— Видел, — отрезаю я, и брат смотрит на меня широко распахнутыми глазами. — Это был тот мужчина, который заступился за меня вчера на улице.
— Чертов мерзавец! — Вильям багровеет. — Тогда мы справимся и без твоей помощи, можешь идти.
Я киваю, направляясь к гостиной, но у самых дверей останавливаюсь, слегка повернув голову:
— Я слышала его имя. Роб. Надеюсь, это поможет.
Я не знала, о чем они говорили дальше. Этот Роб заслужил наказания, и неважно, насколько благородны его цели. Позже мы провожаем констебля к его коню. Роберт как-то странно смотрит на меня — от его проницательных зеленых глаз становится не по себе. Будто он знает все мои сокровенные тайны.
— Я непременно поймаю его! Он будет наказан по всей строгости закона, обещаю вам! — Пиль вскакивает на белого коня и уносится прочь.
Тяжело выдохнув, я возвращаюсь в дом и у больших кустов красных роз замечаю чумазого мальчишку лет двенадцати.
— Привет, — спокойно говорю я, подходя к нему. — Не бойся, иди сюда. На нем старая застиранная одежда, башмаки совсем прохудились. Он истощен. Вильям молча наблюдает за нами, скрестив руки на груди.
— Ты заблудился?
— Нет. Я принес письмо от архиепископа Этельберта Кентерберийского для Амелии Рассел, — с трудом выговаривает он.
— Я и есть Амелия.
Мальчишка вытаскивает листок с церковной печатью.
— Тогда это вам, меледи! Он уже собирается уйти, но я не могу его отпустить.
— Постой! Как тебя зовут? Где твои родители? Мальчуган опускает голову, копна немытых каштановых волос падает на лицо.
— Гарри… Гарри Шерман. Мои родители и сестричка умерли в прошлом месяце. Мое сердце сжалось от боли. Я посмотрела на брата и положила руку ему на плечо.
— Послушай, Гарри. Если хочешь, ты можешь жить с нами. У тебя будет теплая постель и горячая еда.
— Но, меледи, я не хочу вас стеснять… — Какое воспитание, замечаю я про себя.
— Мы с братом хотим, чтобы ты остался. Если ты сам этого хочешь. Вильям подходит ближе. Я молю Бога, чтобы он не прогнал ребенка.
— Да, сестра права, — неожиданно произносит он. — Если тебе негде жить, оставайся. «Конечно, сейчас ты готов на всё, лишь бы я тебя простила», — думаю я.
— Я могу помогать по хозяйству! — задорно говорит Гарри.
Когда Вильям распорядился отмыть и накормить мальчика, я вернулась в свои покои. Письмо в руке неприятно обжигает кожу. Сев за стол, я разворачиваю его. Это точно почерк Этельберта.
«Достопочтенная Амелия, спешу сообщить вам трагическую новость. Сегодня ночью в трущобах Уайтчепеля найдено тело одного из наших чумных врачей — Джаспера Веста. Его обнаружил ночной дозор солдата из подчинения констебля Роберта Пиля. Прошу вас незамедлительно прибыть на совет в церковь Сент-Джайлса».
У меня дрожат руки, на глаза наворачиваются слезы. Вот до чего доводит людское отчаяние… Отложив письмо, я выбегаю в холл.
— Шарлота! Вели Джему оседлать моего коня и подай дорожный плащ!
Я влетаю в спальню, лихорадочно ища перчатки. От грубых поводьев мои ладони часто кровоточат, а мне сейчас нужно быть сильной. Смерть Джаспера — это только начало.
Шестая глава
Небо снова затянуло черными тучами. Скорее всего, по дороге я попаду под сильный ливень. В спальню бесцеремонно врывается Вильям — он злее обычного.
— Позволь спросить, куда это ты собралась?
— Этельберт прислал дурную весть. Один из наших врачей был жестоко убит в Уайтчепеле сегодня ночью. Он собирает срочный совет, я обязана там быть.
Брат загораживает собой дверь, нервно потирая виски.
— Ты точно сошла с ума, Амелия. Ты еще не оправилась после нападения и уже сломя голову бросаешься в дела, которые принесут одни неприятности. Я не разрешаю тебе покидать дом.
— Если ты еще не понял, мне не требуется твое разрешение. Так что не стой на моем пути.
Готова поклясться: не будь я женщиной, и уж тем более его сестрой, он бы незамедлительно ударил меня. Вильям сжимает челюсть так сильно, что я вижу, как заострились его скулы. Но всё же брат отходит, чтобы пропустить меня.
