Как палитра цветов

— Хёнджун и Сокмин вышли погулять, — ответил он. — Сказал, что хочет подышать воздухом, пока все не проснулись а заодно взял с собой малого.

— Сара спит! — крикнула из кухни Ёсу, перекрывая звон посуды. — До поздней ночи сидела в телефоне и только под утро заснула. Так что наша Сара сегодня выпадает из жизни минимум до обеда.

— Юнгёк у себя, — добавил Усок. — Я зашёл к нему, сказал что ещё полежит.

Карина кивнула, принимая информацию.

— Кстати, — начал Сокджун. — Джихан тоже болен. Проснулся с температурой. Усок дал ему таблетку и отправил обратно в кровать.

Карина моргнула.

— Джихан? Болен? — переспросила она, и в голосе её мелькнуло удивление. — Серьёзно?

— Серьёзнее некуда, — подтвердил Усок из кресла. — Я заходил к нему лежит, укутался в одеяло с головой, даже не огрызался, когда я сказал ему пить таблетку. Это диагноз.

— Надеюсь, это не та же дрянь, что у меня, — сказала Карина. — А то мы тут всю компанию перезаражаем.

С кухни донёсся звон посуды и голос Ёсу:

— Ладно, блины почти готовы! Усок, накрывай на стол!

— Есть, капитан! — отозвался он и поднялся с кресла с видом человека, который собирается совершить великий подвиг.

Сокджун повернулся к Карине.

— Чаю хочешь? Я могу принести, пока они там колдуют с блинами.

Карина посмотрела на него. На свет, падающий на его лицо. На то, как он сидит — расслабленно, но внимательно, будто всё ещё проверяет, не нужно ли ей что-то.

— Хочу, — ответила она. — Спасибо.

Он кивнул и поднялся, направляясь к кухне. А Карина осталась сидеть на диване, глядя ему вслед, и чувствуя, как внутри неё — медленно, осторожно, как тот самый жар в пепле — начинает теплиться что-то новое.

Сокджун вернулся не сразу. Карина слышала, как он возится на кухне — звон ложки, шум воды, приглушённый голос Ёсу. Потом он появился в проёме. В руках кружка. Белая, широкая. Пар поднимался над ней тонкой струйкой. Он нёс её двумя руками, хотя ручка была, но парень видимо боялся расплескать. Подошёл к дивану, остановился на секунду, будто решая, сядет или просто поставит кружку и уйдёт. Потом опустился рядом. Не вплотную — сантиметров двадцать между ними.

— Чай с мёдом, — сказал он, ставя кружку на стол перед ней.

Карина потянулась к кружке. Взяла её обеими ладонями — обожглась сразу, но не отдёрнула. Тепло разлилось по пальцам.

— Спасибо.

Сокджун кивнул. Он сидел, чуть развернувшись к ней корпусом, положив локоть на спинку дивана.

— Тебе следовало бы побольше отдыхать.

Карина поднесла кружку к губам, сделала глоток. Чай был горячим, чуть терпким.

— Всё нормально, — ответила она, пожав плечом. — Подумаешь, простуда. Не в первый раз.

Сокджун не ответил. Он смотрел на неё, и в этом молчании было что-то, от чего Карине вдруг захотелось отвести взгляд. Но она не отвела. Он провёл ладонью по лицу — усталым жестом. Потом опустил руку и сказал:

— Карина. — Она подняла глаза. — Тот вопрос, — сказал он. — Вчера, когда мы играли в «правду или действие». Ты взяла бутылку, хотела спросить что-то, а потом включили свет. — Она сжала кружку чуть крепче. — Ты так и не спросила, — продолжил он. Голос был ровным, но осторожным. — Я подумал… может, ты захочешь спросить сейчас.

Карина смотрела в кружку. Пальцы гладили шершавый край.

— Говоришь, что Джихан болен? — спросила она.

Сокджун моргнул. У него дёрнулся уголок губ — не обида, не усмешка. Что-то, что он проглотил молча. Он задумался на секунду — Карина видела, как он опустил взгляд, будто переваривая смену темы, принимая её.

— Да, — ответил он наконец ровно. — Он тоже, наверное, вчера под дождём простуду схватил. Лежит теперь у себя.

Девушка смотрела на светлое пятно от окна на полу и ждала, когда разговор закончится сам собой.

Но он не закончился.

— После прогулки в лесу… когда ты вернулась. Ты была другая.

Карина замерла. Его голос звучал ровно и спокойно.

