Как палитра цветов

Глава 4

«Розовый выцветает. Пепел остаётся. Но даже в пепле иногда теплится жар — тот, что не сгорает до конца, а просто учится ждать. Потому что не всё, что остыло снаружи, погасло внутри.»

Она не сразу поняла, что проснулась.

Сначала было только тело. Тяжёлое, чужое, будто налитое не кровью, а мокрым песком. Карина лежала на спине, и каждый вдох отдавался где-то глубоко в груди тупым, разлитым жаром. Глаза открылись не от света за окном было черно. Даже не серо, не предрассветно. Просто глухая темень, какая бывает только в тот час, когда ночь уже устала, а утро ещё не родилось. Она моргнула. С глоткой что-то не то. Сухо, царапающе, будто она всю ночь дышала ртом, а теперь горло решило отомстить.

Карина приподнялась на локте — и тут же замерла. Голова качнулась, будто комната слегка накренилась, и в висках застучало: тук-тук-тук. В такт сердцу. Слишком громко, слишком близко. Она опустила ноги на пол. Пальцы коснулись ковра — мягкого, ворсистого. Карина поднесла руку ко лбу. Ладонь была прохладной, лоб — сухим и жгучим.

— Чёрт, — прошептала она. Голос сел, хрипнул и почти погас. Перед глазами на миг потемнело, но она переждала, стиснув зубы.

За окном ни звука. Ни птиц, ни ветра. Только тишина и это странное, зыбкое чувство, будто мир застыл, а её тело решило гореть.

Рядом, на соседней кровати, спала Юна. Тёмный силуэт под одеялом, ровное дыхание. Карина сглотнула — горло отозвалось болью — и отвела взгляд. Она встала. Медленно, держась за тумбочку. Пальцы скользили по гладкой поверхности — прохладной, успокаивающей. Ноги казались ватными — чужими, непослушными.

Она вышла в коридор. Темнота здесь была гуще. Только слабый отблеск ночника из гостиной размытым пятном ложился на лестничный пролёт. Карина дошла до лестницы, держась за стену. Пальцы легли на стеклянные перила — холодные, гладкие, почти невесомые. Она начала спускаться. Одна из ступеней скрипнула резко, громко в тишине. Карина замерла, прислушиваясь. Сердце забилось быстрее. Тишина. Никто не проснулся.

Она выдохнула и продолжила спускаться. Первый этаж встретил её простором и полумраком. Открытая планировка — гостиная, столовая и кухня — сливались в единое тёмное пространство, освещённое только тусклым светом ночника у дивана и оранжевым огоньком лампочки над кухонной плитой. Огромные окна уходили в ночь.

Карина подошла к раковине. Взяла стакан из сушилки — керамический, плотный, прохладный. Открыла кран. Вода хлынула с шипением. Она набрала стакан, поднесла к губам. Сделала глоток. Вода была прохладной — обжигающе прохладной, прошла по горлу, смывая сухость, оставляя лёгкую боль.

Карина стояла у раковины, вцепившись пальцами в холодный камень столешницы, и слушала, как в гостиной тикают часы. Где-то в углу мерно гудел холодильник — низко, монотонно, как большой зверь, который дышит во сне. Пахло домом: деревом, остывшим воздухом, едва уловимым запахом лимона от моющего средства. Она сделала последний глоток воды. Поставила стакан на столешницу. И в этот момент она услышала шаги.

Карина замерла, не оборачиваясь. Шаги были лёгкими, осторожными. Потом они замедлились — человек увидел её и остановился на секунду. А потом шаги снова раздались — теперь направленные прямо к ней.

— Доброе, — раздался голос из полумрака.

Карина медленно обернулась. Сокджун стоял у кухонного острова, в нескольких шагах от неё. Светлая футболка, помятая после сна, волосы падали на лоб. Он смотрел на неё — и взгляд его был не сонным, а сосредоточенным. Он смотрел на её лицо, на то, как она держится за раковину, на её бледность.

Она сглотнула. Горло отозвалось болью.

— Не такое уж оно и доброе, — ответила она сипло, почти шёпотом.

