Пламя ада

– Хочешь быть могущественным, как сама королева, но без дворцов, золота, армии? Ты сможешь этого достичь – обрести такую же власть над людьми. Или еще бóльшую. Отними у кого-нибудь жизнь – у кошки, у оборванца, который даже имени своего не знает… Делай это медленно, не торопясь, пусть существо осознает, что это делаешь с ним именно ты, и по его взгляду ты поймешь: в последние мгновения жизни ты значишь для него гораздо больше, чем королева, и даже чем бог.

Мы сидели на ступеньках церкви Святого Себастьяна, двое детей лет десяти или двенадцати – я не знал точно, в каком году родился, – и дожидались окончания мессы, надеясь выпросить у прихожан парочку монет. Мы мечтали, как избавимся однажды от сиротских лохмотьев и у нас будет не только тарелка горячей еды раз в день, а карета, запряженная красивыми лошадьми, зáмок, а то и целое королевство. Тогда-то мой приятель, пристально посмотрев на меня, поведал, как именно можно стать могущественнее самой королевы. Память много раз возвращала меня и в тот жалкий, грязный Мадрид, задыхавшийся, измученный холерой, пресмыкающийся у ног сильных мира сего, и к тем поразившим меня словам. Прошло немало лет, прежде чем я понял: это были вовсе не безобидные детские фантазии.

Моя беспорядочная и беспутная жизнь увела меня из Мадрида в монастырь в Калатраве, где, несмотря на зверства монахов, которые использовали сначала ребенка, а потом и подростка в качестве вьючного мула, я научился грамоте, а потом набрался смелости, чтобы бежать. Я еще не осознавал, что бегство будет моим вечным спутником – бесполезное бегство, потому что трусу никогда не удается сбежать окончательно. А я и есть трус, которого преследуют страх и чувство вины, подобно неотрывно смотрящим в спину немигающим глазам из жуткой сказки, которую сочинил французский писатель Филарет Шаль.

Я ни в чем не претендую на главную роль – даже в том путешествии в ад, в которое превратилась моя жизнь. Превратности судьбы, которые привели меня на этот остров в Вест-Индии, незачем подробно описывать. Мое имя также не имеет значения.

Столько всего мне хотелось бы забыть, столько имен, а те, что я еще помню, упоминать не буду: я лишен безрассудной храбрости героев, не думающих о последствиях. Упомяну лишь одно, ставшее историей: «Санта Каталина де Баракоа». Так назывался корабль-призрак, в 1852 году обнаруженный в бухте Кочинос на Кубе.

Говорят, его нашли два креольских рыбака из Сьенаги-де-Сапата, Анатаэль и его сын Бардо. Я решил разыскать их и выяснить, существует ли связь между кораблем-призраком и местом, которое разрушило мою жизнь.

Бардо я нашел в грязной хижине. Молодой рыбак поселился вдали от моря и выглядел так, будто проснулся наутро после кошмара. Он рассказал, что страх погубил его отца, а сам он покинул бы Кубу, если бы мог. Любой уголок мира лучше, чем остров, где обитает демон. Я хотел сказать ему, что поздно бежать, если демон преследует тебя по пятам, но пожалел и не стал раздувать ужас, постоянно тлевший в его душе.

На рассвете июньского дня 1852 года Бардо нашел своего отца на пляже Ларга. Анатаэль уже приготовил сети, а сын опоздал, так часто случалось. Вечер накануне Бардо провел, танцуя и попивая агуардьенте в глинобитной хижине, где от свисающих с потолка ветчины и чоризо воздух был густым, как молоко. В то утро, когда солнце еще отказывалось подниматься на небосвод (и, по словам Бардо, так и не взошло, словно не захотело видеть происходящее), он решил не спорить с отцом и молча снес все его упреки.

Не успели они пройти первый риф, как увидели большую лодку под парусом. Она стояла на мели среди кораллов, окаймлявших восточную часть залива, скрытых и опасных для любого, кто не был с ними знаком. Рифы были первым, о чем они подумали, когда добрались до суденышка. Заброшенное, с пробоиной в левом борту, оно, должно быть, потерпело кораблекрушение, а пассажиры прыгнули в море – земля была недалеко, до нее можно было добраться вплавь. Но откуда оно взялось? На корме они прочли надпись: «Санта Каталина». Анатаэль предположил – и совершенно справедливо, – что это вполне могла быть спасательная шлюпка с какого-нибудь клипера, из тех, что под покровом ночи иногда причаливали к пляжам, доставляя контрабанду.

«Нам следовало вернуться обратно», – сожалел Бардо. В деревне они с отцом могли бы разыскать гражданскую гвардию, какое-нибудь должностное лицо, сообщить о находке, и пусть другие разбираются. Но они этого не сделали и пошли дальше, в Антильское море, потому что отец Бардо был полон решимости не возвращаться, пока в сети не попадется достаточно пагрусов или красных тилапий. Силуэт «Санта Каталины» на горизонте походил на трещину в серой стене, на которую в то утро было похоже небо.

Они подплыли к обломкам затонувшего судна – трехмачтового клипера длиной не менее сорока пяти метров, чем-то напоминавшего гончую. Суда с паровыми двигателями уже вовсю заполонили моря, но клиперы все так же бороздили Атлантический океан. Стоило им подобраться ближе, вся красота «Санта Каталины» исчезла. Они увидели сломанную мачту, порванные паруса, которые больше не расправятся на ветру… На борт они поднимались в абсолютной тишине. В гнетущей тишине, пропитанной запахом гнилого мяса.

Едва шагнув на палубу, Бардо закрыл руками нос и рот. Откуда такое зловоние? Даже морской воздух не мог его приглушить. Резкое и всепроникающее, оно навязывало себя всему сущему, въедалось в кожу. Однако Анатаэля это, казалось, не смутило, как и отсутствие экипажа. Он громко звал кого-нибудь, расхаживая по пустынной палубе судна, пострадавшего, как он думал, от шторма.

Паруса, повисшие между грот-мачтами, были красными, и, приподняв их край, Бардо обнаружил источник зловония. За ними были сложены полуголые мужские тела, белые и темнокожие. Бардо сказал, что их было десять, может, больше, он не мог сосчитать. Гниющая плоть, покрытые запекшейся кровью раны от ножей и пуль… Тела напоминали испортившиеся плоды с лопнувшей кожицей. С трудом подавив тошноту, Бардо отвернулся и, пытаясь сохранить самообладание, стал смотреть на водную гладь. Анатаэль его обнял и пояснил: «Тут был мятеж». Вероятно, «Санта Каталина» перевозила рабов. Это был не первый корабль, доставлявший подобный товар в бухту Кочинос, но оба они понимали, что вряд ли на борту клипера было всего десять или двенадцать чернокожих.

И почему трупы свалены в одном месте, а не разбросаны по палубе, что было бы логичнее, если все же произошел мятеж? Они искали выживших, правда, без особой надежды. Проверили кубрик, зашли в капитанскую каюту. Кораблекрушение не пощадило не только людей, но и вещи: подзорная труба, карта, стол были готовы погрузиться в воду и оказаться среди кораллов, чтобы служить новым хозяевам – рыбам.

«Не смотри», – сказал отец, но Бардо поступил иначе, как всегда, когда слышал этот приказ.

В кресле, с руками, привязанными к подлокотникам, сидел капитан – так они решили, увидев его одежду. В первый момент Бардо показалось, что тот жив: его открытые глаза и выражение лица были не как у мертвеца, а как у человека, который испытывает страшную боль. По лбу его стекала струйка крови. «Уходи! Быстро иди отсюда!» – приказал Анатаэль. Бардо рад был бы подчиниться, но тело не слушалось. С головы капитана был снят скальп (позже Бардо заметил, что он, обритый, лежал у ног несчастного), как и верхушка черепа, а в мозг (вернее, в кровавое месиво) были воткнуты две тонкие палочки, похожие на веточки кустарника, связанные вместе и напоминавшие распятие. Похоже, истязавший капитана развлекался тем, что вынимал и заново погружал в череп палочки, перемешивая мозг, пока он не превратился в вязкую жижу.

Анатаэль вытолкнул сына из каюты. «Какой демон способен на такое?» – в отчаянии подумал Бардо. Он не помнил, что тогда кричал, но звуки разносились эхом по всему кораблю. Отец подхватил его под руку, точно слепого, и повел к трюму, откуда доносился стук. Он взял нож, который нашел среди трупов, – как знать, что их ждет за небольшой запертой дверцей в полу, в которую стучали изнутри…

Они открыли ее, и на них устремились взгляды сотен глаз на черных лицах. Едва дышавшие изможденные люди смотрели на них, словно из преисподней.

«Но не этот кошмар стал причиной болезни отца, – сказал мне Бардо в той хижине. – Собака. На палубе внезапно не пойми откуда появилась черная собака. Она лаяла и исходила слюной, будто бешеная. Припадала на передние лапы, словно готовилась к нападению. Она смотрела на нас, и, казалось, ее взгляд говорил: „Вам здесь не место. Это мои владения. Навеки проклинаю вас за то, что ступили на мой корабль“».

Истории о «Санта Каталине», которые ходят в этих краях, повествуют об ужасной смерти капитана и умирающих на борту рабах, но ни в одной ни слова о собаке. Животное, которое Бардо и его отец видели на палубе, для обоих превратилось в навязчивую идею. Анатаэль утверждал, что каждую ночь слышит рычание этой собаки, и боялся, проснувшись, обнаружить ее у своей постели. Страх был велик и мучил его год за годом.

Страх тоже умеет убивать.

Мой друг детства, если можно так его назвать, знал о существовании этой собаки, да я и сам ее видел. Вот поэтому он выбрал такое имя – «Санта Каталина де Баракоа». Святая Каталина из города Баракоа, первого испанского поселения на Кубе. В этом названии были заключены история корабля и воспоминание о той ужасной собаке.

1

– Зал полон?

– Битком.

Леонор Морелл выглядывала из-за кулис Мадридского театра комиков не для того, чтобы, как ее подруга Пили ла Галларда, узнать, много ли собралось зрителей. Комическая опера «Молодой Телемах» композитора Хосе Рохеля и либреттиста Эусебио Бласко, которую они играли уже четыре недели, пользовалась бешеным успехом, так что решено было в субботу играть ее дважды, а в воскресенье дать и третье представление – утром. Нет, Леонор выглядывала в зал, чтобы убедиться: в четвертом ряду, у прохода, как и каждый день, начиная с премьеры, сидит дон Кандидо Серра.

– Не понимаю, почему он так тебя балует, – заметила Пили.

– Так ведь лучше компании, чем моя, в Мадриде не найти.

– И дороже, учитывая, что проку от тебя мало.

…Улыбка Леонор, предназначенная дону Кандидо, погасла: руководитель театра Франсиско Ардериус задернул занавес. Девушкам пора возвращаться в гримерки и готовиться к выходу на сцену. Леонор, Пили и остальные артистки были главной приманкой для публики. Кто мог заранее знать, что они добьются такого успеха, выступая в амплуа с необычным названием: сурипанта, – как называли исполнительниц танцев и куплетов в представлениях театра Ардериуса. Сам Ардериус и не мечтал о подобной популярности. Он приехал из Парижа с намерением не только выступать как актер, но и попробовать себя в качестве антрепренера и импресарио: поставить в Мадриде пьесу, уже получившую признание во французской столице, – но только с испанскими артистами, для чего и основал Мадридскую труппу комиков.

Критики называли комический театр апофеозом пошлости, но кого и когда волновало их мнение? Спектакль, поставленный в небольшом театре «Варьедадес» на улице Магдалены, произвел настоящую революцию: эффектные декорации, легкие музыкальные номера, диалоги, полные намеков и двусмысленностей… Но все же изюминкой представления стали дерзкие сурипанты. Жители Мадрида были от них без ума: молодые хорошенькие танцовщицы выступали в нарядах гораздо более откровенных, чем у актрис в других театрах, – взорам зрителей открывались обнаженные икры, плечи, декольте… Ардериус умело раздувал славу своих артисток: у входа в театр он поместил объявление о том, что беспорядки и обмороки, вызванные красотой танцовщиц, запрещены, а нарушителям грозит штраф в пять дуро.

И вот, вновь выстроившись полукругом, Леонор и другие танцовщицы в облегающих туниках отплясывают, исполняя непонятные, странные куплеты, состоящие из вымышленных слов, и приводя публику в восторг.

Спектакль закончился, но эхо аплодисментов еще звучало в ушах Пили и Леонор, пока они шли по направлению к театральному кафе на улице Капелланов.

– Кто мне объяснит, почему весь Мадрид подпевает этой бессмыслице на несуществующем языке? – возмущался Мигель Рамос Каррион, молодой писатель из Саморы, присоединившийся в этот вечер к своей обычной компании – Франсиско Ардериусу, Пили и Леонор, сопровождавшим дона Кандидо Серру. Последний решал, где они будут ужинать, поскольку он оплачивал счета – как правило, немаленькие.

– Возможно, стоит спросить Эусебио Бласко, где он черпает вдохновение, ведь твоя пьеса должна быть по крайней мере столь же успешной, – раздался ответ Ардериуса.

Усевшись за столик, заказанный заранее, и шевеля усами, отпущенными, чтобы казаться старше, Каррион начал жаловаться на строгость Ардериуса к авторам. В Театре комиков нет места неудачам, и, если пьеса не имеет успеха, спектакль тут же снимают из репертуара. Подобная участь могла постигнуть и комедию Карриона «Un sarao y una soirée» – о том, как испанская буржуазия перенимает французские нравы.

– Милый, не заказать ли нам бутылочку «Перрье Жуэ»? – подала голос Леонор. – Быть может, шампанское подбодрит нашего юного писателя и он сочинит что-нибудь не хуже тех стихов на несуществующем языке, которые выдумал Бласко?

Дон Кандидо Серра не мог отказать Леонор и без лишних слов отправился выполнять ее поручение… Молчаливость его была вызвана застенчивостью, обычно несвойственной мужчинам его возраста – ему ведь уже перевалило за пятьдесят. Итак, без лишних слов, желая угодить возлюбленной, он отправился на поиски официанта. Его стройная фигура разрезала толпу, будто нож. Остальные продолжали потешаться над тем, с каким энтузиазмом зрители подпевали дурацким стишкам.

Пение Пили и Леонор привлекло внимание сидевших за соседними столиками – песенка была известна всем, и во многих взглядах вспыхивало желание при виде хорошеньких хористок, которые сидят так близко…

– О, счастье! Счастье и смех! – воскликнул Ардериус при появлении шампанского. – Вот что нужно этому городу. Слишком долго Мадрид сетовал на королеву, невзгоды и нерадивых политиков. Настало время радоваться, ведь вместе с нескончаемым потоком слез утекает и сама жизнь. Прав я или нет, Кандидо, друг мой?

– Я первым начну тосковать по этим вечерам, когда вернусь в Гавану.

– Как, вы уже думаете об отъезде?

– Переговоры с правительством подходят к концу, но это вовсе не значит, что мы, плантаторы, приехавшие с Антильских островов, довольны результатом. Налоги по-прежнему слишком высоки.

– Чтобы получить хоть что-нибудь от нашей королевы, – вмешался Рамос Каррион, – придется переодеться монахиней, как Сор Патросиньо, или отрастить усы, как у сенатора Карлоса Марфори. Правда, в таком случае вы рискуете оказаться в ее постели, а лично я предпочел бы заплатить налоги, чем подвергнуться такому испытанию.

Поставив локти на стол, Леонор подперла щеки кулачками, будто капризная девчонка. Она знала, как привлечь внимание Кандидо, как сделать так, чтобы ему показалось, будто они одни в этом шумном зале, и чтобы он почувствовал, как нужен ей.

За столом все шутили и смеялись, появилась новая бутылка шампанского… Леонор начала опасаться, как бы от обычных шуток о королеве разговор не перешел к более серьезным темам, например, к генералу Приму и его требованиям свободы или к постоянно вспыхивающим мятежам с целью свергнуть Изабеллу II… Однако, к счастью, на сцене вдруг появился Сильверио Франконетти – певец, наполовину цыган, наполовину итальянец, невероятно крепкого сложения. Раньше он зарабатывал на жизнь, выступая пикадором, и, проведя десять лет в Америке, Аргентине и Уругвае, вернулся в Испанию.

Очередная жалоба Ардериуса на королеву стихла при звуках фламенко в драматическом стиле сигирийя.

– Простые песни он возвысил до уровня оперного искусства… – проговорил кто-то за соседним столом.

Шумные посетители кафе почтительно умолкли при звуках голоса, который уносил их в иной мир. Грустное пение, сопровождаемое гитарными переборами, словно невидимой преградой отделило слушателей от повседневной суеты, они будто парили в прозрачном пузыре. Леонор подумала: вот настоящее искусство! Казалось, что все в кафе были охвачены одним и тем же чувством… все, кроме Кандидо Серры. Леонор испытала легкое раздражение, заметив, что он не сводит с нее восхищенного взгляда и улыбается, как тот, кто готов пасть ниц перед Девой Марией. Леонор попыталась отвлечься и наслаждаться музыкой, но ничего не вышло. Покорность, которую Кандидо проявлял с начала их знакомства, заставляла ее чувствовать себя неловко: она играла им, дарила ложную надежду лишь для того, чтобы, пользуясь его положением, посещать лучшие рестораны и пить дорогое шампанское.

Компания покинула кафе около трех часов ночи. Франсиско Ардериус сразу попрощался с ними, но остальным удалось уговорить Франконетти отправиться вместе с ними в «Гранд Отель де Парис», в номер Кандидо Серры. К ним присоединились и другие посетители кафе, соблазнившись возможностью продолжить веселье и еще послушать известного певца, а заодно увидеть интерьеры самой роскошной столичной гостиницы, находившейся на площади Пуэрта-дель-Соль.

В «Гранд Отеле» вино и шампанское продолжили литься рекой, заглушая дурное предчувствие, которое возникло у Леонор в кафе. Но она гнала его прочь, танцевала и смеялась, забравшись на кровать вместе с Пили, рядом с мужчинами, чьих имен даже не знала и которые считали, что им очень повезло, если удавалось подержать ее за талию во время танца. Благодаря Франконетти и его гитаристу номер Кандидо превратился в пещеру, где до рассвета поют и пляшут цыгане.

Начинало светать. Леонор вышла на балкон подышать свежим воздухом. Разгоряченная и немного пьяная, затянулась сигаретой. Внизу раскинулась площадь Пуэрта-дель-Соль. После того как здесь снесли несколько зданий, она стала намного просторнее; струя воды из фонтана в центре площади поднималась на высоту более тридцати метров. Тут и там по ней брели нищие и игроки, возвращаясь домой голодными и без гроша в кармане…

– У нас почти не было возможности поговорить. – Кандидо прислонился к перилам балкона рядом с Леонор.

Несмотря на бессонную ночь, он не выглядел ни уставшим, ни пьяным.

– Да мне и сказать особо нечего…

– Мне бы хотелось больше узнать о твоей жизни. Буду рад и тому немногому, что ты скажешь.

– Я дочь цирюльника и прачки, которая пела как ангел. Благодаря им я полюбила музыку, театр. А еще… – она зловеще понизила голос, – мне нравится держать бритву у чужой шеи!

Леонор беззаботно рассмеялась, зная, что Кандидо не мог долго сердиться на нее, когда слышал ее смех.

– В прошлый раз ты говорила, что твой отец был трактирщиком, а мать умерла при твоем рождении.

– А сегодня мне захотелось стать дочерью цирюльника и прачки-певицы!

Кандидо заметил грусть в ее глазах. Смущенная разоблачением, она перестала смеяться и обхватила себя руками, пытаясь укрыться от холодного предрассветного ветра. Возможно, именно загадочность Леонор и пленила Кандидо, а не только ее красота. Вдалеке что-то прогремело. «Раскат грома, предвестник грозы», – подумала Леонор.

– Я был бы рад прогуляться с тобой по парку, – негромко произнес Кандидо, стоя у нее за спиной. – Чтобы насладиться твоим обществом и при дневном свете.

Пили и Леонор вышли из «Гранд Отеля». Пили ухватилась за руку Леонор. Она едва держалась на ногах, мысли путались.

– Ну и как им после этого не говорить, что сурипанты ветреные?! Посмотри только, что ты творишь с бедным Серрой! На Кубу он вернется с пустым кошельком, не получив на память даже поцелуя…

– Он старик, Пили, я не собираюсь с ним целоваться. Да и зачем все усложнять? Мы ведь прекрасно проводим время, правда? А это, мне кажется, главное. Счастье и смех, как говорит Ардериус!

По улице Майор галопом промчались лошади. Девушки обернулись на шум… и увидели, что полицейские из гражданской гвардии начали стрелять по людям, столпившимся на другом конце площади. Одни падали замертво, окрашивая своей кровью мостовую, другие тащили откуда-то старую мебель и строили баррикады. Крики и шум сливались с раскатами грома, которые Леонор слышала, стоя на балконе. Грохот повторился, и она поняла, что это не гром, а канонада, и предвещала она не грозу, а ожесточенное уличное сражение.

2

Он приехал в Мадрид, чтобы спасать жизни… Вот что твердил он себе, вонзая штык в грудь солдата. Изо рта у солдата хлынула кровь, он потянулся к Мауро – не для того, чтобы продолжить бой, а от страха близкой смерти. Солдат был гораздо моложе него, возможно, ему не исполнилось еще и двадцати. Мауро подхватил его и осторожно, как младенца в колыбель, уложил на землю. Солдат дрожал и плакал. От кровопотери его тело холодело, широко раскрытые глаза уже не видели гладко выбритого лица юноши, который в схватке на улице Каньос-дель-Пераль сбил его с лошади и отобрал штык. Перед его взором расстилалась лишь пустота смерти.

«Все не так, как задумано». Произнес ли он эти слова вслух, или они лишь мелькнули в его голове? Мауро сам не знал: посреди захлестнувшего Мадрид хаоса трудно было отличить реальность от вымысла.

– Отступаем! Слышишь?! Хочешь, чтобы тебя убили? Нужно возвращаться на площадь Санто-Доминго!

Рикардо Муньис схватил его за руку и потащил за собой вверх по улице. Они будто поднимались на поверхность после глубокого погружения. Мауро постепенно начал слышать звуки – конское ржание, выстрелы. Подступало осознание происходящего: он убил солдата… мятежники проигрывают. На этой улице, где многие его товарищи испустили последний вздох, человеческая жизнь не стоила ломаного гроша. Мауро придется бросить их здесь, и некому будет закрыть им глаза. Некоторые еще цеплялись за жизнь, но им уже не помочь. Как тот убитый им солдат, они превратятся в цифры потерь, на сухом языке статистики описывающие ужас Мадрида, бьющегося в жестокой, неистовой агонии.

Мауро и Муньис перелезли на другую сторону баррикады на Санто-Доминго, сооруженной из мебели, ящиков, мешков с песком – люди тащили сюда все, что удавалось отыскать, лишь бы защититься от королевских солдат. Окна в окрестных домах были выбиты, стены изрешечены пулями. Отовсюду доносились крики мирных жителей, напуганных и измученных войной – необъявленной, но уже несколько месяцев бушующей в стране и время от времени разгорающейся с новой силой.

– Им не удалось захватить даже казармы Сан-Хиль, – проговорил Муньис, потом крикнул, чтобы дали еще патронов, и стал возиться с ружьем.

«Прим и свобода!» – выкрикивали мятежники, забрасывая солдат камнями, так как оружия не хватало.

– А казармы на Горе? – спросил Мауро.

– Пока неизвестно, но, если они не перейдут на нашу сторону, мы пропали.

К баррикаде подобрался какой-то старик. Судя по одежде, это был буржуа, торговец или один из либеральных интеллектуалов-конспираторов Атенео, ставшего площадкой для публичных дискуссий. Мауро знал далеко не всех, кто участвовал в восстании. Старик сообщил Муньису, что на Пуэрта-дель-Соль собралось больше тысячи человек. Студенты, рабочие и простые граждане вышли на улицы и оказали сопротивление гражданской гвардии, но многие генералы, вроде Серрано и Савалы, остались верны королеве.

– На Пуэрта-дель-Соль долго не продержатся, если не придет помощь. Они там сражаются палками и охотничьими ружьями.

Муньис угрюмо молчал. Он был соратником Прима, его близким другом. За тот месяц, пока в подполье шла подготовка к сражению, он почти поверил, что теперь, после стольких попыток, Бурбонов наконец удастся изгнать из Испании… Но реальность заставила его вернуться на землю. На его лице промелькнуло выражение отчаяния.

– Галисиец, – обратился он к Мауро с решительностью, свойственной ему как бывшему военному. – Отправляйся в дом номер семь по улице Сан-Буэнавентура. На третьем этаже спроси Бенито Сентено, скажи, что от меня. Возьмите ружья, которые у него хранятся, и отнесите на Пуэрта-дель-Соль. Тогда те, кто сражается там, смогут еще некоторое время сдерживать солдат.

Мауро никогда не подвергал сомнению приказы Муньиса. Прячась за парапетами вокруг площади, протискиваясь мимо укрывшихся за ними людей, Мауро добрался до Санто-Доминго и бросился навстречу судьбе.