Пламя ада

3

Леонор не могла дышать. В легкие будто вонзались иглы, каждый вздох причинял страдания. Перед глазами все померкло… Солдат на лошади превратился в размытое пятно. Он что, спешился? Леонор казалось, что вокруг растекается густая как смола тьма.

Всего несколько минут назад Леонор вышла из «Гранд Отеля», где всю ночь напролет смеялась и танцевала. Уставшая, опьяненная, счастливая, она мечтала оказаться в своей постели в скромной комнатке на улице Месон-де-Паредес, которую делила с Пили. Весь день она проведет дома, прячась от солнца, пока не наступит вечер и не придет время готовиться к спектаклю.

– Стой! Куда прешь?! – внезапно раздался крик где-то над ее головой.

Солдат, сидевший верхом на лошади, пнул ее ногой в подбородок. А потом начал снимать с плеча ружье со штыком. Леонор почувствовала во рту металлический привкус крови. Нужно было что-то сказать в свою защиту, поклясться, что она не имеет никакого отношения к мятежу, но она могла лишь неразборчиво бормотать.

…Всадники застали их врасплох в начале улицы Майор… Леонор шла, опираясь на руку Пили, они продолжали, смеясь, говорить о Кандидо, о вечеринке в его номере. И вдруг увидели гражданскую гвардию и множество мужчин на баррикаде на улице Пресиадос. Время будто замерло. Уверенность, с которой они вышли на Пуэрта-дель-Соль, сменилась паникой. Оказавшись в самой толчее, они потеряли друг друга. Пили бросилась в сторону улицы Ареналь, хотя Леонор кричала, что туда нельзя, ведь столкновения возле дворца могли быть гораздо более ожесточенными. Но та не слышала ее, и Леонор осталась одна среди тех, кто сражался или бежал с поля боя. Оставаться здесь было опасно, и она побежала по улице Майор. Леонор думала, что сделала правильный выбор, но вдруг увидела приближающийся отряд солдат и свернула на улицу Миланесес. Рядом грохотали выстрелы и раздавались крики, но здесь было тихо. Леонор пошла по улице Эспехо, пытаясь отыскать дверь, за которой можно было бы укрыться. И тут перед ней возник солдат верхом на лошади. Его руки были в крови, а в глазах – Леонор умела читать во взглядах мужчин, – в глазах была растерянность. Она испугалась, когда солдат остановил ее, и не ошиблась, догадавшись, что ему нужно выплеснуть отчаяние, охватившее его из-за гибели товарищей или из-за поражения.

Несмотря на приказ остановиться, Леонор бросилась бежать. Всадник настиг ее, сбил с ног и, пришпорив лошадь, поднял ее на дыбы.

Внезапно откуда-то раздался крик:

– Оставь ее!

Леонор, лежа на земле, пыталась повернуться, будто, оказавшись спиной к солдату, сумела бы избежать смерти. Она пыталась ползти, а крик раздавался снова и снова:

– Я сказал, оставь ее!

Леонор не понимала, слышит ли она его на самом деле, или это лишь игра ее воображения.

– Кем ты себя возомнил, чтобы мне приказывать? – возмутился солдат.

К ним приближался какой-то человек. Он шел, заложив руки за спину, как обычный прохожий – или профессор, читающий лекцию. Леонор видела таких в салонах, куда ее приглашали.

От солдата пахло чем-то кислым, сапоги в стременах были выпачканы грязью. В руке он сжимал штык.

– Ты один из солдат Прима! – воскликнул он, обращаясь к незнакомцу. – Когда вы уже смиритесь с тем, что проиграли?

Спаситель Леонор остановился в паре метров от солдата так спокойно, будто никто не угрожал ему острым штыком. Леонор изо всех сил пыталась приподняться, но тело ее не слушалось. Улыбка, с которой странный прохожий смотрел на нее, казалась грустной. Это был вовсе не профессор, а молодой человек, возможно, ее ровесник – лет двадцати на вид; вопреки моде, у него не было ни бороды, ни усов, ни густых бакенбард; вьющиеся волосы были растрепаны, и больше всего он напоминал поэта-романтика, мечтателя. А это означало, что в схватке ему не победить. Леонор хотела крикнуть: «Уходи! Незачем и тебе тут погибать!»