Он не ответил. Шагнул ближе. Подошёл вплотную и, не спрашивая разрешения, поднял руку — медленно, давая время отстраниться — и прикоснулся тыльной стороной ладони к её лбу. Кожа у него была прохладной — контраст с её пылающим жаром был таким резким, таким явственным, что Карина на миг прикрыла глаза.

— У тебя температура, — сказал он. Не вопрос. Факт. Голос ровный, без паники, но с той ноткой, которая заставляет поверить: он знает, что делать. Он убрал руку, но не отошёл. Вместо этого оглядел кухню быстрым, цепким взглядом — скользнул по шкафчикам, по столешнице.

— Там аптечка должна быть, — сказал он, будто вспоминая. — Я видел вчера.

Он шагнул к шкафчику, потянулся к дверце. Щелчок — замок открылся. Дверца распахнулась, и он запустил руку внутрь, пошарил по полкам. Нашёл — пластиковый контейнер, белый, с красным крестом на крышке. Поставил на столешницу. Внутри — градусник, два блистера с таблетками, маленькая упаковка порошка, бинт, пластыри.

Он вытащил градусник. Стряхнул его резким движением кисти — столбик послушно упал ниже тридцати пяти. Повернулся к ней и протянул.

— Держи.

Карина взяла. Пальцы на мгновение соприкоснулись — его прохладные, её горячие. Она засунула градусник под мышку, прижала руку и почувствовала, как металл медленно нагревается от её тела.

Сокджун стоял рядом. Ждал. Тишина в кухне была плотной, но не тяжёлой — она была уютной, как старый плед. Только гул лампочки над плитой, холодильник, и их дыхание вдвоём.

— Три минуты, — сказал он негромко.

Она кивнула. Карина стояла, прислонившись к раковине, чувствуя, как ноги начинают дрожать от напряжения.

— Ты чего не спишь? — спросила она наконец. Голос осип, но в тишине он прозвучал отчётливо.

Сокджун медленно перевёл взгляд на неё. Не сразу. Сначала он смотрел в окно, а потом, будто возвращаясь откуда-то издалека, посмотрел на неё. В его глазах не было сонной мути — только тишина. Такая же глубокая, как за окном.

— Пить захотелось, — ответил он просто. Пожал плечом едва заметно, будто это не имело значения. — Проснулся, горло пересохло. Решил спуститься, налить воды. Спускаюсь, а тут ты, — добавил он тихо.

— Я тебя разбудила? — спросила она тихо.

— Нет, — ответил он быстро. Потом чуть помолчал. — Ну возможно.

Карина опустила глаза. Смотрела на свои пальцы, всё ещё прижимающие градусник к телу, на свои босые ноги на прохладном полу. Чувствовала его взгляд — он не давил, но был ощутим, как тепло от лампы.

— Я просто воды хотела попить, — сказала она, будто оправдываясь. — Горло болит. Проснулась, не могла глотнуть. Думала, никого не разбужу.

— Ты и не разбудила, — сказал он. — Я сам проснулся.

Она фыркнула — тихо, почти беззвучно. А потом её взгляд снова упал на его лицо. На его губы. Они были слегка приоткрыты — он дышал медленно, ровно, и в этом движении было что-то гипнотическое. В ту же секунду перед её глазами вспыхнуло: крыша, ветер, его руки, сжимающие её талию, её спина, чувствующая пустоту за собой, и он — единственная опора. Его губы, накрывшие её рот — жадные, требовательные, без капли нежности. Вкус кофе и горечи. Его шёпот: «Жди у главных ворот».

Карина моргнула, прогоняя видение. Сердце колотилось где-то в горле. Она снова посмотрела на него — на того, кто стоял перед ней сейчас, в этой тихой, тёплой кухне. Мягкий. Осторожный. Будто боялся разбудить.

— Всё, — сказала она и вытащила градусник.

Протянула ему. Сокджун взял, поднёс к глазам, всмотрелся при тусклом свете лампы.

— Тридцать восемь и пять, — сказал он ровно.

Повисла пауза. Он не убирал градусник, смотрел на цифры, будто надеялся, что они поменяются, если посмотреть дольше.

