Третья глава
Несмотря на бедствие и медленное умирание страны, мода шла впереди планеты всей. Сейчас к нам пришла пуританская строгость, но мое платье из дорогого шелка и атласа выглядело шикарно, лишний раз подчеркивая статус благородной леди. Лиф с короткой баской, под ним — тугой корсет из китового уса. К лифу умело пришиты пышные кружевные рукава, обнажающие нежную кожу рук. Две нижние юбки сшиты из нежнейшего золотого шелка. На туалетном столике лежат серьги из драгоценного рубеллита — подарок Вильяма на мое шестнадцатилетие. Дополняют наряд небольшая шляпка и сапфировая подвеска, которую я никогда не снимаю.
— Ваш экипаж прибыл, миледи, — голос одной из монахинь прерывает тишину.
— Франческа, сколько раз мне повторять: зови меня по имени. В наше время не до формальностей.
Луноликая девушка с приятной улыбкой молча кивает. Надев короткие льняные перчатки и расправив кружева на плечах, я спешу к выходу. На улице снова пошел крупный дождь, превратив мостовую в сплошное месиво из грязи. Попрощавшись со священником, я выхожу из церкви, накинув на плечи серый плащ.
Только на лестнице я замечаю, что это не моя карета. Замедлив шаг, я вглядываюсь в плотную стену дождя в надежде, что мой кучер Джем вот-вот подъедет. Но из экипажа выходит он — Эзра Вильсон.
Сын главного врача и патологоанатома Лондона, он пытается ухаживать за мной еще с прошлого лета. Весьма состоятельный молодой человек — любая девушка мечтала бы стать его женой, но не я. Образованный, сообразительный и весь из себя правильный… аж тошно.
Сегодня на нем парадный пурпурный дублет и плащ из дорогого черного сукна. С его шляпы стекает вода, растекаясь по плечам.
— Миледи, позвольте сопроводить вас до дома? — от его грубого голоса по спине бегут мурашки. Мне неприятно его общество, но он лучший друг Вильяма. Брат всеми силами пытается нас свести.
Эзра подходит ближе, раскрывая надо мной зонт. По правилам этикета я протягиваю руку; его длинные пальцы обхватывают мою ладонь. Наклонившись, он целует тыльную сторону кисти — даже через перчатку я чувствую, насколько горячи его губы. Непроизвольно на моих щеках выступает румянец.
— Благодарю вас, Эзра! Но за мной уже отправили экипаж.
Он подходит еще ближе. Я медленно отступаю. Сейчас страшное время, доверия нет даже к близким друзьям.
— Вильям отправил за вами меня! — с улыбкой проговаривает он. Ему около двадцати пяти лет — судя по мелким морщинкам у глаз. Под черной шляпой — идеально гладкие волосы пепельного оттенка. Если бы не мой эгоцентризм, я бы, наверное, давно бросилась ему на шею, как другие дамы.
— Что ж, в таком случае я позволю вам сопроводить меня.
В его небесно-голубых глазах загораются подозрительные огоньки. Подобрав юбки, я сажусь в экипаж. Внутри пахнет травами — видимо, это коляска его отца. Мы сидим по разные стороны. Чтобы избежать разговора, я откидываю шторку, всматриваясь в ночные улицы. Где-то там под проливным дождем умирают люди. Чувствуя пристальный взгляд Эзры, я медленно оборачиваюсь.
— Ваш взгляд говорит о том, что вы хотите мне что-то сказать, мистер Вильсон.
— Вы, как обычно, проницательны, Амелия. Не хочу ходить вокруг да около. Сегодня днем я просил у Вильяма вашей руки!
Дыхание перехватило, будто корсет сдавил грудную клетку еще сильнее.
— Я намерен жениться на вас и увезти в свое поместье в Бедфордшире. Сам король Карл даровал мне его за научные успехи… — от потока информации у меня начинает болеть голова.
— И что сказал мой брат?
— Как вам известно, дорогая Амелия, ваш брат желает вам только лучшего. Он не против и готов дать свое благословение. Конечно, если вы согласны. Ну, вы согласны?
У меня дрожат руки. Замужество означает конец моей работы, которую я, пожалуй, больше ненавижу, чем люблю, но потребность помогать людям выше моей собственной судьбы. Я выйду замуж только по любви. Мое молчание затягивается. С каждой секундой лицо Эзры мрачнеет, на лбу проступает вена.
— Мне нужно это обдумать, — наконец произношу я.
