Пламя ада

С тех пор как мы, два голодных оборванца, без гроша за душой, но с планами на будущее, сидели на ступенях церкви Святого Себастьяна, прошло двадцать четыре года. Это время я и считаю своей настоящей жизнью. Она закончилась, когда мы встретились вновь. От меня остался лишь живой труп. Однако, как я уже писал, эта история не обо мне.

Начинался 1860 год, и я впервые оказался в Гаване. Благодаря рекомендательным письмам, которые я привез с собой, мне удалось быстро завести друзей среди управляющих колонией. Некоторые из них были испанцами, другие – креолами; среди них встречались как политики и коммерсанты, так и врачи. Эти люди точно собирались в кафе, которые ничем не отличались от мадридских. Я прислушивался к их разговорам, пытаясь понять место, где решил покончить со старыми привычками и начать новую жизнь.

Я видел, как он возник в дыму сигар, пока другие превозносили Прима, героя битвы с марокканцами при Кастильехосе. Генерал Прим казался бесстрашным храбрецом, который освободит Испанию от оков, в которых королева держала страну. Но мое внимание привлек человек с решительным выражением лица и веселым взглядом и то, как уверенно он прошел к скамье, сел и стал молча слушать говоривших. Я задумался, кем мог быть этот человек. В нем мерещилось что-то знакомое, но элегантный костюм и изысканные манеры противоречили моим воспоминаниям. Кусочки мозаики не складывались в единую картину. Я не осмелился с ним заговорить, хотя в течение всего вечера замечал, что и он поглядывает на меня, точно отец, который желает убедиться в хороших манерах сына, впервые представленного в свете.

Многие уже ушли, и я тоже стал собираться. Было почти за полночь, когда я направился к дверям кафе, но тут он неожиданно окликнул меня по имени.

– Ты изменился, но я узнал давнего приятеля, рядом с которым спал на улице и шатался по закоулкам Мадрида. Годы идут, а мы остаемся прежними.

Кусочки мозаики вдруг встали на свои места, и меня охватила радость. Я рос сиротой: моей единственной семьей были беспризорники, с которыми я познакомился в раннем детстве. Мы вместе воровали по мелочи, выпрашивали черствый хлеб, удирали от гвардейцев и пили вино, несмотря на наш юный возраст. Очевидно, по прошествии лет нам обоим посчастливилось осуществить мечты о лучшей жизни, как очевидно было и то, что он поднялся выше меня и лучше скрывает отпечаток, наложенный не самым благополучным началом жизни.

– Здесь неподалеку есть таверна, где мы можем спокойно поговорить.

Я понял, почему он предложил перейти в другое место: в этих краях не стоило показывать, кем ты был прежде. В кафе наше истинное происхождение было бы воспринято как признаки заразной болезни, которые заставили бы окружающих сторониться нас.

Мы покинули это заведение для буржуа, и я последовал вслед за ним по неприглядным переулкам, напоминавшим те, в которых мы встречались детьми неподалеку от порта Мадрида. Мы вошли в таверну, и сидевшие там матросы с любопытством посмотрели на нас, но вскоре потеряли к нам интерес и вернулись к своим делам. Над огнем томился котел, негритянка помешивала содержимое деревянной ложкой, поднимая волну, подобную той, которую Нептун мог бы вызвать в океане.

Взяв бутылку рома и два стакана, мы погрузились в воспоминания. Словно снимая чехлы с мебели в оставленном жильцами доме, мы заговорили о том, каким чудом нам удалось выжить в детстве. Не знаю, что готовила кухарка, но воздух в таверне становился все гуще от аромата похлебки, как и наша беседа, щедро сдобренная ромом. Один из моряков закричал из своего угла: «Carabalí con su maña, mata ngulo día domingo», а после разразился хохотом. Речь африканцев была по-прежнему непонятна для меня. Помнится, в таверну еще забежал петух, удиравший от голого чернокожего мальчишки…

Голос моего спутника притягивал меня точно магнит. Он звучал все ниже и мрачнее. Может, дело было в роме, но у меня создалось ощущение, будто мы вдвоем постепенно опускаемся в бездну, в то время как происходящее в таверне теряет свои очертания. «Когда мы виделись в последний раз?» – спросил я его. «У Пуэрта-де-Моро. Ты отказался идти воровать кошельки на Пуэрта-дель-Соль. В глубине души ты принял верное решение».

Пока мы выпивали, к нам подошла кухарка с чашками горячего бульона. Она настояла, чтобы мы отведали его. Меня обдало жаром, и только тогда я обратил внимание, что матрос, чей крик я слышал ранее, лежал на опилках без сознания, а петуха выпотрошили и повесили над котлом.