— Серьёзно, — выдохнул он негромко, скорее себе, чем ей. И поднял на неё взгляд: в нём не было паники, но была та особая сосредоточенность, которая появляется, когда человек решает, что делать дальше. — Давай-ка без геройства сегодня.

— Да перестань, Сокджун, я же не первый раз температуру сбиваю. Обычно это за день проходит… ну подумаешь, простыла. — Она запнулась, чувствуя, как слова путаются в горле, но договорила: — Да всё нормально. Это просто температура.

Но в тот же миг, когда она попыталась сделать шаг к столу, чтобы сесть, ноги подкосились. Колени дрогнули, и она покачнулась, потеряв равновесие. Мир на мгновение качнулся перед глазами, и она почувствовала, как падает — медленно, неконтролируемо, в пустоту.

Но Сокджун успел. Его руки подхватили её в последний момент — крепко, уверенно, без лишних движений. Одна — на талии, вторая — на плече, фиксируя, не давая упасть. Он прижал её к себе на мгновение — ровно настолько, чтобы она почувствовала тепло его тела, его дыхание у своего виска.

— Всё нормально, говоришь? — сказал он тихо. В голосе — тень усмешки, но под ней — настоящая тревога. — Давай-ка сядем.

Он не выпускал её, пока не довёл до стола. Отодвинул стул — деревянный, с высокой спинкой, один из четырёх. Опустил её на сиденье осторожно, будто она была стеклянной. Карина села, опёрлась локтями о столешницу и закрыла глаза. Она глубоко выдохнула, пытаясь унять дрожь в коленях.

Он развернулся и пошёл обратно к аптечке — нашёл блистер с жаропонижающим, вытащил одну таблетку, налил воды в стакан. Принёс всё к столу. Поставил перед ней.

— Пей.

Карина посмотрела на таблетку, потом на него. Взяла, положила в рот, запила водой. Горло отозвалось болью, но она проглотила.

— Спасибо, — сказала она тихо.

Сокджун кивнул. Потом сел напротив неё — не рядом, а через стол, чтобы не давить своим присутствием. Но так, чтобы быть рядом, если она снова пошатнётся.

Наступило неловкое молчание. Карина смотрела в стол, пальцы всё ещё сжимали край столешницы, но она не замечала этого. Она слышала только его дыхание. Неровное. Будто он собирался с силами, чтобы сказать что-то ещё. Или чтобы не сказать того, о чём потом пожалеет.

— Я знаю, — сказал он тихо, глядя куда-то в стол, на свои руки, сцепленные в замок. — Что сейчас, возможно, не лучшее время для этого разговора. У тебя температура. Четыре утра. Мы сидим на кухне в чужом доме. — Он усмехнулся — коротко, горько. — Всё против меня.

Он поднял на неё взгляд. Она тоже посмотрела на него.

— Но если я не скажу это сейчас, я не скажу этого никогда.

Карина молчала. Сердце стучало где-то в горле, но она не отводила взгляд.

— В тот день на крыше… — Он запнулся. Сглотнул. — Я не знаю, что на меня нашло. Честно. Я не планировал. Я не думал. Я просто… увидел тебя. Ты стояла у парапета, ветер дул тебе в лицо, и ты выглядела так, будто собираешься шагнуть вниз. Не физически. А внутри. Будто ты уже наполовину там, в пустоте.

Он сделал паузу. Его пальцы разжались и снова сжались.

— И я просто… не мог позволить тебе уйти. Даже не знаю, как объяснить. Это было не про «хочу». Это было про «не могу отпустить». Понимаешь?

Она не ответила. Смотрела на него.

— А потом, когда я поцеловал тебя… — Он выдохнул, провёл рукой по волосам. Они упали обратно на лоб, но он не убрал их. — Я думал, что после этого ты возненавидишь меня. Или захочешь забыть. Что ты будешь смотреть сквозь меня, как я пустое место. Но когда ты не пришла к воротам, когда ты смотрела на меня в школе так, будто я тебе чужой… Это было больнее, чем я ожидал.

Карина медленно выдохнула. Воздух вышел дрожащим, ломким.

— Сокджун… — начала она.

— Я знаю. — Он поднял ладонь, останавливая её. — Я не прошу тебя отвечать. Я не прошу тебя решать что-то прямо сейчас. Я просто хочу, чтобы ты знала: я не жалею о том, что сделал. Но я жалею, если сделал тебе больно. И если ты смотришь на меня сейчас и видишь только того парня с крыши — я хочу, чтобы ты знала: это не весь я.

Тишина.

Карина смотрела на него. На его лицо, освещённое тусклым оранжевым светом. На то, как напряжены его плечи, как пальцы всё ещё сцеплены в замок, хотя он пытался казаться спокойным. На то, как он смотрит на неё — не с требованием, не с надеждой, а с чем-то, что она не могла назвать. Она сглотнула.

— Я не знаю, что сказать, — ответила она тихо. — Правда. В тот день на крыше… я не знаю, что это было. Я не знаю, что я чувствовала. Я не знаю, что я чувствую сейчас. — Она отвела взгляд, посмотрела в окно, за которым всё ещё было черно. — Я запуталась. Во всём. Не только в тебе.

— Когда я позвонил тебе. В полночь. Ты ответила после четвёртого гудка. Твой голос был… — Он запнулся, подбирая слово. — Разбитым.

Она смотрела на него, слушала его голос — и вдруг, без предупреждения, в памяти вспыхнул. Запах хлорки в коридоре и голос матери: «Твоя кузина на время приедет к нам жить». Ком в горле застрял — твёрдый, горячий, непроглатываемый. Она моргнула, прогоняя видение, но оно уже пустило корни. Чужая девушка в её комнате. Чужие вещи на её полках. Чужое дыхание в темноте, когда она привыкла быть одна.

— Я лежал в постели и смотрел в потолок уже часа два. Не мог уснуть. Думал о тебе. О том, что произошло днём. О том, как ты смотрела на меня у ворот. Как сказала, что у тебя нет оснований со мной разговаривать. — Он усмехнулся — коротко, без веселья. — Я злился. На себя. На тебя. На всю эту ситуацию. А потом просто взял телефон и набрал. Не думая. Палец сам нажал на вызов. И когда ты ответила, я услышал. Ты плакала. И вся злость, которая была внутри, просто… исчезла. Осталось только одно желание — быть рядом. Я сказал, что хочу приехать. И ты сказала «нет». — Он выдохнул. — И я остановился. Потому что ты сказала «нет». Но, Карина, если бы ты знала, как мне хотелось не слушать тебя. Как мне хотелось просто взять и приехать, несмотря ни на что.

Она смотрела на него, и в груди что-то сжималось — медленно, болезненно, тепло.

— Зачем ты мне это говоришь? — спросила она тихо.

— Затем, что я устал молчать. — Он встретил её взгляд. — Затем, чтобы ты знала. Затем, чтобы между нами не было того, что мы не сказали. Я не знаю, что будет завтра. Я не знаю, что ты чувствуешь ко мне. Но я хочу, чтобы ты знала: я не отступил тогда. И не отступлю сейчас.

Карина смотрела на него долго. Очень долго. Свет за окном начинал сереть — тонкая полоса, едва заметная, как первый вздох утра.

— Ты не отступил тогда, — повторила она тихо, будто пробуя эти слова на вкус. — А я… я не знаю, отступила ли я. От себя. От всего, что происходит.

Она отвела взгляд. Пальцы всё ещё сжимали край стола, но хватка стала слабее.

— Ты говоришь, что устал молчать. А я устала бежать. — Она подняла на него глаза. — От родителей. От дома. От того, что скоро в моей комнате будет жить чужой человек.

Сокджун нахмурился. В его взгляде мелькнуло недоумение.

— Чужой человек?

Карина выдохнула. Коротко. Горько.

— Кузина. Двоюродная сестра. Её родители разводятся, и она приезжает к нам жить. На год. Может, больше. — Она усмехнулась без веселья, с горечью. — Моя комната перестанет быть моей. Моя жизнь перестанет быть моей. А они даже не спросили.

Она отвернулась к окну.

— Когда ты сказал, что хотел приехать ко мне в ту ночь… я испугалась. Не тебя. А того, что если ты приедешь, мне придётся признать, что я не справляюсь сама. Что мне нужна помощь. Что я не такая сильная, какой хочу казаться.

Она снова посмотрела на него.

— А сейчас я сижу здесь, в четыре утра, с температурой, и говорю тебе то, чего не говорила никому. Наверное, это что-то значит.

Сокджун молчал. Смотрел на неё. А потом тихо сказал:

— Спасибо что открылась мне.

Она не ответила. Просто кивнула. И в этой тишине — между гулом холодильника и первым светом за окном — что-то сдвинулось. Что-то, что нельзя было увидеть, но можно было почувствовать. Тонкое. Хрупкое. Настоящее…

День началось без звука. Карина открыла глаза — и не сразу поняла, где находится. Потолок был чужим, свет — слишком мягким, а воздух пах не городом, а деревом, и чем-то чистым, как первая минута после грозы. Она приподнялась на локте. Тело слушалось тяжело, но уже без той ломоты, что раздирала кости. Голова была яснее, горло — не таким сухим. Рядом, на тумбочке, стоял стакан воды, таблетка в блистере: «Наверное Сокджун оставил, после того как я уснула», подумала девушка.

Юны не было рядом. Девушка взяла таблетку, запила водой и откинулась на подушку. Карина взяла телефон с тумбочки. Экран вспыхнул, осветив её лицо холодным голубоватым светом. 10:03. Она моргнула, привыкая к цифрам. Десять утра. Она проспала почти всю первую половину дня.

За окном стояло позднее утро. Свет набрал силу, стал плотнее, ровнее, хотя солнце всё ещё пряталось за тонкой пеленой облаков. Небо выцвело до бледного, почти прозрачного оттенка — ни серого, ни белого, а того самого, который бывает, когда дождь только что прошёл, но солнце ещё не решилось выглянуть. Воздух за стеклом казался неподвижным, напитанным влагой, и от этого свет казался мягким, но уже не сонным — скорее спокойным, выжидающим.

Экран вспыхнул снова. Уже не просто подсветка — входящий вызов. Имя высветилось знакомое: «Папа». Карина провела пальцем по экрану, поднесла к уху.

— Алло?

Голос сел после сна, осип. Она прокашлялась, прикрыв рот ладонью.

— Ты чего такая осипшая? — голос отца звучал ровно, но в нём слышалась та особая напряжённость, с которой родители звонят, когда волнуются, но не хотят этого показывать. — Простыла?

— И тебе добрый день, пап.

— А, да, привет. Как ты там? Неужели простыла?

— Ну, могло быть и лучше. Да есть немного. Вчера ночью попали под грозу, когда сидели у костра, — она помолчала. — Наверное, там и подхватила. Ночью температура поднялась. Сейчас уже отпускает, выпила таблетку.

— Лекарства там есть? Усок знает? Взрослые вообще с вами?

— Всё нормально, пап. Усок всё организовал. Я в порядке.

Пауза. В трубке было слышно, как он дышит — тяжело, с хрипотцой.

— Хорошо. Ты это… не заставляй мать волноваться. Она спрашивала.

Карина сглотнула.

— Звони, если что. Я на работе до шести.

— Разве сегодня у тебя не выходной?

Отец хмыкнул.

— Ну, так получилось. Ничего, всё нормально. Да и вообще — дома сидеть неохота. Лучше работа, чем сидеть и бездельничать.

— Береги себя, пап.

— Ты тоже… — он запнулся на секунду. — Ну всё, я пошёл. Пока.

— Пока.

Связь прервалась. Карина опустила телефон на грудь и посмотрела в потолок. В груди разлилось то самое тепло, которое она не могла объяснить словами — но и не хотела. Карина поставила телефон в сторону аккуратно, на тумбу и прислушалась. Тишина. Нет, не тишина. Голоса.

Снизу, из гостиной, доносились приглушённые звуки: низкий говор, перемежающийся с более высокими нотками. Кто-то смеялся — кажется, Усок. Ему отвечал другой голос, более спокойный, размеренный. Потом звякнула посуда, и смех повторился. Карина помедлила секунду. Потом откинула одеяло и опустила ноги. Она посидела так мгновение, привыкая к вертикальному положению, и медленно встала.