Я готова поклясться, что услышала его стон отчаяния.
— Прости, если я буду резок, но о чем тут думать? — его голос становится жестким. Милый художник превратился в надменного тирана. — Я предлагаю тебе блестящее будущее! Мои работы взлетели в цене. Ты представляешь, сколько это денег?
— Если вы не забыли, мистер Вильсон, моя семья — одна из богатейших в Лондоне, — грозно перебиваю я. — Мне не нужно замужество, чтобы обеспечить старость.
Эзра тут же меняет тактику:
— Амелия, прости мою дерзость. Ты же знаешь, я люблю тебя. Полюбил с первого взгляда… Ты была в саду, в ярко-желтом платье, в волосах трепетали белые ленты… — он медленно наклоняется ко мне. — Твое лицо украшала диадема из сапфиров. Ты помнишь?
Его лицо совсем близко. Не раздумывая, я наотмашь бью его по щеке. Звонкий шлепок заставляет Эзру отпрянуть.
— Да как вы смеете! Ваше поведение неподобающе! — щека Эзры горит, след от руки виден даже в тусклом свете. — Возничий, стой!
Кучер натягивает поводья. Я открываю дверцу, намереваясь уйти немедленно. Плевать, что идти под дождем. Эзра хватает меня за руку, сдергивая перчатку.
— Ты в своем уме?! — я бросаю на него яростный взгляд. Не дожидаясь извинений, я покидаю экипаж. Спустя минуту он бросается вслед за мной.
— Амелия, ради Бога, прости! — его пальцы обхватывают мое запястье. — Вернись в коляску, забудем это недоразумение.
— Отпустите меня! Я никогда не выйду за вас, даже если вы останетесь единственным мужчиной в Англии!
— Какие-то проблемы, миледи? Этот господин докучает вам?
Мужской голос заставляет меня обернуться. Из тени выходит молодой человек с дымящейся трубкой. На нем длинный коут, из-под которого видна белоснежная сорочка. С нагрудного кармана свисает цепочка часов. Вильсон отпускает мою руку.
— Заверяю вас, сэр, у нас всё в порядке!
Незнакомец медленно вынимает трубку изо рта и произносит:
— Я говорил не с вами. Я обращался к этой юной леди.
Его голос вызвал во мне странное волнение. Я с трудом отрываю взгляд от незнакомца, чтобы посмотреть на Эзру. Тот багровеет от злости.
— Благодарю вас, сэр, со мной… всё в порядке, — лгу я. Плащ намок, холодная влага бежит по коже. Незнакомец делает шаг вперед, отгораживая меня от Эзры.
— Вы же слышали, у нас всё хорошо! — заявляет Вильсон.
— Прошу заметить: девушка сказала, что у нее всё хорошо. Про вас слова не было. А значит, милая особа не желает вашего общества.
Эзра хотел возразить, но рядом остановился другой экипаж — со знакомой эмблемой. Из кареты вышел Вильям. Его черные волосы намокли под дождем, он быстро поравнялся с нами.
— Какие-то проблемы, сэр?
Незнакомец приподнимает шляпу. Под ней — коротко стриженные угольно-черные волосы. Свет падает на его лицо: прямая щетина, благородный нос и глаза… потрясающие синие глаза, похожие на лазурит. Над левой бровью — бледный шрам.
— Прошу прощения, сэр, я застал возмутительную картину, — он указывает на Эзру. — Этот джентльмен хотел силой затащить леди в коляску.
Лицо Вильяма мрачнеет.
— Я лишь хотел защитить ее честь! — выпалил Эзра.
Вильям хватает его за мокрый плащ. От неожиданности я вскрикиваю, роняя в лужу вторую перчатку.
— Это правда? — Вильям встряхивает напуганного друга. — Отвечай!
— Всё было не так! — выдавливает тот. Брат грубо отталкивает его.
— Отныне держись подальше от моей сестры! А вы, — он поворачивается к незнакомцу, — благодарю вас. Теперь я ваш должник. Пошли, Амелия.
С трудом разжав хватку брата, я подхожу к незнакомцу.
— Примите это в знак благодарности, сэр, — я стягиваю с шеи розовую шелковую ленту. Его пальцы едва коснулись моей ладони. Он улыбается.
Я провожаю его взглядом, пока его фигура не скрывается в тени Гайд-парка. Жаль, я забыла спросить его имя.