— Когда ты пришла с прогулки, — сказал он. — Я заметил. Ты молчала не так, как обычно. Не знаю, как объяснить. Просто — по-другому.

Он сделал паузу. Короткую, но достаточную, чтобы Карина успела сжать кружку чуть крепче.

— Всё было нормально? — спросил он, и в голосе его не было настойчивости. Скорее осторожность, с которой проверяют, не треснуло ли стекло. — Юнгёк ничего тебе не сказал?

Карина открыла рот, чтобы ответить, но звук, который раздался, пришёл не от неё.

— Сказал.

Голос шёл сверху. Низкий, чуть хриплый со сна, но твёрдый. Карина подняла голову. Юнгёк стоял на лестнице, опираясь рукой на перила. Волосы ещё влажные после душа, на шее полотенце, старая футболка облегает плечи. Он выглядел так, будто только что встал, но взгляд был слишком ясным для того, кто только проснулся.

— Сказал, — повторил он медленнее, растягивая гласные, будто пробуя их на вкус. — Но это не тема для общего обсуждения.

Он начал спускаться. Не спеша. Ступенька за ступенькой. Шаги гулко отдавались по дереву. Он остановился у подножия лестницы. Не подходя к дивану. Глядя на Сокджуна сверху вниз — теперь уже не с высоты лестницы, а просто стоя.

— Если хочешь знать, что я сказал ей, — голос Юнгёка стал тише, но от этого только острее, — спроси у неё. Наедине.

Он склонил голову, будто прислушиваясь к далёкому звуку, который слышал только он.

— А если хочешь знать, что я думаю о твоей заботе, — он усмехнулся одними уголками губ, — то я думаю, что ты слишком много суёшь нос в то, что тебя не касается. Тебя ведь там не было.

Сокджун замер. Карина видела, как напряглась его спина, как он медленно выдохнул, будто считая про себя до десяти. И спокойно сказал:

— Я не обязан перед тобой отчитываться.

Пауза. Короткая. Острая.

— А ты не обязан лезть. — Юнгёк стоял у лестницы, чуть наклонив голову. Усмехнулся. Коротко. Без веселья. — Речь идёт не только о ней, но и обо мне

Сокджун поднял голову.

— Тогда тем более. Если ты был бы чист, мог сказать всё при всех. Но ты выбрал темноту и шёпот. Не удивляйся, что теперь приходится отвечать на вопросы.

Он не повысил голос. Но каждое слово легло отдельно, как удар в мешок. Сокджун взял кружку. Поднёс к губам. Сделал глоток, не отводя взгляда.

Юнгёк выслушал молча. Не перебивал. Стоял неподвижно, с этим своим пугающим спокойствием. Он шагнул ближе. Один шаг. Не к Сокджуну к дивану, туда, где сидела Карина. Остановился, глядя на неё сверху вниз. Потом перевёл взгляд на Сокджуна и голос его стал тихим, почти ласковым. От этого ещё страшнее.

— Знаешь, Сокджун, — сказал он медленно, смакуя каждое слово, — ты так печёшься о ней. Прямо рыцарь. Только рыцари обычно знают, от чего спасают свою принцессу. А ты даже не спросил, хочет ли она, чтобы её спасали.

Он не стал дожидаться ответа. Развернулся — и пошёл на кухню. Шаги ровные, спокойные. Так уходит тот, кто сказал последнее слово и не сомневается в его весе.

Карина сидит на месте. Кружка в руках остыла окончательно, но она не ставит её — пальцы сжаты так, будто это единственное, что держит её в этой комнате. В голове всё ещё звучит голос Юнгёка — тихий, почти ласковый, режущий без ножа. Она смотрит в одну точку перед собой. Дышит. Медленно. Пытается собрать себя обратно.

Сокджун стоит неподвижно. Смотрит в сторону кухни, куда ушёл Юнгёк. Потом переводит взгляд на неё и что-то в его лице меняется. Жёсткость уходит. Остаётся только тёплая решимость.

— Не слушай его, — говорит он тихо, но твёрдо. — Ты имеешь право на то, чтобы о тебе заботились. И на то, чтобы говорить, когда тебе это не нужно. Это твой выбор. Всегда.

Короткая пауза. Он смотрит на неё ещё секунду — ровно столько, чтобы она поняла: эти слова не пустые. Потом встаёт, выпрямляется и идёт на кухню. Но не прямой дорогой, он огибает стол с другой стороны, будто намеренно выбирает другой маршрут, другую траекторию. Будто в этом доме теперь две параллельные вселенные, и он выбрал свою.