Голова не кружилась. Уже хорошо. Она переоделась и вышла в коридор. Лестница вела вниз, в гостиную, и с каждым шагом голоса становились отчётливее.

— …а она говорит: «Это не просто гречка, это инвестиция в будущее!»

— Усок, боже, замолчи, я сейчас чаем поперхнусь.

Карина остановилась на середине ступеньке. Из гостиной доносился не только голос Усока — а ещё один. Низкий. Спокойный. С лёгкой хрипотцой, которая появляется у человека, который только что проснулся, но уже успел выпить кофе.

Она шагнула вниз. Гостиная встретила её теплом — не только от камина, который уже успели разжечь заново, но и от того, как свет падал на деревянные стены, как пар поднимался от чашек на столе, как голоса переплетались в лёгкий, утренний гул.

Усок сидел в кресле у окна, откинувшись на спинку, и что-то рассказывал, активно жестикулируя. Напротив него, на краю дивана, сидел Сокджун. Он слушал с лёгкой улыбкой, но когда Карина вошла, его взгляд сместился — сразу, будто он ждал этого момента. Улыбка не исчезла, но стала другой. Тихой. Внимательно. Из кухни доносились голоса девушек — Юна и Ёсу. Что-то звякнуло, зашуршало, потом Ёсу сказала: «Юна, передай мне, пожалуйста, вон ту миску», и Юна ответила: «Держи. Только не урони, это любимая миска Усока». В ответ — смех.

— О, смотрите кто проснулся! — Усок повернул голову и широко улыбнулся. — Живая? Не призрак?

— Добречко, — улыбнулась девушка. — Пока не решила, — ответила Карина с лёгкой усмешкой. Голос всё ещё был чуть сиплым, но уже не таким больным.

Она подошла к парням и остановилась, не зная, куда сесть. Взгляд скользнул по гостиной — и встретился с взглядом Сокджуна. Он уже поднялся с дивана. Медленно, без лишней спешки, но с той решимостью, которая не оставляла сомнений: он собирается подойти. Сокджун шагнул к ней. Остановился в полуметре, чуть склонив голову, вглядываясь в её лицо.

— Ты как? — спросил он негромко.

— Лучше, гораздо лучше чем этим утром, — ответила Карина, чувствуя, как под его взглядом щёки начинают теплеть.

Он не ответил. Вместо этого поднял руку и прикоснулся тыльной стороной ладони к её лбу. Жест был естественным, почти привычным, будто он делал так сотню раз. Карина замерла, его прикосновение — такое простое, такое осторожное — отозвалось где-то в груди тёплым толчком.

— Температуры вроде нет, — сказал он, убирая руку. — Но ты всё равно бледная. Садись.

И прежде чем она успела возразить, он мягко взял её за локоть и подвёл к дивану. Карина села. Сокджун опустился рядом — не вплотную, но достаточно близко, чтобы она чувствовала его присутствие.

Из кухни выглянула Ёсу, вытирая руки о полотенце.

— О, Карина проснулась! — сказала она с улыбкой. — Ты есть будешь? Мы тут блины затеяли. Собираемся кормить всех до отвала.

— Блины? — переспросила Карина, и в голосе её мелькнуло удивление. — Вы тут без меня уже пир горой устроили?

— А ты как думала? — донёсся голос Юны из кухни, сопровождаемый звоном венчика о миску. — Мы решили, что больного человека нужно задабривать едой. Особенно такого, который ранним утром, бедного Сокджуна перепугал своей температурой.

— Я не специально, — ответила Карина, но в голосе её звучала улыбка.

Сокджун сидел рядом, слушая этот обмен репликами, и молчал. Но когда Карина перевела на него взгляд, он чуть заметно улыбнулся — уголками губ. Карина задержала на нём взгляд на секунду дольше, чем нужно.

— А где остальные?

Сокджун чуть наклонил голову, и в его глазах мелькнула тень улыбки будто он ждал этого вопроса.