До дома ехали молча. Вильям был чертовски зол. Я понимала, что он злится на меня, хотя моей вины не было. В холле нас встретили служанки. Я хотела уйти к себе, но Вильям окликнул меня у лестницы.
— Что за публичную сцену ты устроила?! Ты хоть представляешь, как мне было стыдно?!
— В чем ты меня обвиняешь? — я сложила руки на груди. — Ты дал разрешение на брак, которого я не желаю. Ты даже не спросил меня!
— Я глава семьи, Амелия! Я решаю, что для тебя лучше!
— Какая семья, Вильям? — перебила я. — Ты проводишь всё время в кабаках, просаживая наше состояние на пойло и девок!
— Не смей меня осуждать! Эзра — отличная партия. Он забудет это недоразумение и простит твою дерзость. А ты взамен простишь его.
— Не смей решать за меня! — голос дрогнул от слез. — Если я и выйду замуж, то только по любви.
Развернувшись, я взбежала в свои покои и громко хлопнула дверью. Оказавшись в безопасности, я медленно осела на пол у камина. Слезы душили меня. Всё это — смерти на улицах, маски, ложь и предательство брата — давило на плечи непосильной ношей.
Четвертая глава
Не знаю, сколько я так просидела, но дождь на улице наконец стих. Под окном раздался голос брата. Поднявшись, я быстро подошла к стеклу, чтобы посмотреть, что происходит. Окна моей спальни выходят прямо на выезд из поместья — большие железные ворота были распахнуты, хотя я точно помнила, как Джем закрывал их на ночь.
Джем держал под уздцы вороного коня, а из парадных дверей вышел Вильям. Вскочив в седло, он бросил на меня мрачный взгляд. Он знал, что я стою у окна — я всегда провожала его. Ударив коня по бокам, брат пустил его во всю прыть, быстро растворившись в ночной тиши.
Глубоко выдохнув, я позвала Клару. Распорядившись насчет ужина, я принялась переодеваться. Платье заслуживало хорошей чистки: подол промок и был безнадежно испачкан грязью.
Как обычно, поужинав в полном одиночестве, я побрела обратно в свои покои. За столько времени я уже привыкла, что большинство вечеров провожу одна в этом огромном особняке. Мои шаги гулко раздавались по пустому дому; в такой тишине мне казалось, что я слышу биение собственного сердца.
Проходя мимо зала для больших приемов, я заметила приоткрытую дверь. Свет от канделябра в моей руке проник внутрь, выхватывая из темноты позолоту рам. Как же давно я сюда не заходила… Я была уверена, что этот зал заперт, как и многие другие комнаты. Войдя, я снова не смогла сдержать восхищения маминым вкусом. На стенах висели подлинники — гордость её коллекции. Матушка безгранично любила искусство, музыку и литературу, и именно от неё мне досталась страсть к книгам.
На первом полотне кисти великого Рубенса был изображен «Святой Георгий и дракон». Если мне не изменяет память, картина была написана в 1606 году. Проходя дальше, я встречалась взглядом с образами Веласкеса и Аннибале Карраччи. Я хорошо помнила, как мама могла часами рассказывать о мастерах своей молодости.
Над большим камином, который не зажигался с прошлого Рождества, висел её парадный портрет. Его писал сам Ян Вермеер — знаменитый голландец. Подставив стул, я забралась повыше, чтобы рассмотреть полотно. От своего канделябра я зажгла еще несколько свечей, стоявших на каминной полке.
С холста на меня смотрели холодные, ныне мертвые глаза мамы. Я провела рукой по шершавой поверхности — краска местами потускнела. Глядя на неё, я в очередной раз убедилась, как сильно мы похожи: те же рыжие кудри, изумрудные глаза и даже крохотная родинка под нижней губой.
— Я так скучаю по тебе, мамочка… «Вот бы хоть на миг услышать твой голос», — прошептала я. По щеке скатилась слезинка.
Нет, я не стану сегодня больше плакать. Тяжелые воспоминания тяготят душу, поэтому, потушив свечи и плотно прикрыв дверь зала, я ушла к себе.
Мои покои — самые светлые в особняке благодаря четырем высоким окнам. Большая кровать из красного дерева идеально вписывалась в интерьер. Резной туалетный столик с овальным французским зеркалом был заставлен свечами и флаконами. Помимо женских аксессуаров, служанка Шарлота каждый день приносила мне свежие цветы и вазу с фруктами. Возле окна, выходящего в сад, стоял столик, заваленный газетами и брошюрами — Шарлота знала, что мой день не может начаться без новостей, хотя сейчас почти каждая страница кричала лишь о количестве жертв эпидемии.