Более не задерживаясь, я сбегаю по лестнице, на ходу набрасывая серый плотный плащ. У ворот меня уже ждет Джем, держа Цезаря за узду. Это белоснежный скакун — подарок тетушки Генриетты. Джем помогает мне сесть в седло.
— С Богом, меледи! Господь защитит вас!
— Аминь!
Джем хлопает коня по боку, возмущенный жеребец издает гортанный звук и срывается с места. Я проезжаю через весь Лондон. Опасаясь толпы, поворачиваю на Португал-стрит — эта улица ведет к порту. Выбора нет: если сверну на Пикадилли, попаду в самый разгар ярмарки. Это место — рассадник чумы, все это знают, но только там еще можно купить продукты. Риски велики. Проезжая мимо резиденции констебля, я натыкаюсь на солдат, которые преграждают мне путь.
— В чем дело, господа? Я спешу.
— Эта дорога закрыта, меледи, прошу прощения. Вам придется выбрать другой путь. Цезарь подо мной нервно топчет грязь.
— Мне нужно как можно быстрее попасть в церковь Сент-Джайлс!
— Простите, дорога закрыта. Брейд-стрит полностью под карантином. Там слишком много тел, меледи. Единственный чистый путь отсюда до церкви — через Флин-стрит.
— Проклятье! — бурчу я себе под нос. Делать нечего, придется ехать через Флин-стрит — один из самых опасных районов Лондона. Неважно, проезжаешь ты там днем или ночью: тебя могут ограбить или, что хуже, убить, и никто не придет на помощь. Тяжело выдохнув, я разворачиваю коня.
Улицы этого района практически безлюдны. Ударив коня по бокам, я перевожу его с рыси на галоп. Мне нужно как можно быстрее миновать это жуткое место. От страха немеют пальцы. Первые ледяные капли падают на мостовую, и вскоре дождь уже льет как из ведра. Цезарь скачет без остановки, вдали я вижу священные шпили церкви. Наклонившись к уху верного друга, я кричу — из-за бешеного ветра мой голос тонет в стихии:
— Давай, милый, поднажми! Мы почти на месте!
Будто поняв мои слова, белый жеребец мчится к зданию собора во весь опор. Дождь застилает глаза. Прижавшись к теплой шее лошади, я доверяю ей свою жизнь. Завидев меня на мосту, из церкви выбегает прихожанин. Он помогает мне слезть и уводит коня в укрытие. Подхватив подол платья, я вхожу в священный приход.
Людей немного — от силы человек десять. Епископ зачитывает строки из Книги Царств: «…и была рука Господня на городе — ужас весьма великий, и поразил Господь жителей города от малого до большого, и показались на них наросты».
Я слушаю его речь как завороженная, пока теплая ладонь Франчески не приводит меня в чувство.
— Вы как раз вовремя, меледи. Ваш наряд уже готов, совет начнется через пять минут. Нам нужно поторопиться. Я киваю, позволяя отвести меня в комнаты для переодевания. Даже совет не должен знать, кто прячется под маской. Франческа помогает мне облачиться: мое одеяние ослепительно белого цвета, каждый миллиметр ткани покрыт воском и пропитан ладаном. Волосы я прячу под специальный платок. Монахиня закрепляет небольшой двуручный меч у меня на поясе.
— Вся церковь стоит на ушах, — тихим голосом произносит она.
— Продолжай, — я жду, пока она зашнурует корсет.
— Тело доставили на рассвете… изуродованное, со множеством порезов. Страшно представить, какие муки он испытывал перед смертью.
Я молчу. Франческа завязывает клювастую маску и надевает шляпу с ровными краями. От маски исходит густой запах трав и ладана. Теперь я готова. Глубоко вдохнув, я выхожу. Ни один сантиметр моей кожи не виден, кожаные перчатки плотно облегают пальцы.
Совет проходит на втором этаже. Я иду по старому скрипучему полу, мои шаги гулко отражаются от голых стен. Две монахини открывают передо мной тяжелые двери. Перед главной палатой стоят мои братья — их восемь, и все они в черном. Кажется, в комнате собралась стая воронов. Так нас и называют: «Черные вороны». Каждый снимает передо мной шляпу, я киваю в ответ. Ко мне подходит самый старший из нас:
— Я слышал о нападении в Ковент-Гардене. Вы не пострадали? — Господь не позволил свершиться злодеянию.