– Если воюешь за правое дело, поражение не имеет значения, приятель. Рано или поздно мы победим, и ни ты, ни кто-то другой не сможет этому помешать, – проговорил он.

«Это храбрость или безумие?» – подумала Леонор. И вдруг незнакомец взмахнул рукой и швырнул в лицо солдату булыжник. Штык взлетел вверх, рассекая воздух. Леонор удалось отползти в сторону. Мужчины, сцепившись, упали на землю. Незнакомец разбил солдату нос, кровь залила лицо, искаженное яростным оскалом. Ему удалось разоружить солдата, отшвырнуть штык в сторону. Стоя над ним на коленях, прижимая его руки к брусчатке, юноша нанес ему удар головой в лицо. Леонор надеялась, что этого будет достаточно, чтобы солдат потерял сознание, но тот вывернулся, ударил юношу коленом в живот, и вот они уже поменялись местами. Подобно быку, обезумевшему от ударов пикадора, истекающий кровью солдат бил вслепую снова и снова. Юноша пытался защититься, но его шансы на победу таяли на глазах.

Леонор собрала остатки сил, понимая, что ей придется вмешаться. Иглы все глубже вонзались в легкие, из горла при каждом вздохе вырывался хрип. Боль наполняла все ее существо, но она заставляла себя оставаться в сознании. Нужно было продержаться еще немного…

Солдат вытащил нож, собираясь перерезать юноше горло. Тот с трудом удерживал его руку, вцепившись в запястье.

Откуда-то сверху раздался шум. Леонор с надеждой подняла взгляд и увидела на балконе пожилую женщину с седыми волосами, в черной накидке. Может быть, она поймет ее безмолвную мольбу? Поможет? Старуха смотрела прямо на нее и странно облизывалась, а потом так и замерла с открытым ртом, обнажив беззубые десны.

…Времени уже не оставалось. Леонор схватила штык, приблизилась к мужчинам, которые продолжали бороться на мостовой, и вонзила оружие в спину солдата. Она давила на штык до тех пор, пока не перестала чувствовать сопротивление.

Последняя ее мысль была о том, что она никогда больше не выйдет на сцену и не услышит аплодисментов.

И сознание покинуло ее.

4

– Где я?

Мауро вздохнул с облегчением, услышав голос девушки, дрожавший, как капля росы. Придвинув стул ближе к кровати, он осторожно коснулся ее лба – она по-прежнему горела от жара, лихорадка не прошла.

– Тише, ты в безопасности, но тебе нужно отдохнуть.

Глаза девушки были медового цвета, теперь он видел это, хотя в комнате царил полумрак. Шторы на окнах, выходящих во внутренний двор, пришлось задернуть, чтобы избежать взглядов соседей, которым всегда до всего есть дело.

Когда Мауро удалось сбросить с себя труп солдата, девушка уже лишилась чувств. Из ее губы сочилась кровь, но его беспокоила не эта ранка, а след от копыт на ее корсаже. Приникнув ухом к ее груди, он услышал, как тяжело она дышит. Мауро взвалил ее на лошадь. Рискуя в любой момент нарваться на отряд королевской гвардии, он все-таки добрался до улицы Сан-Буэнавентура и, взяв девушку на руки, поднялся с ней на третий этаж.

– Ей нужен врач. Муньис сказал, что я могу привести ее сюда, – сказал он.

Ложь Мауро сработала, и Бенито Сентено, очень маленького роста, упитанный и похожий на заводной волчок, засеменил по обшарпанной двухкомнатной квартирке площадью тридцать квадратных метров. Он провел Мауро в спальню. Мария, жена Бенито, помогла уложить девушку на широкую кровать. Бенито попросил принести марлю и горячей воды. Мария, не умолкая ни на минуту, ворчала: «Вот увидишь, добром это не кончится, однажды мы еще горько пожалеем…» – но времени даром не теряла и принесла все необходимое, а также ножницы и бутылку коньяка, который должен был заменить обезболивающее.