Мой спутник не позволил беседе сойти на нет и снова завладел моим вниманием. Он поведал мне, что в тот день, когда мы виделись в последний раз, им с Меченым удалось украсть туго набитый кошелек. Денег хватило на то, чтобы неделю жить как короли: они ели в тавернах и играли в карты на деньги, пока снова не оказались на улице с пустыми карманами и животами. Тогда они попытались ограбить церковь Сан-Хинес на улице Ареналь, и в этот раз их поймали гвардейцы. Моего собеседника отправили в монастырь, где он обучился всему, и даже латыни. Пока он рассказывал, мне вдруг подумалось, что, хоть наши жизни и шли параллельно и никак не пересекались, в них случались похожие события. Меченому повезло куда меньше: сперва его избили гвардейцы, а затем он был вынужден стать слугой слепого старика, бывшего зубодера.

В детстве мы воспринимали свои несчастья со смехом, хотя прекрасно понимали: если выбраться не удастся, нас ждет смерть в грязи и нищете. Помимо Меченого, с нами были еще Высокий и Битая Губа. Я не знал, что с ними стало – избили их гвардейцы или они умерли от голода? – и спросил о них своего спутника.

«Я встретил Меченого, когда вернулся в Мадрид», – ответил он мне, и голос его звучал теперь иначе: подобно шепоту ветра или, как я потом понял, подобно отдаленному бою африканских барабанов, когда ранним утром они перекликаются с разных концов острова. Меченый сказал, что терпеть не мог зубодера, у которого жил. Тот обращался с ним, как с собакой, да и сам по себе был отвратителен. От него дурно пахло, и Меченый ненавидел впадины под его зашитыми веками. Старик постоянно лупил его своей клюкой… Однажды вечером Меченый выхватил у него клюку и колотил его до тех пор, пока тот не скорчился на полу, умоляя о пощаде. Но Меченый не остановился и нанес ему еще один сильный удар по лбу. Он думал, что убил старика: кровь залила его веки и просочилась между швами, закрывавшими пустые глазницы, но тот продолжал дышать. Тогда Меченый уложил его в кровать, связал и стал полноправным хозяином дома. Исчезновения зубодера почти никто не заметил, а на вопросы соседей Меченый отвечал, что старик простудился и сидит дома. Днем Меченый тратил его деньги и продавал немногочисленные ценные вещи старьевщикам, а по вечерам садился у кровати старика и часами пытал его, срезая куски кожи с лица.

Я помнил Меченого. Половину его лица занимало фиолетовое родимое пятно, из-за которого он и получил прозвище.

В таверне становилось все жарче, и я обливался по́том, будто меня запихнули в печь. Во рту еще стоял металлический привкус бульона, который негритянка заставила нас выпить. Я живо представил себе, как юный Меченый сидит у постели зубодера и методично срезает полоски кожи, обнажая красную плоть и вены, высвобождая то, чем мы являемся на самом деле.

«Мне рассказали, что, когда тело старика обнаружили в пустом доме, на нем почти не осталось кожи, а пальцы и язык валялись рядом на полу. В открытых ранах пировали сонмы насекомых», – закончил свой рассказ мой собеседник.

Ощущение, будто я брел рядом с ним по преисподней, усилилось. Не знаю, в какой момент он ушел, – ром погасил мое сознание. Когда на следующее утро я проснулся, таверна была пуста. Креолка, которую я никогда прежде не видел, предложила вызвать экипаж, чтобы я мог вернуться домой.

Мне не следовало снова искать его компании. Я помнил знаки, которые Бардо заметил, поднявшись на борт «Санта Каталины»: сумрак, тишину, вонь. Однако, как и рыбак, я совершил ошибку, оставшись на борту, хотя все указывало на то, что мне следовало покинуть судно. Я должен был опрометью бежать с острова, но не сделал этого.

С той ночи действительность показала свое истинное лицо. Легенда о корабле под названием «Санта Каталина де Баракоа» будто ожила, и я оказался на его борту. То, что прежде казалось раем, постепенно перестало им быть. Я понял, что попал в ад и обречен.

9

Ардериус пригласил Леонор выпить горячего шоколада со знаменитыми королевскими абрикосовыми десертами в «Эль Риохано», кафе, которое Дамасо Маса, бывший придворный кондитер, открыл десять лет назад на улице Майор. Все знали, что Франсиско Ардериус не склонен к расточительству: каждый реал, покидавший его кошелек, обычно возвращался с двумя или тремя приятелями. В газете «Саинете» как-то раз даже напечатали стишок:

Поэтому Леонор удивилась, когда он начал расспрашивать ее о том, чего хотел тот полицейский в парке «Елисейские Поля».

– Это было недоразумение, – ответила Леонор. – Кандидо со всем разобрался на месте.