Нас приглашают войти. Так как я единственная женщина, да еще и в белом, меня пропускают вперед. Я иду первой, словно предводитель. Голоса в зале тут же смолкают. Члены совета встают со скамей, пока мы шествуем по рядам. Я замечаю, как мужчины прикрывают рты и крестятся. Для них мы — вестники и спасители.
Архиепископ Этельберт благословляет каждого. Я стою в центре черной шеренги — как луч надежды. Я оглядываю присутствующих сквозь стеклянные глазницы маски. Здесь обе палаты парламента: «Тори» во главе с Джоном Грантом и «Виги», возглавляемые мэром Лоуренсом.
— Я собрал вас не просто так, — голос Этельберта звучит сурово. — Наш брат, Джаспер Вест, был жестоко убит. Я прошу вас, уважаемые члены совета, и вас, констебль Роберт Пиль, помочь найти убийцу. Только сейчас я замечаю Пиля в самом темном углу комнаты. Толпа начинает бурно обсуждать новость. Мы стоим молча. Мне искренне жаль Джаспера, он был хорошим отцом. Но я не до конца понимаю, зачем здесь мы. Один из врачей наклоняется ко мне:
— Я так понимаю, вы тоже не в восторге от этой встречи? Я киваю.
Совет перешел на повышенные тона. Одна сторона требует возмездия, другая кричит, что сейчас не до мертвого врача — улицы Брейд-стрит завалены телами. Один из «Тори» поднялся:
— Это ужасная утрата, но у нас нет времени! Чума распространяется, люди умирают на дорогах. Пусть этим занимается констебль. Роберт Пиль выходит на свет:
— У меня не хватает людей. Мои подчиненные роют ямы и хоронят мертвецов, борются с мародерами. Вчера пятеро проникли в богатое поместье в Ковент-Гардене! Толпа ахнула. На ноги поднялся Эзра — я и не заметила его раньше.
— А леди Рассел? Она не пострадала? — в его голосе слышен явный страх.
— К счастью, нет, — ответил Пиль. — Мистер Рассел вовремя вернулся.
Обсуждение превратилось в хаос. Наконец один из «Вигов» предложил:
— Пусть врачи сами возьмут это под контроль. Почему молчит Леди Смерть? Старик обратился прямо ко мне. Этельберт посмотрел на меня в ожидании. В перчатках вспотели ладони, но я сделала шаг вперед. Маска исказила мой голос, скрыв дрожь.
— Господа, мы добровольно выходим на улицы сражаться с невидимым врагом, пока вы прячетесь в своих домах, как крысы в норах! Мы — не закон, мы граждане, которых вы клялись защищать…
— Женщине нельзя давать право слова! — закричал кто-то. Тяжелая рука старшего «ворона» легла мне на плечо.
— Я согласен с Леди Смерть, — басом произнес он. — Знайте: как мы надели эти маски, так можем их и снять. И что тогда станет с городом?
— Что вы предлагаете? — спросил Пиль.
— Вы возглавите поимку, а мы поможем собрать информацию, — ответила я, выхватывая меч и поднимая его острием вверх. — Но это первый и последний раз, когда врачи помогают закону. За моей спиной вскинулись восемь черных мечей.
Когда представители палат разошлись, Этельберт подошел ко мне.
— Горжусь тобой, Амелия, — прошептал он. — Назвать их крысами — это было смело. Он знает меня с детства. Для него я — как внучка. Мы потратили еще час на разработку плана. Мне выпал ночной патруль в Уайтчепеле. Роберт Пиль вызвался сопровождать меня лично. Патруль начнется на закате. Что ж, выбора нет — я сама подтолкнула их к этому.
Седьмая глава
Мне бы попасть домой… Даже днем не следует забредать в трущобы Уайтчепеля, а уж после заката и подавно. Следовало бы предупредить Вильяма, хотя я до сих пор на него обижена.
Погода стоит неплохая: солнышко припекает, и в этой проклятой маске становится совершенно нечем дышать. Если так продолжится, я просто свалюсь с коня. Ехать домой слишком далеко, да и на мне одежда чумного доктора — как я объясню свое появление в таком виде? Пугать Гарри совсем не хочется. Чтобы избежать лишних вопросов и тяжелого разговора с братом, я направляю Цезаря к поместью Ланкашир.