Полгода назад я велела переделать восточное окно: для меня устроили нишу с мягким сидением. Теперь я могла часами сидеть там с книгой, наблюдая, как природа медленно сменяет сезоны.
Книжные полки буквально ломились от томов — от рыцарских романов до поэзии. Здесь соседствовали сборники Джеффри Чосера и Уильяма Шекспира. Выбрав любимую поэму Шекспира «Жалоба влюбленной», я легла в постель, на прохладные хлопковые простыни, привезенные отцом из далекой Персии.
Портьеры на окнах задвинуты наглухо, только свет свечей падает на книгу, которая зачитана уже до дыр. Я начинаю монотонно читать вслух, зная, что кроме стен меня никто не услышит. Как, впрочем, и всегда.
— «С высот холма смотрел я в мирный дол, откуда эхо с чьей-то скорбью дальней В одно сливалось. Я на стон пошел И вот — увидел девы лик печальный: Она ломала перстень обручальный, рвала письмо на части за письмом И бурей сле…»
Громкий звон бьющегося стекла оборвал меня на полуслове. Откинув книгу, я выскальзываю из постели. Приоткрыв дверь, начинаю прислушиваться. Снизу доносятся мужские голоса и тяжелые шаги по натертому паркету.
«Мародеры», — пронеслось в мозгу. Видимо, они знали, что Вильям уехал. Страшно представить, что будет, если они меня найдут. Я потихоньку возвращаюсь в комнату. Над камином висит отцовский мушкет и английский корзинчатый меч. Мой выбор пал на мушкет: махать мечом я не умею, а стрелять… что ж, стрелять я тоже не умею, но это внушительнее, чем просто железная палка. Отец когда-то учил меня заряжать его, но я ни разу не спускала курок. Как глупо было не настоять на уроках стрельбы!
Засыпав зернистый порох и загнав пулю, я взвожу курок. По звукам снизу легко определить, что негодяи пошли в кабинет отца — он расположен прямо под моей спальней. Одеваться времени нет. Я уже слышу одинокие шаги на лестнице. На мне лишь длинная ночная сорочка, почти достающая до пят. Накинув шелковый халат, я хватаю мушкет. Кто-то рыщет в комнате Финна по соседству. Там нечем поживиться, но это дает мне секунды форы.
Потушив свечи, я на цыпочках выскальзываю из покоев. Ступая босыми ногами по холодному полу, я аккуратно отдаляюсь от жилого крыла и прячусь в тени одной из колонн. Мужчин внизу как минимум четверо: они громко хохочут, переворачивая мебель в поисках добычи. Я молю Господа, чтобы слуги успели спрятаться.
Засмотревшись вниз, я совсем забыла про пятого, который уже зашел в мою комнату. Через минуту он выходит — почему-то с пустыми руками. Он весь в черном, лицо обмотано плотной материей, а глубокая шляпа скрывает глаза.
— Эй, смотрите, там девица! — громовой бас снизу вырывает меня из оцепенения.
Я срываюсь с места. Тот, что был наверху, командует сообщникам оставаться на местах, а сам бросается за мной. Тяжелые шаги эхом отдаются в ушах, от страха кровь стынет в жилах. Я бегу, не разбирая дороги, и попадаю в тупик. Я слишком долго не была в этой части поместья и забыла, что здесь только наглухо закрытые двери карантинного крыла. Ни окон, ни выхода.
Шаги приближаются. Придется стрелять.
— Господи, прости! — шепчу я, выставляя тяжелое ружье перед собой.
Тишину прерывает скрип половицы. Моя рука дрогнула, и прогремел выстрел. Отдача оказалась такой сильной, что от боли я роняю мушкет — он со звоном улетает в темноту. Едкий дым щиплет глаза и щекочет горло. Я начинаю кашлять, пытаясь разогнать завесу рукой, как вдруг…
Тонкие пальцы зажимают мне рот, буквально впечатывая в стену. Мародер так близко, что его горячее дыхание обжигает шею. Ноги стали ватными. Мозг твердит одно: «Это конец».
С другого конца коридора донеслись голоса: — Роб, ты цел? Мы слышали выстрел! — Да! Ждите меня у коней! — этот голос… Откуда мне знаком этот чертов голос?