Две недели подряд Ардериус как попугай задавал ей одни и те же вопросы. Вот и на этот раз Леонор лишь улыбнулась, беззаботно взмахнула рукой и попыталась отшутиться: она-де надеялась, что шоколад в кондитерской означает поздравление с тем, что вскоре она станет настоящей актрисой – Рамос Каррион именно ее видит исполнительницей главной роли в пьесе, которую вот-вот закончит.

– Викунья без устали рыщет вокруг театра. У Серры хорошие связи в правительстве, но даже министр внутренних дел не сможет остановить Нарваэса, если всплывут какие-нибудь неопровержимые доказательства. В правительстве намерены наказать всех причастных к «сержантаде»… И этот полицейский с пятном на лице явно не из тех собак, которые бросают найденную кость.

– Однажды он устанет, Ардериус, у него нет никаких доказательств. Или ты хочешь сказать, что я похожа на убийцу?

На обратном пути на улицу Магдалены Леонор принялась сплетничать о посетителях кафе «Империал», чтобы отвлечь Ардериуса от невеселых мыслей. Она знала – антрепренер опасался и за театр, и за нее саму: мадридская труппа стала для него семьей, и он без колебаний вступился бы за любую танцовщицу, если бы потребовалось. Он любил своих девочек, которых многие называли проститутками. «Сурипанты – прекрасные создания, оклеветанные толпой. Это дочери, содержащие пожилых матерей, или молодые женщины, которые вынуждены зарабатывать на жизнь. Как и многие несчастные люди, они изо всех сил пытаются выбраться из нищеты», – так писал он в своем дневнике, который собирался опубликовать.

Близилось очередное выступление. Суета, царившая в гримерке, позволила Леонор отвлечься от тревоги, которую она постоянно чувствовала и пыталась скрыть от Ардериуса. Ей было не по себе от постоянных визитов Викуньи в театр.

Несколько дней назад, прогуливаясь по улице Сан-Франциско, Леонор свернула на улицу Сан-Буэнавентура и увидела Бенито Сентено. Он двигался не как раньше, словно перекатываясь, а плелся, тяжело опираясь на трость. На его лице были заметны следы побоев. Узнав Леонор, он склонил голову, словно кающийся грешник. Леонор почувствовала, что не держит на него зла: могла ли она требовать от него стойкости, если сама ею не обладала?

– Твой Кандидо в четвертом ряду у прохода, – сказала Пили.

Леонор с досадой кивнула и продолжила готовиться к выступлению, репетируя движения танца. Стоило ей оказаться на сцене, как тревожные мысли исчезали. Она с радостью растворялась в «suripanta, la suripanta, maca trunqui de somatén», танцевала и смеялась, поглядывая время от времени в зал. Кандидо получал столько же удовольствия, как и тогда, когда увидел представление впервые. В зале были и супружеские пары, и одинокие мужчины, которые по-страусиному вытягивали шеи, когда хористки выбегали на сцену.

Однако в тот вечер Леонор споткнулась на сцене, сбилась с ритма и отстала от остальных. Пили сразу это заметила и взяла Леонор за руку, чтобы помочь. Театр вращался вокруг Леонор, смеющиеся лица зрителей слились в пятно. Но как только Леонор увидела ее, остальное перестало существовать. Во втором ряду сидела пожилая женщина с редкими седыми волосами и неприятным выражением лица. Время от времени она облизывала губы языком и при этом широко открывала рот, обнажая беззубые десны. Не отрывая взгляда от Леонор, она кивнула мужчине рядом. Викунья, а это был именно он, гордо выпрямился, довольный, что наконец-то сумел загнать добычу в угол.

– Что случилось? – Ардериус подошел к Леонор, как только хористки покинули сцену.

– Дай ей вздохнуть, разве ты не видишь, она вся горит! – вмешалась Пили.

Остальные хористки готовились к следующему выходу. Леонор следовало к ним присоединиться, но она стояла, парализованная, не в силах произнести ни слова.

– Останься. Хор продолжит без тебя, – сказал Ардериус и жестом приказал остальным отправляться на сцену. – А теперь говори, в чем дело.

– Меня расстреляют, Франсиско, – с трудом проговорила Леонор, и на глазах у нее выступили слезы. – Этот полицейский нашел человека, который видел, что тогда случилось.

Ардериус обнял ее, словно хотел укрыть от невзгод. Они вдвоем стояли за кулисами, пока зрители громко аплодировали сурипантам.

– Никто тебя не расстреляет, – пообещал он.

10

Мауро в последние дни много времени проводил в таверне. Родители настаивали, чтобы он вернулся в Мадрид, и это его огорчало. Отец наконец встал с постели и, превозмогая боль, возобновил работу в поле, чтобы пожинать плоды нищеты. Когда наступит весна и придет время собирать лен, Маруган опять заплатит лишь жалкие гроши, и люди снова будут голодать. Голод преследовал каждую семью в Суточао. Все молодые люди уехали. В деревне не осталось никого, с кем Мауро дружил в детстве.