Там живет моя тетка Генриетта и ее двадцать биглей. Обычно вдовы ее возраста заводят тысячу котов, но не моя тетя. Слава богу, у меня хватило духу когда-то всё ей рассказать. Иначе охрана ни за что не пустила бы «вестника смерти» на территорию Ланкашира. Бывали случаи, когда богатые намеренно скрывали, что в их поместьях появилась чума. Буквально через неделю такие дома наглухо забивались досками, а хозяева покоились в земле.
Я нахожу тетушку в саду. Она сидит в кресле-качалке у искусственного пруда, а вокруг задорно носятся собаки. Генриетта — родная сестра моего отца. Помню, как он часто пугал нас в детстве: говорил, что если мы не будем учиться, то на нас не взглянет ни один уважающий себя мужчина, и мы станем как тетка — одинокими старыми девами. Но на самом деле Генриетта просто была слишком избалована и свободолюбива. Она считала, что ни один мужчина, будь он англичанин или француз, просто-напросто недостоин называться ее мужем. Говорили, сам король Франции намеревался взять ее в жены, но и ему она с легкостью отказала. Правда это или нет — я ни у кого не спрашивала.
Только здесь, в ее поместье, я могу свободно снять с себя эту чудовищную маску. Мои волосы, словно языки пламени, растеклись по белому плащу. Собаки, заметив мое приближение, звонко залаяли и, сбившись в кучку, бросились приветствовать меня. Увидев племянницу, тетушка отложила пяльцы. В ее некогда черных волосах теперь густо блестела седина, а лицо покрылось глубокими морщинами, но карие глаза светились радостью.
— Моя любимая Амелия! Какая радость видеть тебя, — женщина тепло обняла меня. От нее пахнет ванилью и немного — старостью. — Что привело тебя в Ланкашир, дорогая? Надеюсь, Вильям, наш злюка, в добром здравии?
— С ним всё хорошо, тетушка. За кружкой ромашкового чая я вкратце пересказала события дня, конечно же, опустив момент с нападением мародеров. Не хочу ее волновать. Тетя лишь хмурилась и ахала.
— Ох, Амелия, боюсь я за тебя. Я изначально говорила: не женское это занятие, а ловить убийцу — тем более… Ох, что бы сказала твоя бедная матушка, упокой Господь ее душу.
— Она мертва, а значит, ничего не сможет сказать, — медленно отпивая чай, произнесла я безучастным тоном.
— Дитя, что с тобой сделала эта чума… Ты совсем охладела сердцем.
— Будто у меня был выбор, — фыркнула я. Тетя взяла меня за руку.
— Был, милая. Выйти замуж и покинуть этот проклятый, прогнивший город.
— Совет неплох, тетя. Почему же ты сама им не воспользовалась?
Генриетта залилась звонким смехом.
— Ты, как всегда, за словом в карман не лезешь! Ну что ж, до ночи можешь побыть у меня. Я отправлю гонца к твоему брату. Но с одним условием: через неделю у меня состоится благотворительный бал. Ты обязана на нем появиться.
— Разве тебе можно отказать? — я натянуто улыбнулась. Даже в такие ужасные дни тетушка не забывает о манерах и блестящих приемах с танцами и фуршетом.
Для меня приготовили гостевую спальню. Наконец-то выбравшись из тяжелой амуниции, я первым делом залезла в горячую ванну, а после — в облако пуховых перин и розового шелка. Служанки принесли легкое летнее платье из атласа персикового цвета. Кровать в Ланкашире поражала размером: резной дуб, балдахин с вышитыми ангелочками, подушки с ручной вышивкой…
Обняв подушку, набитую лебединым пухом, я потихоньку засыпала. Перед глазами всплывали мамины рассказы о том, как раньше благородные леди ложились спать во время приемов на дневной сон, пока мужчины пили бренди и курили трубки. Мама говорила: «Леди не положено быть уставшей до конца бала, и неприлично вести беседы на мужские темы». Глупости. Времена меняются: женщины теперь познают науки, музыку и даже пишут книги.
Генриетта разбудила меня за час до заката. Оказалось, я проспала весь остаток дня — не представляла, насколько была истощена. Кое-как выбравшись из постели, я снова начала надевать свою «броню». В гостиной уже накрыли стол.
— Тебе нужно поесть, — настаивала тетя. — Ночь будет холодной, как бы ты не заболела в этой жуткой одежде. Ты сильно похудела, Амелия. Совсем перестала беречь себя.