– Как тебя зовут? – спросил Мауро девушку.

– Леонор Морелл…

Ее взгляд блуждал по комнате с облезлыми стенами, цинковым тазом и замершими настенными часами, и наконец остановился на деревянном ящике, стоявшем у кровати вместо тумбочки. На ящике стояла фотография элегантно одетых Бенито и его жены. Они успели рассказать Мауро, что потратили все свои сбережения, чтобы сделать этот портрет в студии придворного фотографа Хеберта, но Леонор этого не знала. Как и того, что под кроватью, на которой она лежала, спрятаны двадцать ружей и несколько ящиков с патронами.

– Спасибо, что спасла мне жизнь, Леонор.

Она попыталась улыбнуться, но от боли ее губы лишь искривились в жалкой гримасе.

– Не напрягайся. Поспи. У тебя сломано ребро, поэтому тебе больно.

Веки Леонор опустились, она была благодарна за возможность забыться. Ее рука покоилась на потертом одеяле. Нежная и бледная, она напомнила Мауро белый вереск, который рос у дверей его дома в Галисии.

…Леонор проснулась. Который час? Ее посетило смутное воспоминание о молодом человеке, который спас ее от солдата… Он был здесь, в этой странной комнате, или ей показалось? Красноватый отсвет окрашивал занавески – неужели уже вечер? Она попыталась подняться, но почувствовала колющую боль в груди. Осторожно откинув одеяло, Леонор увидела, что обнажена. У нее мелькнула мысль: а что, если она заложница? Но кто ее похитил и зачем? Образ Пили, бегущей по улице Ареналь, вернулся к ней, четкий, резкий, – словно предвещая беду. Леонор захотелось немедленно покинуть этот дом. На деревянном ящике рядом с портретом неизвестной пары стоял таз с ледяной водой. Леонор почувствовала, что ее грудь влажная и холодная. Увидев, что дверь открывается, она испуганно натянула одеяло, и в комнату со свечой в руке вошел маленький человечек с пышными усами.

– Ты проснулась?

– Кто вы?

Мужчина подошел к кровати – казалось, будто он не переступает ногами, а катится, словно мячик, – сел рядом и улыбнулся. На вид ему было лет пятьдесят, глаза блестели, как у юноши. Леонор заметила, что у него нет одного уха: возможно, поэтому он говорил так громко…

– Бенито Сентено, часовщик и заговорщик. Прим и свобода! Королева все еще во дворце, но мы упорны и будем сражаться до тех пор, пока в стране не останется ни одного Бурбона. Достаточно всего двух либералов из Прогрессистской партии и Прима, чтобы революция продолжилась.

– Бенито, спасибо, что присмотрели за ней.

В комнату вошел молодой человек с вьющимися волосами и осторожно поставил на ящик у кровати какую-то баночку. Он выглядел усталым, как будто давно не спал. Бенито вышел, громко повторяя: «Прим и свобода!» – а Мауро сел на край кровати и обратился к Леонор, указывая на баночку:

– Это из аптеки на улице Толедо. Карболовая мазь! Ее пока используют не очень широко… Однако врачи, что следят за исследованиями хирурга Джозефа Листера – это крупнейший специалист по антисептике, – убеждены: она помогает снизить смертность от инфекций.

– Я умру?..

– Нет, если позволишь помочь тебе. Возможно, твой жар вызван травмой груди. Нельзя допустить, чтобы перелом ребер привел к воспалению легких.

Но Леонор сидела, вцепившись в одеяло, и думала: можно ли доверять этому человеку? Она была настороже: после того, что случилось на улице Эспехо, в ее памяти образовался провал. Леонор не нравилось зависеть от кого-то, чувствовать себя в чужой власти. Ей нужно было хотя бы отчасти вернуть себе контроль над тем, что с ней происходило. Показать молодому человеку: она не из тех, кто станет безропотно подчиняться. Да ему всего лет двадцать, ну может, чуть больше… И он даже не пытается отрастить усы, чтобы казаться старше!