Когда шаги сообщников стихли, мужчина хватает меня за руку и тащит на свет. Я упираюсь, но он резко дергает меня на себя.
— Иди молча, если хочешь жить!
Этот вор заталкивает меня в покои Вильяма. Повсюду горят свечи, вещи разбросаны в беспорядке. Плечо жутко саднит после отдачи — наверняка останется огромный синяк. Отскочив к окну, я лихорадочно ищу хоть какое-то оружие, но под рукой пусто.
— Зачем хвататься за ружье, если не умеешь стрелять? А если бы ты в меня попала? — неожиданно произносит этот тип. Он стоит у двери, подпирая её плечом. Я же думаю лишь о том, как прозаично будет умереть в спальне брата, униженной и обесчещенной.
— Ты не ответила! — не отстает мерзавец.
— Я не обязана говорить с таким, как ты. Грязный вор, убийца… Делай то, зачем пришел, — мой пыл угасает, сердце колотится о ребра.
— Чтоб ты знала: я не убийца и уж тем более не насильник. Я делаю то, что считаю правильным.
— По-твоему, грабить — это правильно?! — я срываюсь. Первое, что попадается под руку — пустая ваза. Я запускаю её в голову этого мужлана, но он с легкостью уворачивается. Ваза вдребезги разлетается о дверь. — Мерзавец!
Я хватаю со стола книгу, швыряю в него, осыпая проклятиями. Он подходит ближе, я пытаюсь проскочить к двери, но крепкие руки обхватывают меня за талию. Я кричу и брыкаюсь, пока он не валит меня на медвежью шкуру у камина. Он наваливается всем телом, прижимая меня к полу.
— Господь покарает тебя!
Его ладонь зажимает мне рот, а голубые глаза прожигают насквозь. И тут приходит озарение. Этот взгляд… этот проклятый голос.
— Ты такая милая, когда молчишь. Но до жути глупая. Я не причиню тебе вреда. Все вырученные деньги я отдаю беднякам. Я даю им надежду.
Его пальцы крепко держат мои запястья над головой.
— Мне жаль, что всё так вышло, милая Амелия. Хотел бы я познакомиться при других обстоятельствах.
Мой взор падает на его шею — там повязана моя розовая лента. Вот оно, доказательство. Теперь всё встало на свои места. Он замечает мой взгляд, и выражение его глаз странно меняется. Медленно он убирает ладонь от моего лица и стягивает черную маску.
— У тебя нет чести, — произношу я медленно, чтобы слова отпечатались в его памяти.
— Если бы я знал заранее, чей это дом, я бы ни за что не пришел сюда. А что касается чести… будь на моем месте другой, ты была бы уже мертва.
Внизу послышался шум — Вильям вернулся раньше времени. Роб медленно наклоняется и оставляет влажный поцелуй на моем лбу. Я замираю, боясь вздохнуть. Его рука скользит по моей шее, пальцы опускаются ниже и… сдергивают сапфировую подвеску.
— Отдам при следующей встрече!
Крики брата слышны уже на втором этаже, он зовет меня по имени. Вор вскакивает, бросается к окну.
— До встречи, прекрасная Амелия!
Он перемахивает через подоконник и растворяется в непроглядной тьме. Последнее, что я слышу — стук копыт одинокого всадника. Дверь спальни распахивается, врывается Вильям. Увидев меня на полу, он бросается ко мне, прижимая к груди.
— Господи Иисусе, ты жива! Ты цела? Они тебя не тронули? — от него жутко несет алкоголем, от резкого запаха щиплет глаза.
— Нет, — коротко отвечаю я.
Впервые в жизни мне нечего сказать. Во мне перемешалось всё: страх, смущение, ярость и какое-то новое, непонятное чувство, которое я не в силах осознать.
Пятая глава
Вильям помогает мне встать и провожает в комнату. Пока брат сидит у камина, закидывая в огонь сухие поленья, я не свожу с него взгляда. Меня мучит множество вопросов. Почему он вернулся? Куда он уезжает каждый вечер? Есть ли у него дама сердца? Но, зная Вильяма, я понимала: он ничего мне не расскажет. У него слишком много тайн, которые он хранит глубоко в сердце. Я не могла вспомнить, когда в последний раз видела его с девушкой. Раньше мне приходилось подслушивать его разговоры с Финном — старший брат учил его, как правильно вести себя с дамами. Но это было будто сто лет назад.
Однако на один вопрос он ответить обязан. Подтянув одеяло к подбородку, я решаюсь заговорить.