Я ничего не ответила. Мой взор был устремлен на горизонт. Солнце почти село, окрашивая небо в тревожные тона. Пора выдвигаться.
Восьмая глава
У ворот Ланкашира меня уже ждал Цезарь. Конь чувствовал мое напряжение и нервно прядал ушами, вглядываясь в сгущающиеся сумерки. Тетушка Генриетта стояла на крыльце, кутаясь в шаль, и крестила меня вслед, пока я не скрылась за поворотом. Как только копыта Цезаря коснулись мостовой Уайтчепеля, мир изменился. Здесь не пахло ванилью и розами. Воздух был густым, тяжелым от запаха гнили, нечистот и гари. Туман, выползающий из Темзы, окутывал дома, превращая их в уродливые тени.
Условленное место встречи — перекресток у «Слепого нищего». Издалека я заметила три фигуры на лошадях. Двое «воронов» в черных плащах и он — Роберт Пиль. Констебль сидел в седле прямо, как по струнке, его темный силуэт казался частью этой мрачной ночи.
— Вы вовремя, меледи, — голос Пиля прозвучал сухо, но в нем слышалась скрытая тревога.
— Я не привыкла заставлять закон ждать, — ответила я, стараясь, чтобы маска не слишком сильно искажала голос.
Мы развернули коней в сторону Уайтчепеля. Четыре всадника въехали в трущобы города. Даже сквозь маску я чувствовала отвратный запах этих улиц. Здесь живет весь сброд Лондона; из-за нищеты многим женщинам приходится торговать собой. Пьяные бродяги бродили повсюду, справляя нужду прямо на глазах у прохожих. Меня мутило. Констебль ехал впереди, двое «воронов» — позади, словно охраняя меня.
Цезарь упрямился, не желая идти вперед, и мне приходилось подгонять его. Свой меч я крепко сжимала правой рукой — нервы были на пределе. Мы выехали на более оживленную улицу, где сновали люди с замотанными лицами и связками чеснока на шеях. Народ волновался: не каждый день сюда заезжают чумные доктора под охраной констебля. Из пабов доносился хохот распутных женщин и крики.
Здешние дома были построены еще в эпоху Людовика XIV. Необычное соединение классицизма и барокко: одни из белого камня, другие — из обычного дерева. Улицы здесь настолько узкие, что на них едва поместится один экипаж. Повсюду грязь и смрад. Констебль резко осадил коня.
— В чем дело? — недовольно спросила я.
— Господа, вы продолжите патрулировать улицы, — уверенно произнес Роберт, обращаясь к врачам. — А вы, меледи, поедете со мной.
От его заявления по коже побежали мурашки.
— Потрудитесь объясниться, констебль.
— Тело нашел мой солдат. Он доложил, что видел свидетеля из работного дома мадам Айрис Нэш. Туда мы и направимся. Если, конечно, вы не боитесь, Леди Смерть!
Вместо ответа я пришпорила коня. Этот напыщенный индюк думает напугать меня? Не выйдет. Я так замерзла, что готова была убить за чашку чая, лишь бы это скорее закончилось.
Мы покинули пределы Лондона. Путь лежал к Шервудскому лесу, в Ноттингемшир — дисциплинированный дом мадам Нэш. Это мрачное место, окруженное каменной стеной и вооруженным караулом, для многих было страшнее тюрьмы. С тех пор как началась эпидемия, мадам Нэш дала здесь приют сиротам и старикам. Из леса доносился волчий вой — странно для лета.
Пиль поравнялся со мной, глядя без всякого приличия.
— Знаете, меледи, как только вы вступили в ряды врачей, я потерял покой и сон. Мне ужасно любопытно, кто скрывается под этой маской. Встречались ли мы раньше?! «Сегодня утром!» — подумала я, но промолчала.
У ворот нас встретил караул. Мадам Нэш, высокая женщина с жестким взглядом зеленых глаз, вышла к нам, кутаясь в шаль. Начиналась гроза. Роберт объяснил цель визита, но мадам Нэш лишь покачала головой:
— Я бы помогла, но свидетель — ребенок. Ему около двенадцати лет. Сегодня он ушел в приход и не вернулся. Боюсь, убийцы вашего доктора не оставили свидетеля в живых. Уж я-то знаю этих людей…
В моей голове набатом забило имя: «Гарри». Не помня себя, я развернула коня. Констебль схватил Цезаря за узду:
— Мы еще не закончили!