– Я раздета. Кто снял с меня одежду?

– Пришлось разрезать платье ножницами. Я не знал, насколько серьезны твои раны, нужно было обращаться с тобой осторожно.

– Ты врач?

– Я отучился только два курса. Точнее, полтора. Последние несколько месяцев я помогал Приму и Муньису.

– Это вы с Бенито начали бунт?

– Первыми выступили сержанты из казарм Сан-Хиль, но мы с Бенито, да и многие другие тоже были готовы выйти на улицы, чтобы изгнать королеву. У каждого была своя задача. К сожалению, все закончилось не так, как мы планировали… Восстание подавлено. Много задержанных, сержанты из Сан-Хиля…

– Задержанных? Да там одни трупы! – Отчаяние Леонор сменилось яростью.

Она отказывалась понимать тех жителей Мадрида, кто был одержим идеей превратить весь город в ад, подобный тому, что разверзся на Пуэрта-дель-Соль.

– Там груды трупов, и я могла бы оказаться в одной из них! Я даже не знаю, жива ли моя подруга! Удалось ли ей спастись! Ты и подобные тебе ничтожества… Вам наплевать на чужие жизни, вы думаете только о своих интересах, о власти… Убирайся! Ты спятил, если думаешь, что я позволю врачу-недоучке прикасаться к себе.

– Ты обвиняешь меня? Позволь напомнить, я спас тебя от солдата, который служит твоей королеве!

– Мне плевать на королеву! И плевать на тебя. Меня не нужно было бы спасать, если бы вы не взбаламутили весь Мадрид.

– Мы вышли, чтобы защитить граждан этой страны! Или тебе нет дела до того, что люди умирают от голода?

– О, конечно, ты же просто святой! Тогда скажи мне, святой… как тебя там, разве можно быть святым и убийцей одновременно? Потому что я уверена: сегодня ты точно убил человека, а возможно, и нескольких.

– Меня зовут Мауро Москейра, и я вовсе не святой. Я заговорщик, врач-недоучка, как ты и сказала, а еще я человек, который не может сидеть сложа руки и просто смотреть, когда столько испанцев страдает из-за правительства, отобравшего нашу свободу. Из-за королевы, которая присвоила то, что принадлежит нам.

– У меня от тебя голова разболелась. Я хочу уйти отсюда.

– Откинь наконец одеяло и позволь нанести мазь.

– Ты не увидишь меня голой!

– Я уже видел тебя голой, сеньорита Леонор Морелл.

– Если бы я могла повернуть время вспять, я бы вонзила штык в тебя, а не в того солдата.

На лестнице послышались топот и крики соседей. Бледные от страха Бенито и Мария ворвались в комнату:

– Они обыскивают дома! Кто-то донес о лошади того солдата, ее видели без всадника на этой улице…

На середине фразы Бенито нырнул под кровать и вытащил ружья, а его жена вышвырнула их в окно. Мауро сначала солгал доктору, но потом счел своим долгом рассказать правду: как он пытался помочь Леонор, а потом она спасла ему жизнь. Муньис действительно прислал его сюда – но только затем, чтобы забрать оружие и доставить его на Пуэрта-дель-Соль. Но это уже не принесло бы никакой пользы; бой у здания правительства был давно проигран.

– Поднимайтесь на чердак, – сказала им Мария. – Идите по коридору направо, в самом конце есть заброшенная комната. Дверь открывается с трудом, ее нужно хорошенько толкнуть. Там точно искать не станут.

Мауро протянул Леонор руку.

– Пойдешь со мной или подождешь своих друзей-солдат?

Леонор предпочла бы любой другой вариант, но выбора не было. Нужно было прятаться. Леонор понимала, что находится в доме, где тайно хранили оружие. А если кто-то догадается, что она имеет отношение к смерти солдата, ей обеспечено место у стены парка Ретиро, где расстреляли капитана Эспиноса и тех, кто поддержал его во время январского восстания.