Карина допила чай. Остывший. Слишком сладкий. Она поставила кружку на стол. Не посмотрела в сторону кухни. Ни на Сокджуна. Ни на Юнгёка. Ни на голоса, которые переплетались там, за стеной, в тёплом утреннем гуле — чужом, натопленном, не её. Она пошла к лестнице. Ступенька скрипнула. Вторая — нет. Перила были холодными под пальцами.

Комната встретила её тишиной. Телефон лежал на тумбе тёмный, холодный, без единого уведомления. Она взяла его, сжала в ладони и сунула в карман. Мир за пределами этого дома молчал. Карина вышла в коридор. Тишина здесь была другой плотнее, будто стены помнили всё, что произошло за последние полчаса. Она остановилась перед дверью Джихана раньше, чем поняла, что ноги уже решили за неё. Постучала. Один раз. Тихий. Почти не весомый. Изнутри кашель. Глухой, надсадный. Потом голос хриплый, севший:

— Входи, не заперто.

Карина толкнула дверь.

Полумрак. Шторы задёрнуты. Только узкая полоса света разрезает пол. Джихан лежал на спине, бледный, с испариной на лбу. Он выглядел выключенным. Но глаза остановились на ней и в них мелькнуло удивление, а следом тень раздражения.

— А, это ты. — Голос тусклый, без яда. — А я думал, Усок опять лезет с градусником.

Карина шагнула внутрь. Не закрывая дверь. Встала у ножки кровати, сунула руки в карманы.

— Усок сказал, ты заболел. Решила проверить.

Джихан хмыкнул одними уголками губ.

— И ты туда же.

Он отвернулся к стене, будто разговор был окончен. И тут она услышала. Тихо. Почти неразборчиво. Брошенное в подушку:

— Зараза…

Карина замерла.

— Что ты сказал?

Джихан медленно повернул голову. Взгляд тяжёлый, злой.

— Я сказал: зараза, — повторил он. Хрипло, но с вызовом.

Карина не отвела глаз.

— Слышала. Вопрос был в том, кому ты это сказал.

Джихан дёрнул плечом.

— Кому надо, тому сказал.

Они смотрели друг на друга. Тишина — как лезвие.

— Я не понимаю, — сказала Карина ровно. — Ты злишься на меня за то, что я пришла тебя проведать?

— Я злюсь, потому что ты вообще сюда пришла.

Карина моргнула.

— Что?

— То, — отрезал он. — Сидела бы у себя, не шлялась бы может, и я бы не заболел.

— При чём тут я?

— При том.

Он отвернулся к стене, давая понять, что разговор окончен. Карина стояла ещё секунду. Внутри закипало глухое раздражение.

— Знаешь что, — сказала она холодно. — Болей дальше. Мне все равно.

Развернулась и вышла, не оглянувшись. Дверь за ней закрылась сама, не хлопнула, а мягко встала на место. В коридоре она прислонилась к стене и закрыла глаза. Выдохнула. Джихан — невыносимый. Она зашла проведать его, а он вместо «спасибо» обвинил её в своей болезни.

Она открыла глаза. И замерла.

Юнгёк стоял напротив. В двух шагах. Прислонившись плечом к противоположной стене. Руки скрещены на груди. Он смотрел на неё. Непонятно, сколько он уже так стоял. Секунду? Минуту?

Карина сглотнула. Тишина была слишком плотной, чтобы её разрывать первой. Но она не выдержала.

— Ты чего? — спросила она тихо, и голос чуть дрогнул.

Юнгёк не ответил. Просто смотрел. Пауза затянулась. Потом уголок его губ дёрнулся, не усмешка, а что-то на грани узнавания. Будто он увидел то, что искал.

— Ничего, — сказал он тихо. — Просто смотрю

Он оттолкнулся от стены и пошёл прочь. Не оглянулся. Шаги ровные, спокойные. Затихли за поворотом.

Карина осталась стоять у стены. Сердце стучало где-то в горле. Она оттолкнулась от стены и пошла к лестнице.

В гостиной было пусто. Голоса с кухни приглушённые, тёплые но чужие. Она не свернула туда. Подошла к входной двери. Быстро обула кеды. Ручка холодная, металл впился в ладонь. Она толкнула дверь и вышла на крыльцо, не оборачиваясь.