— Я не подчиняюсь вашим правилам, господин. Пиль! Я служу Господу и церкви. Вы не вправе мной командовать!
Я рванула обратно к городу, и Роберт скакал следом. Мы почти достигли стен, когда за спиной раздались выстрелы. Из леса вылетели шестеро всадников в кроваво-красных мантиях. Это была засада.
— ГОНИ! — крикнул Роберт.
Лондон накрыло стеной ливня. Мой конь буквально влетел в Уайтчепель. Я слышала топот погони прямо за спиной. На площади громыхнул выстрел — и Цезарь, издав страшный хрип, встал на дыбы. Я не удержалась и с силой упала на мостовую. Воздух вышибло из легких, бок горел огнем. Мой верный конь лежал в грязной луже, его глаза остекленели. Эти нелюди убили его…
Я пыталась встать, ноги скользили в жиже. Трое мужчин спрыгнули с лошадей. Я вытащила меч неповрежденной рукой. Самый высокий преследователь осклабился:
— Что за птичка попалась в сети… Добро пожаловать в мой район, Леди Смерть. Придется убить и тебя.
— Зачем? Что мы вам сделали? — мой голос дрожал.
— Лично ты — ничего. Но нам надоело, что вы суете нос не в свои дела. Бросай зубочистку!
Он выстрелил в воздух, и мои пальцы разжались сами собой — меч упал в грязь.
— Умница. А теперь посмотрим, кто прячется под этой одеждой… Взять ее!
Я сорвалась с места, надеясь на быструю пулю, лишь бы не попасть к ним в руки. Бежала по темному переулку, но один из них сбил меня с ног. Грязная рука рванула маску и платок. Мои рыжие волосы тут же намокли и облепили шею. Бандит замер, будто узнав меня, но в этот миг прогремел выстрел. Он упал прямо на меня, наваливаясь всем телом. Его горячая кровь пропитала мою одежду.
Я отползла в сторону, прижимая ушибленную руку к груди. Другой всадник схватил меня за плащ, швыряя на землю, его руки рвали ворот моего платья…
— Нет, прошу вас!..
И тут вспышка молнии отразилась от чужого клинка. Незнакомец буквально снес мерзавца с меня.
— Сразись со мной, если в тебе есть хоть капля чести! — прозвучал голос спасителя.
Я прижалась к стене, наблюдая за схваткой. Искры летели от столкновения мечей. Незнакомец действовал молниеносно. Удар, выпад, подсечка… Блестящее лезвие пробило грудь всадника в красном насквозь. Тело с глухим стуком упало в грязь.
Мое сознание угасало. Я видела, как незнакомец вытирает клинок о куртку убитого и направляется ко мне.
— Вы в порядке? — спросил он. Голос был мелодичным и знакомым.
Я потеряла равновесие и упала прямо в его руки.
— Помогите… — едва выдохнула я. Он сдернул свою маску. В свете очередной молнии я увидела его глаза. Улыбка сама собой появилась на моих губах.
— Амелия… — его голос предательски дрогнул. Его теплая рука коснулась моей щеки. Я закрыла глаза, и мой разум растворился в непроглядной тьме.
Девятая глава
Временами я прихожу в себя. Мое тело прижато к теплой груди, в которой бешено колотится сердце. Сильная рука крепко держит меня за талию, подо мной — спина коня, несущегося во весь опор. С трудом разлепив веки, я смотрю на своего спасителя. Хотя какой он теперь незнакомец…
Его сосредоточенное лицо обращено только вперед, но, почувствовав мой взгляд, мужчина опускает глаза. Он, настолько красив, что мне хочется запомнить каждую черту его лица; кто знает, может, это последнее, что я увижу. Риск заразиться чумой в трущобах слишком велик.
— Не смей умирать! — приказывает он грозным голосом, который надламывается на последнем слове.
— Куда ты меня везешь? — хрипло спрашиваю я. — Мне нельзя домой… тебя ищут. Если увидят, то… Я снова начинаю терять сознание.
— Амелия! Амелия! Проклятье… Давай, пошел, пошел!
Когда я снова прихожу в себя, вижу исписанные красками стены церкви. Мужчина бежит со мной на руках.
— Архиепископ Этельберт! — отчаянно кричит он. — Кто-нибудь, помогите! Мужчина оседает на пол вместе со мной, его пальцы настойчиво хлопают меня по щекам. Горячее дыхание обжигает оголенную кожу. В полузабытьи я слышу громкие шаги и голоса: