневных аплодисментов разговор предстоял неприятный.

— Завтра выходной. А в понедельник получишь новый график: полдня на плите, полдня на мойке. Сам себе работу больше не назначай, Лагутин. Здесь это решаю я. Чтобы не забывал своё место.

— Хорошо, Раиса Петровна. Полдня на плите, полдня на мойке, — ответил я. — В понедельник выйду по графику.

Она задержалась передо мной, всматриваясь в лицо. Угроза мойкой должна была испортить мне вечер; после выданного обеда спорить о ней я не собирался. Шепелева искала во мне страх. Не нашла. Развернулась и ушла в кабинет.

Остался стоять у плиты. Зоя подходила к раковине, мыла руки.

— Ты устал? — спросила она тихо.

— Нет. Работа сделана.

Зоя взяла губку и провела по столу, собирая воду.

— Матвей обещал тебе сковороду показать. Старая, говорит, зато чугунная, хорошая. Ты ему завтра напомни, а то он с почтой закрутится.

— Напомню. Он её отдавать собирается или только похвастаться?

— Про это он мне ничего не говорил. Ты погляди сперва, может, тебе такая и ни к чему.

— Чугунная? Очень даже к чему. Лишь бы без трещины.

Зоя выжала губку над мойкой.

— А ржавая если? Старая ведь.

— Отчищу. Дно ещё проверю: качается на плите — намучаешься.

— Он сковороду обещал показать, а ты ему уже осмотр устроишь.

— Зой, мне на ней жарить.

Она усмехнулась и вернулась к столу.

— Ну, жарь. Сначала только у Матвея спроси, отдаст ли. И завтра зайди, раз обещал.

Кивнул. На собственной сковороде можно будет прокалить чугун как следует, подобрать жар, привыкнуть к ручке. И после смены самому решить, где она будет стоять. Здесь даже за конфорку приходилось спорить с Шепелевой; сковороду ещё надо получить, а я уже прикидывал, что на ней пожарю.

— Спасибо, Зоя.

Она отложила губку и вместе со мной спустилась в подвал. У мойки поправила мой фартук на гвозде: край загнулся, ткань тянуло набок. Расправила ткань и задержалась у гвоздя.

— Просохнет к утру.

— Спасибо.

Она махнула мне мокрой рукой и поднялась в раздевалку. Я вернулся на кухню за своей одеждой.

В кабинете Шепелевой зашуршали бумаги, щёлкнул замок сейфа. Свою картотеку она убирала туда. Четвёртую конфорку опять запишет — после сегодняшней раздачи забыть о ней трудно. Только теперь к записи придётся добавить, что плита работает и обед на ней приготовлен. А готовил на ней я.

В коридоре общежития Витька шёл рядом и пересчитывал деньги.

— Марк Сергеевич, тут семь рублей двадцать копеек, — зашептал он. — В прошлый раз пять было. Это премия? Или штраф? Я уже в них путаюсь.

— Аванс. Считай вслух, разберёмся вдвоём. Я в ваших ценах пока — как в чужой кухне.

— Так если больше дали, чего разбираться? — Витька прикрыл деньги ладонью. — Может, лучше помолчать?

— Ты хочешь каждый раз гадать, сколько тебе заплатили? Сегодня больше, завтра меньше, а ты всё молчишь.

— Не хочу. Только у неё спросишь — ещё и должен останешься.

— Вот поэтому сначала сами посчитаем. Давай, с рубля начинай.

Заодно поднял свой расчётный листок: после выдачи аванса он лежал в кармане. Рубль двадцать за дополнительные часы уже входил в итог, а ниже прибавлялся снова. Сначала проверю у Тамары, потом верну лишнее.

Мы зашли в комнату. Тесную, серую, пахшую табаком и пылью. Но в ней было окно. И за окном начиналась ночь пятницы, пахнущая костным супом и свободой.

На следующий день, в свой обещанный выходной, я до вечера возился с одеждой и койкой. От воды щипало между пальцами. Под ногтями ещё оставался жир; разглядывал его и злился, что никак не отмою. Вчера зал хлопал мне, а сегодня вот сижу в общежитии, пропахшем капустой и дешёвым табаком, изучаю мозоли от тупого ножа. Лагутину всего двадцать два. Как же он этим ножом работал? Я давно бы заточил нормальный и перестал давить продукт тупой кромкой.

В ватнике лежали восемнадцать рублей. В «Онегине» столько стоила салфетка. Я бы велел сменить испачканную и забыл о ней через секунду. Теперь на её цену предстояло прожить до получки — или до конца месяца, с этим ещё надо разобраться. Прикинул, сколько останется после ужина, и остановился: я даже здешних цен толком не знал.

Умение готовить у меня осталось, а платили здесь за часы возле плиты. Отстоишь смену — получишь своё, хоть газ погас, хоть заведующая всех разогнала. Вчера я накормил людей. Сегодня мне самому надо было поесть, и для начала понять, что я могу купить.

На улицу меня выгнал голод: после целого дня на хлебе и чае живот скребло так, что хотелось съесть всё, до чего дотянусь. Первым делом надо было раздобыть ужин. Гастроном при столовой жил своей жизнью, отдельной от кухни, но связанной с ней невидимыми нитями страха и нужды. Очередь в ларёк вытянулась кривой хвостом по тротуару. Люди стояли молча, привычно, как стоят перед закрытой дверью, зная, что откроют её только для избранных.

Женщина передо мной, полная, в платке, отвернулась от витрины с киселём. Кто-то толкнул меня назад, к стеклу. Пока разбирался, куда здесь встать, Глаша уже смотрела на меня через прилавок.

Она меня знала. Вчера после переделанного мной меню люди наконец принялись есть и перестали материться у раздачи. Я ещё помнил, чего стоило их накормить, и ждал хотя бы знакомого кивка. Глаша оглядела меня и чуть помедлила. От неё я теперь ждал подвоха: уж очень внимательно она смотрела, давая мне замяться перед всей очередью.

— Чего желаете? — спросила она своим скрипучим голосом.

На полках были молоко, пачки макарон, банка шпрот. Разглядывал их, примеряясь к ужину.

— Макароны, белый хлеб и вон то масло, — перечислил Глаше. — По одной пачке и бутылку.

Всё необходимое есть, только готовить придётся по здешнему выбору, а я привык сначала придумать блюдо и уже под него заказывать продукты.

Отсчитал три рубля мелочью, заодно прикинул сдачу. Копейки холодили пальцы; я выложил их на прилавок и ждал, когда Глаша назовёт сумму. Она взяла деньги, перевернула монеты ногтем и коротко засмеялась — с удовольствием, достаточно громко, чтобы услышали стоявшие за мной.

— Ты, милый, ошибся, — сказала она громко, так, чтобы слышали все. — Мелочи не дам, размена нет. Пять копеек сверху — и разойдёмся.

Очередь загудела, кто-то фыркнул. От её громкого «ты, милый, ошибся» у меня горели уши. За спиной люди ждали, когда поварёнок перестанет задерживать торговлю. Пришлось ещё раз сверить ценники: ресторанные закупки я сводил ежедневно, с этой покупкой тоже разберусь. Требование накинуть пять копеек к указанной цене от этого понятнее не стало.

— Давайте посчитаем вместе, Глаша. Я запишу, а вы поправьте, если где ошибся.

Достал блокнот из внутреннего кармана. Снял колпачок со своей шариковой ручки. Зоя вернула её мне после того разговора в красном уголке; теперь я держал её при себе.

— Макароны высшего сорта, четыреста грамм — восемьдесят две копейки. Белый хлеб, нарезка, четыреста грамм — двадцать четыре. Подсолнечное масло, нерафинированное, бутылка ноль девять литра — рубль десять. Получается два рубля шестнадцать копеек. Вот мои три рубля, сдачи с них восемьдесят четыре копейки. Я правильно прочитал ваши ценники? Тогда откуда ещё пять копеек?

Глаша замерла. Блокнот лежал передо мной раскрытым; она сверила записи с ценниками над полками, кое-как приклеенными полосками липкой ленты. Глаша дёрнула щекой. Пять копеек сверху она просила громко, при всех; теперь так же громко признать расчёт ей, видно, не хотелось.

— Молодец, грамотный, — проворчала она уже тише. Продукты отложила аккуратно. — Только масла нет.

— Как нет? Вон же стоит.

Показал на последнюю бутылку на полке. Жёлтое масло плескалось в стекле. Макароны, хлеб — всё у меня будет. На бутылку даже смотреть было досадно: до неё рукой подать, а Глаша стоит между нами и уже сказала «нет».

— Нету товара, — отрезала она. — Продукт-то есть. Только накладную завхоз не оформил. Значит, продавать нечего, хоть ты на бутылку до ночи показывай.

— Глаша, я же за деньги прошу. По цене, которая у вас висит. Вы мне только что сказали: грамотный. Вот я и читаю — рубль десять. Что ещё прочитать надо, чтобы вы её продали?