Дверь закрылась за ней, отрезав голоса, тепло, запах блинов. Тишина снаружи была другой. Не плотной, как в коридоре, а широкой, разомкнутой как небо над головой. Она сделала вдох. Холодный воздух обжёг горло. Она спустилась с крыльца, дошла до старой скамьи у забора, села на краешек. Дерево было холодным, но она не чувствовала его через джинсы. И здесь, наедине с собой, в тишине, которая не давила, а просто ждала, — это пришло.

Дождь. Дом. Свет погас. Чьи-то руки. Чьё-то дыхание. Чьи-то губы. Карина закрыла глаза. Темнота под веками стала гуще. Она не знала тогда. В суматохе, в темноте, в адреналине не успела понять. А потом пришёл свет, и все засмеялись, и момент рассыпался, как пепел, который не успели собрать. Но сейчас, сейчас когда ветер трогал её волосы, когда никто не смотрел, когда внутри было так пусто и густо одновременно, она позволила себе вспомнить. Не лицо. Не голос. Прикосновение. Пальцы легли на плечо. Уверенно. Собственнически. Будто знали, что она не отстранится. Губы нашли её в темноте не вслепую, а точно. Будто этот человек знал её лицо наизусть. Карина открыла глаза. Сердце стучало где-то у ключицы. Тишина давила, но не на вопросы, на ответы, которых у неё не было. Она знала ощущение. Но не знала — чьё. Имя не пришло. Оно висело в воздухе, не названное, не решённое и от этого ещё более тяжёлое, чем если бы она знала наверняка.

В этот момент тишину разорвал топот. Громкий. Детский. Беззаботный до невозможности. Карина подняла голову. Сокмин бежал к ней со стороны леса, размахивая руками, запыхавшись, с раскрасневшимися щеками и широкой, совершенно неуместной улыбкой во весь рот.

— Нуна! — крикнул он на бегу. — Ты здесь!

Он добежал, тормознул прямо перед ней и, не успев перевести дух, с размаху положил маленькую ладонь ей на плечо.

— Я первый! — выдохнул он победно. — Я обогнал тебя, Хёнджун-хён!

Он обернулся через плечо и показал язык — смешно, широко, по-детски:

— Ббебебебе!

Карина моргнула. Посмотрела на его раскрасневшееся лицо, на живые, горящие глаза, и почувствовала, как тяжёлая мысль медленно отступает, прячется глубже, туда, где её не достанет детский смех. Она перевела взгляд на дорожку. Оттуда, бежал и Хёнджун. Он улыбался тепло, открыто. Поравнявшись с ними, он наклонился, уперев руки в колени, и перевёл дух.

— А этот озорник быстр, — сказал он и потрепал Сокмина по макушке. — Я даже не успел понять, как он рванул.

Потом он перевёл взгляд на Карину. Внимательно. На секунду дольше, чем нужно для простого приветствия.

— Ты чего такая бледная? — спросил он негромко. — Всё хорошо?

Карина встретила его взгляд.

— Да, — ответила она. Коротко.

Хёнджун смотрел на неё ещё секунду. Не настаивал. Просто заметил. Потом снова переключился на Сокмина, который дёргал его за рукав, требуя признать победу. Карина выдохнула. Сокмин сиял. Он дёрнул её за рукав:

— Нуна, ты видела? Я первый! Я быстрее!

Карина посмотрела на него, на Хёнджуна. И выдохнула.

— Видела, — сказала она тихо. — Ты молния.

Хёнджун опустился рядом. Сокмин уже умчался в кусты. Парень не задавал вопросов. Не смотрел на неё с беспокойством, как делают те, кто ждёт, что ты вот-вот сломаешься. Он просто сидел рядом, положив локти на колени, и смотрел вперёд на поле, на лес, на небо, которое ещё не знало, каким цветом ему гореть. Карина тоже молчала. Но молчание с ним было другим. Не тем, которое давит, заставляя придумывать слова, чтобы его разорвать. А тем, которое лечит. Как тишина в комнате, где никого нет, но ты не одна. Неожиданно Хёнджун заговорил. Негромко. Будто не ей, будто себе.

— Знаешь, я иногда думаю: сколько всего мы пропускаем, пока бежим.

Она повернула голову. Он не смотрел на неё. Всё смотрел вперёд.

— Мы всё время куда-то спешим. В школу. Из школы. К друзьям. От друзей. Сдать экзамен. Поступить. Найти работу. Заработать деньги. — Он усмехнулся уголком губ. — А потом оглядываешься и не помнишь, какого цвета было небо в тот день, когда ты в последний раз просто сидел и смотрел на него.

Карина сглотнула. В горле запершило.

— Ты о чём? — спросила она тихо.

Хёнджун наконец повернулся к ней. Взгляд у него был не пустой, а светлый. Будто он видел что-то, чего не видели другие.

— Я о том, что жизнь, она вообще-то короткая, Карина. — Он сказал это просто, без пафоса. Как факт. — Мы все думаем, что у нас есть время. Что мы успеем. Сказать. Сделать. Попросить прощения. Признаться. А время идёт. И оно не ждёт.

Она смотрела на него. Сердце билось где-то в горле.

— Ты это к чему сейчас? — спросила она тихо.

Хёнджун пожал плечом. Легко, будто говорил о погоде.

— Просто говорю. Сижу тут с тобой, смотрю на это небо, и думаю: а ведь мы можем никогда больше сюда не вернуться. Все вместе. В этот дом. В этот лес. В это воскресенье.

Он помолчал. Чуть наклонил голову, будто разглядывая облака на горизонте.

— У меня тут мысль появилась, пока я бежал за Сокмином.

Карина повернулась к нему.

— Какая?

Хёнджун вздохнул, провёл рукой по волосам.

— Я всё думаю про тот разговор у костра. Про любовь. Про то, что каждый из нас сказал. И знаешь, что меня цепляет?

— Что?

— То, как ты говорила про осколки. Что ты носишь их с собой и не хочешь склеивать. Я тогда ничего не сказал, но я слушал. И думал: а ведь она права. В какой-то мере.

Он повернулся к ней. Взгляд серьёзный, но мягкий.

— Только я не согласен с последним.

— С чем? — спросила Карина тихо.

— С тем, что нельзя починить. Я не говорю про склеивание, будто ничего не было. Я про другое. Про то, что можно собрать заново — но уже по-другому. Не пряча трещины, а вставляя в них что-то новое. Золото, например. Как кинцуги.

Карина моргнула.

— Ты сейчас про японское искусство?

— Ага, — улыбнулся он. — Читал как-то. Разбитую чашу не выбрасывают, а склеивают золотым лаком. И она становится красивее, чем была. Потому что трещины — это её история.

Он помолчал.

— Я к тому, что ты не обязана быть целой. Но ты можешь быть красивой — даже в своих трещинах. Особенно в них.

Карина смотрела на него. В груди что-то дрогнуло — не больно, а тепло.

— Ты странный, Хёнджун, — сказала она тихо.

— Знаю, — улыбнулся он. — Но ты тоже.

Он поднялся со скамейки, отряхнул джинсы.

— Ты не проголодалась? Я очень.

Карина подняла на него взгляд. Солнце уже пробивалось сквозь облака, и свет падал тёплыми пятнами на траву.

— Есть немного, — призналась она.

— Тогда пошли, — сказал он.

Девушка поднялась с места, опершись ладонями о колени.

— Сокмин! — крикнул парень в сторону леса. — Идём есть!

Сокмин выскочил откуда-то из кустов с веткой в руке, на бегу размахивая ею, как мечом.

— Ура! Я первый за столом!

Он пронёсся мимо них, заскочил на крыльцо и скрылся в доме, даже не обернувшись. Где-то внутри уже хлопнула дверь и раздался голос Ёсу: «Сокмин, руки мой!».

Хёнджун усмехнулся и пошёл к дому. Карина двинулась следом. Крыльцо скрипнуло под её ногами. Она остановилась перед дверью, на мгновение задержалась, положив ладонь на деревянную ручку. Где-то внутри звенели голоса, смех, запах блинов и горячего чая. Она толкнула дверь и вошла.

Тепло ударило в лицо — густое, настоянное на чае, масле и голосах. Прихожая пахла домом, каким пахнут только деревянные дома, когда все внутри и никто никуда не спешит.

Она сняла кеды, поставила их рядом с чьими-то кроссовками. Из кухни доносились голоса — приглушённые, смешанные с звоном посуды.

Она вошла.

За столом уже сидели, но не все. Сокмин — на краю стула, подавшись вперёд, размахивал ложкой, рассказывая историю, в которой он явно был главным героем. Рядом с ним сидела Ёсу — улыбалась его рассказу, но краем глаза следила за чайником. Хёнджун стоял у окна, опершись плечом о косяк, с чашкой в руках, и слушал Сокмина вполуха. Усок сидел на диване, отвернувшись к окну, с телефоном в руках.

Карина села за стол.