– Не смотри.

Мауро повернулся к Леонор спиной. Она встала с кровати и завернулась в одеяло. Каждое движение становилось пыткой. Леонор лишь казалось, что ей уже лучше. Едва она поднялась, как стены вокруг закачались, будто она стояла на хлипком плоту, плывущем по реке. Мауро успел ее подхватить, прежде чем она упала. Как же она ненавидела этого докторишку с растрепанными кудрями и гордым взглядом!

5

На чердаке было темно и сыро. Слышался шум крысиной возни, время от времени раздавался пронзительный писк. Мауро едва мог разглядеть Леонор – она сидела в противоположном углу комнатушки, среди ящиков и прочего хлама, который непонятно зачем хранился здесь.

Они долго молчали. Во-первых, оба испугались, услышав, как солдаты грохочут сапогами вверх и вниз по лестнице. Сердца Мауро и Леонор замирали всякий раз, когда голоса приближались, но в конце концов солдаты доложили начальству, что никого не нашли. Сначала Мауро и Леонор казалось, что их вот-вот обнаружат – один из солдат хотел заглянуть в каморку, но разбухшая от влажности дверца не поддалась, и вскоре он прекратил попытки и ушел.

Наступила напряженная, неловкая тишина. Ночь заставила исчезнуть даже тот скудный свет, что проникал сквозь маленькое слуховое оконце. Леонор искала повод, чтобы нарушить молчание: она знала, что была слишком резка с Мауро. Дело было в том, что она чувствовала себя беспомощной, потому и сердилась. К ней вернулась ярость, которую она, казалось, навсегда оставила в том городке, где выросла, – в горах Сьерра-де-Камерос. Много лет мысли о родине и семье не посещали ее, но, к счастью, Леонор теперь вспомнилась не горечь, оставшаяся в прошлом, а песенка, которую пели мужчины в местной таверне. Она выучила ее, мечтая стать актрисой:

– Продолжай.

Леонор удивилась, услышав в темноте голос Мауро. Она и не заметила, как запела.

– Я выучила эту песню много лет назад. Там, где жила…

– Откуда ты родом?

– Монтенегро-де-Камерос, в Сории. Если увидишь его на карте, можешь смело пропустить. Не то место, куда стоит заглянуть.

Леонор показалось, что она видит, как Мауро улыбается. Легкий стук в дверь испугал их. Послышался тихий голос Бенито:

– Солдаты ушли, но продолжают патрулировать окрестности. Лучше подождите до рассвета. Утром на улицах появятся люди, вы сможете затеряться среди них.

Мауро сказал, что они останутся на чердаке, и Бенито ушел.

– Спасибо, – осторожно проговорила Леонор. Мауро не ответил, и она решила, что нужно сказать что-то еще: – Ты не обязан был рисковать собой ради меня. Тот солдат хотел меня убить, и… Если бы не ты, я была бы уже мертва.

– Замерзла?

– Немного.

Леонор услышала шорох. Силуэт выступил из темноты, и Мауро сел рядом с ней.

– Позволишь? – Леонор почувствовала холодную руку у себя на лбу: он снова проверял, есть ли у нее жар. – Я должен нанести тебе мазь. В рану могла попасть инфекция, тут, на чердаке… Скорее всего, прямо сейчас мы сидим среди крысиного помета. Тут ничего не видно, так что можешь быть спокойна за свою честь.

– Ты взял мазь с собой?!

– Да. Я надеялся, что ты одумаешься.

Леонор почувствовала теплое дыхание Мауро. Ей пришлось смириться с тем, что он так близко, с прикосновениями руки, которая нашла рану у нее под грудью. Она ощутила холод мази и уколы ребер, вонзающихся в легкие при каждом глубоком вдохе. Потом Мауро заботливо укутал ее одеялом, обхватил одной рукой и притянул к себе.

– Вместе нам будет теплее.

Удивляясь сама себе, Леонор подчинилась. Она не понимала, куда пропали ее бесстыдство и дерзость. Не понимала она и того, что, сама того не желая, очаровала Мауро. Он тоже не знал, что с ним происходит. Близость женщины, так раздражавшей его у Бенито, теперь будоражила. Мауро боялся, что она заметит, как часто бьется его сердце. Он попытался отвлечься и вспомнил ее пение.

– Ты актриса?

Она удивилась тому, что он догадался.

– Ты слишком хорошо поешь, – пояснил он.

– Ну, утверждать, что я актриса, было бы слишком самоуверенно. Ты когда-нибудь слышал о сурипантах из театра-буфф? Я одна из них. Может, ты даже ходил на «Молодого Телемаха», но меня не запомнил.

Мауро был уверен, что если бы увидел представление, то уж точно запомнил бы Леонор. Ночная темнота скрывала лицо девушки, но ее черты запечатлелись в его памяти: открытая улыбка, глаза цвета меда, белизна кожи.

– У меня не было возможности ходить здесь в театр…

– Как же ты развлекаешься?

– На первом месте для меня учеба, и… ну… революция, которую ты так ненавидишь. Это занимает все мое время.

– Неужели? Здесь столько разных театров, представлений, литературных чтений… Это тоже часть Мадрида. Почему некоторые склонны замечать только самые мрачные стороны жизни? Я и сама знаю, что голод и нищета существуют, но разве бедняки не имеют права смеяться и танцевать? Не понимаю, чем ты постоянно был так занят, что ни одного вечера не посвятил удовольствиям…

– Думаю, ты была бы разочарована, если бы узнала. Ты приняла меня за солдата, но я не солдат.

– Ты выполняешь какое-то важное поручение Прима в Мадриде, это я уже поняла.

– Я шифровальщик. Моя задача – писать зашифрованные письма, с помощью которых руководители восстания связываются между собой и с подчиненными.

Мауро не понимал, почему ему захотелось рассказать Леонор о шифре, который он придумал, чтобы никто не смог разобрать переписку повстанцев, даже если письма попадут не в те руки. В первой строке он сдвигал каждую букву на одну дальше по алфавиту. Чтобы никто не мог отследить гласные (их используют чаще всего), код постоянно менялся: во второй строке буквы сдвигались на две, в третьей – на три и так далее.

– Посмотрим, сможешь ли ты расшифровать эту песенку:

тихо пропела Леонор у самого уха Мауро.

Он пытался сосредоточиться, но это было невозможно. Близость Леонор так его волновала, что он не мог думать. И решил сразу признать себя побежденным. Порой его поступки зависели от переполнявших его эмоций. И сейчас, как бы ни пытался он совладать с собой, это ему не удавалось.

– Я не знаю, что это значит, – проговорил он наконец.

К его удивлению, Леонор рассмеялась.

– Абсолютно ничего это не значит! Эусебио Бласко, который сочинил песенку с набором бессмысленных слов! Понимаешь? Не все в жизни имеет значение, иногда и пустяки приносят радость. Я бы не смогла совсем без них обходиться. Мир будет гореть в огне, а я продолжу петь, смеяться и танцевать до рассвета. Почему бы тебе не присоединиться ко мне? Уж один-то день революция без тебя обойдется. Или доктор-недоучка боится хорошо провести время?

Мауро и Леонор попытались представить себе такой вечер. Она рассказала ему о кафе на улице Капелланов и о певце Франконетти; о драках, которые случались в «Империале»; о колоритных персонажах, расцвечивающих ночную жизнь Мадрида, – о поэтах и негодяях, чьи похождения вызывали столько пересудов на следующий день; о театрах и шампанском; о ресторанах, где подают лучшие блюда. О мире, неведомом Мауро, который проводил дни в мрачных размышлениях о том, что королева присвоила часть наследия Испании; что законы, принятые кортесами, не были демократическими; что страна все больше отдаляется от европейских соседей и будто застряла в прошлом, и выгодно это только богатым и сильным, тем, кто наживается на страданиях слабых.

– Не понимаю, как ты можешь смотреть на мир таким образом? Все равно что проходить круги ада один за другим.