— Ответь, почему ты вернулся так рано? Обычно ты приезжаешь под рассвет.
Вильям молчит, будто нарочно заставляя меня злиться. В камине затрещал огонь, язычки пламени лизали сухую древесину, оставляя на ней черные поцелуи.
— Сложно ответить? — надавила я.
— Любишь ты всё усложнять, — он наконец поднял голову. — Не знаю. Было какое-то жалящее чувство. Оно не покидало меня весь вечер.
— То есть ты хочешь сказать, что предчувствовал опасность, но всё равно бросил меня здесь одну?
Вильям резко вскочил, его глаза метали молнии.
— Что ты хочешь услышать? Что мне жаль? Да, мне жаль, Амелия! Я сожалею, что уехал, даже чувствуя беду!
Я знала, что он так скажет, но не думала, что это будет так больно. Вильям тяжело выдохнул, закрывая глаза. Он сорвался — из-за выпитого спиртного он совершенно потерял контроль над собой.
— Уходи… — это всё, что я смогла из себя выдавить. Глаза жгло от слез, а ведь я обещала себе не плакать.
— Амелия… Это не то, что я хотел сказать. Прости. — Оставь меня одну, — тихо произнесла я, кутаясь в теплое одеяло.
Вильям еще какое-то время постоял в спальне, но в конце концов ушел. Я долго не могла уснуть. Слова брата, сказанные сгоряча, будто прожигали изнутри. Но как бы ни было больно, я смертельно устала. События этой ночи оставили на мне незримый след. Я больше не буду такой легкомысленной. Мне нужно научиться стрелять, фехтовать… Я больше не хочу быть легкой добычей.
Сон наконец овладел мной, и мне приснился он. Мы снова в спальне Вильяма. Он прижимает меня к медвежьему меху, который приятно щекочет обнаженную шею. Его тонкие пальцы нежно гладят меня по щеке, а другую руку он запускает в мои рыжие кудри. Я провожу ладонью по его черным волосам, притягивая к себе. Наши губы так близко, я так страстно желаю этого… — Поцелуй меня… — шепчу я. Он закрывает глаза, чтобы исполнить мое желание, его горячее дыхание обожгло мои губы и…
Глухой стук в дверь заставляет меня вздрогнуть. Я с трудом разлепляю глаза и сажусь в кровати. Сонное наваждение не хочет уходить — закрывая глаза, я всё еще вижу ту сцену.
— Войди! — сонным голосом отзываюсь я. Входит Шарлота.
— Меледи, мне велено передать: внизу вас ожидает констебль.
Я закатываю глаза и падаю обратно на пуховые подушки.
— Хорошо. Подай мне пурпурное платье.
— Да, меледи.
Пока служанка суетится в гардеробной, я иду в умывальню. Нужно немедленно умыться холодной водой, чтобы этот ужасный сон рассеялся. Как мне вообще могло такое присниться? Это так непристойно… Завершив туалет, я возвращаюсь в спальню. Платье уже ждет меня на заправленной постели. Шарлота помогает затянуть корсет и разгладить непослушные рукава. Сев за туалетный столик, я наблюдаю в зеркале, как грациозно она расчесывает мои волосы золотым гребнем.
— Ты что-нибудь слышала ночью? — сощурив глаза, смотрю я на девушку. Ее карие глаза беспокойно забегали.
— Нет, меледи. Что-то случилось?
— Нет. Сегодня не делай высокую прическу. Собери только передние пряди, пусть остальное рассыпается по спине.
Девушка выполняет указание и приносит шкатулку с украшениями.
— Я не нашла вашей сапфировой подвески… Моя рука машинально тянется к голой шее. Черт, я и забыла, что этот тип украл мою любимую вещь.
— Сообщи брату и констеблю, что я спущусь через минуту.
Шарлота кивает, оставляя меня одну. Мне совсем не хочется выходить, хочется, чтобы этот день принадлежал только мне. Но, выбрав изумрудные серьги, я всё же решаюсь спуститься. В парадной меня ждут мужчины.
— Меледи! — констебль снимает шляпу и целует тыльную сторону моей ладони. Я бросаю взгляд на брата. Его одежда помята, под глазами залегли глубокие тени — видимо, ночью он так и не сомкнул глаз.
— Амелия, это констебль Роберт Пиль, — говорит Вильям. — Я вызвал его, чтобы ты могла дать показания. Ведь я не видел грабителей.