— Есть будешь? — спросила Ёсу негромко. — Я оставила блины.

— Конечно, — ответила Карина.

Подошли Сокджун и Юна — он нёс тарелку свежих пирожков, она следом с чайником. Юнгёк спустился чуть позже, сел с краю, молча взял чашку. Сара появилась сонная, в халате, зевнула и плюхнулась на свободный стул. Джихан зашёл последним — хмурый, с мокрыми волосами, взял пирожок и сел напротив, глядя в пустоту.

За столом стало шумно, тепло, по-домашнему. Сокмин смеялся, Ёсу подкладывала всем блины, Усок лениво перешучивался с Сарой.

И Карина смотрела на них — на всех сразу, по очереди. Они сидят за одним столом. Они рядом. Они говорят, смеются, передают тарелки. Но каждый — в своей раковине. Каждый смотрит, но не видит. Каждый слушает, но не слышит. И она вдруг подумала: «мы видим друг друга каждый день. Но видим ли?»

Она посмотрела на свои руки, лежащие на столе. И почувствовала себя так, будто сидит в этой комнате одна. Хотя вокруг неё — целый мир…

После обеда всё как-то быстро пришло в движение. Один за другим они начали собирать свои вещи, подниматься наверх за забытыми зарядками, куртками и сумками.

Дом снова наполнился шагами и тихими голосами.

Усок тем временем достал телефон и заказал тот самый автобус, на котором они приехали. Тот же маршрут, тот же водитель, то же знакомое ощущение дороги домой.

Через несколько минут все уже были готовы. Юна поправила ремень своей сумки и помогла Саре застегнуть молнию на куртке. Ёсу проверила, всё ли оставила на кухне, а Хёнджун последним спустился с верхнего этажа, держа в руке свою куртку.

Сокмин, как всегда, оказался готов раньше всех и уже стоял у двери с рюкзаком, нетерпеливо переступая с ноги на ногу.

Карина взяла свою сумку и задержалась на секунду в прихожей. Ещё совсем недавно этот дом был для неё просто местом, куда они приехали, но теперь она уже запомнила его запах, скрип половиц и голоса людей, которые находились рядом.

Она вышла на улицу. Автобус уже стоял у дороги — большой, знакомый. Все начали заходить внутрь. Сокмин первым занял место у окна, Усок сел неподалёку, Юна устроилась рядом с Сарой, а Ёсу села ближе к Хёнджуну.

Джихан занял место в конце автобуса, откинувшись на спинку сиденья. Юнгёк сел через несколько рядов.

Карина поднялась по ступенькам последней и заметила Сокджуна. Он сидел у окна и смотрел наружу. Когда Карина прошла мимо, он поднял глаза и едва заметно улыбнулся.

Она села рядом, оставив между ними небольшое расстояние.

Автобус тронулся. За окном медленно поплыли знакомые деревья, дома и дорога. Карина прислонилась головой на спинку сиденья и прикрыла веки.

Дом остался позади. Но почему-то ей казалось, что вместе с ним она оставляет там нечто большее.

Телефон в кармане завибрировал.

Карина открыла глаза и достала его, сначала даже не придав этому значения. Но, увидев неизвестный номер, немного нахмурилась и открыла сообщение:

Неизвестный номер: «Ты правда думаешь, что всё закончилось?»

Она перечитала его ещё раз.

Мысль о том вечере появилась почти сразу.

Тот поцелуй в темноте.

Она машинально посмотрела на Сокджуна, сидевшего рядом, и затем перевела взгляд на остальных. Каждый из них мог оказаться тем человеком, и от этого становилось только сложнее понять, кому можно доверять.

Карина снова опустила глаза на телефон. Она не знала, кто написал ей это сообщение, но почему-то была уверена, что оно связано с той ночью. Если это действительно был тот человек, почему он решил написать именно сейчас? И что он вообще хотел сказать этими словами?

Карина почувствовала взгляд Сокджуна и быстро заблокировала телефон, убирая его так, чтобы он не успел увидеть экран. Она не хотела, чтобы он знал. По крайней мере пока.

Несколько минут автобус продолжал ехать. За окном менялись дома, деревья и дороги, а Карина всё ещё думала о сообщении, пытаясь понять, кто из них мог написать ей это.

В какой-то момент автобус слегка дёрнулся. Карина подняла глаза, но машина почти сразу снова поехала. Через несколько минут последовал ещё один толчок, и начал тормозить. Через несколько секунд он остановился у дороги.