– Что случилось с Мариньо? Где Саул?

– На Кубе. Разве здесь у них есть будущее? В деревне одни старики. Из консельос, городских округов Галисии, приезжают вербовщики и рассказывают о том, как чудесно живется на Антильских островах. После этого им трудно отказать. Все и повелись, кроме Томасиньо. Верно, Томасиньо? – ответил один из мужчин.

Томасиньо был еще юным – должно быть, ему не исполнилось и двадцати. Его болезненное лицо было гладко выбрито, а кожа цветом напоминала солому. Мауро не мог ничего о нем вспомнить.

– Томасиньо боится волн, поэтому в лодку ни за что не сядет, – усмехнулся другой мужчина.

– Я не сяду в лодку, потому что все, что рассказывают вербовщики, – ложь. Эта компания, «Ромасанта», переправляет людей на Кубу, но там они не получают ничего из обещанного.

– Тебе-то откуда знать? Ты за всю жизнь и на пять шагов от деревни не отошел.

– Не будь трусом, Томасиньо, – засмеялся другой мужчина. – Вербовщики пробудут в порту Ла-Корунья до начала декабря. Отправляйся на Антильские острова, а когда вернешься, твои родители смогут больше не работать.

Томасиньо встал, взял свой стакан орухо и отсел в дальний угол. Мауро промолчал, хотя ему не понравилось, как обошлись с юношей.

Мауро не мог разобраться в своих чувствах. Возможно, он испытывал разочарование от того, что не осмелился открыто противостоять Маругану. С тех пор как Мауро сходил к землевладельцу, он пытался убедить жителей объединиться и оказать сопротивление. Он был убежден, что тогда у Маругана не останется иного выбора, кроме как согласиться на переговоры и отказаться от произвола. Да, он сможет обойтись без одного работника – Мауро помнил, как легко Маруган застрелил корову, – но не без всех же. Однако люди боялись, и с кем бы Мауро ни разговаривал, все отказывались – не только противостоять Маругану, но даже говорить об этом. Да что там – даже собственный отец умолял его прекратить баламутить людей. В Суточао пустил корни страх, передаваемый из поколения в поколение. Хозяева деревни стали для остальных какими-то сверхлюдьми, местными божками, чьего гнева любой старался избежать.

Но в то же время люди осознавали свою трусость и вымещали гнев на самом беззащитном.

– А расскажи-ка Москейре, как ты повстречался со Святой Компанией.

Все засмеялись, а Томасиньо мрачно осушил свой стакан. Перемежая рассказ шутками, Мауро поведали о Святой Компании – шествии мертвых душ, что скитаются по галисийским землям в поисках тех, кто вскоре должен к ним присоединиться. Томасиньо был уверен, что скоро умрет и станет бродить по свету вместе со Святой Компанией.

– Мы будем скучать, когда Святая Компания приберет тебя к рукам!

Мауро понимал, что выпил слишком много. Опасаясь, что может не сдержаться, он ушел до того, как вечер закончился дракой. Закутавшись в меховую куртку, спасающую от пронизывающего холода, он направился к своему дому. Мадрид и Леонор казались ему такими далекими, а революция, о которой говорил Прим, – и вовсе чем-то недостижимым. Он прошел мимо кладбища, где центральное место занимал склеп семьи Маруган. Мир мертвых отражал мир живых. Приблизившись к своему дому, Мауро увидел мать: она стояла у забора и разговаривала с двумя гвардейцами. Отец вышел на крыльцо, но гвардейцы, оттолкнув его, зашли в дом. Ксурхо почувствовал, что Мауро где-то рядом, и резким движением велел ему уйти.

Кто мог его выдать? Раз гвардия появилась на пороге его дома, значит, они связали его с «сержантадой». Все знали, что для властей нет ничего важнее, чем поимка мятежников.

Мауро убежал и спрятался в ближайшей дубовой роще. С тяжелым сердцем он мысленно прощался с родной землей, с дорогами, в пыли которых так любил играть в детстве, с домом и родителями. Он знал, на что шел, когда решил присоединиться к Приму, и сам выбрал эту жизнь. Теперь ему суждено оставаться беглецом до тех пор, пока революция не победит и Бурбоны не будут изгнаны из страны.

Ноги сами вывели Мауро к воротам родового имения Маруган. Он прекрасно понимал, кто́ стоял за приходом гвардейцев, но вовсе не это знание побудило его обыскать ближайший амбар и найти среди инструментов серп. Мауро был убежден, что землевладелец должен заплатить за бедность его родителей. Маруган продолжит душить их, пока окончательно не сломит. Однажды он застрелит свинью, потом кур, а потом и вовсе решит избавиться от льняного поля: тогда у родителей Мауро не останется иного выбора, кроме как просить милостыню у соседей, у которых и самих почти ничего не осталось.