GORD / Ковчег - 98/2 ТОМ 1 ( Возможны стиллистические правки после чек листа. )

ГЛАВА 10. ТРИ ДНЯ ТИШИНЫ

Санкт-Петербург встретил нас серостью и белоснежным снегом. Нева дышала тяжело, как живое существо. Чайки кричали точь-в-точь как на Балтике.

— Забавно, их я видел только на море, — заметил я.

— Особенный город, — отрезала Лика.

Мы сняли маленькую квартиру на верхнем этаже старого дома на Петроградской. Лестница пахла известкой и сыростью. Ступени скрипели отпевая каждый шаг. Окна выходили на реку. Ставни не закрывались до конца, и по ночам в комнату пробивался свет от воды.

На следующее утро я проснулся от того, что в комнате пахло не сыростью, а чем-то сладким.

Лика сидела на подоконнике, скрестив ноги, и смотрела на меня. В руках она держала что-то маленькое, пёстрое.

— С добрым утром, — сказала она.

Я сел, протёр лицо. Вчерашний разговор висел в воздухе, но сегодняшний день отдавал спокойствием.

— Что это? — спросил я, кивнув на её руки.

Она протянула мне фенечку. Сплетённую из простых ниток — синих, серых, с одной золотистой нитью посередине. Кривоватую, самодельную, но явно сделанную с огромным терпением.

— С днём рождения, — сказала Лика. — Сегодня двадцать восьмое декабря. Ты забыл?

Я забыл.

Смотрел на нитки и не сразу понял, что именно забыл.

А она — помнила.

— Откуда ты… — начал я.

— Из твоего паспорта, — перебила она с лёгкой улыбкой. — Ты оставлял его на столе, когда мы искали вещи. Я запомнила.

Я взял фенечку. Нитки были грубоватыми, но тёплыми на ощупь. Живыми.

— Надень.

Я надел на запястье. Синее, серое, золотое. Приятно. Тепло. Давно мне не делали подарков.

— Спасибо.

И это слово значило больше, чем всё, что я говорил за последние дни.

Лика кивнула, отвернулась к окну. Но я видел, что она улыбается.

Город за окном просыпался. Чужой, но уже не такой пугающий.

Телефон в куртке завибрировал — коротко, требовательно. Сообщения.

«Ты куда пропал? Почему не звонишь?»

Я смотрел на экран и несколько секунд не мог понять, что чувствую. Мать писала редко. Она вообще не была сентиментальной. Если она написала — значит, реально всполошилась.

Я набрал ответ, стараясь, чтобы пальцы не дрожали.

«Мам, прости. Я не в Москве. Уехал по работе. Всё нормально, не переживай».

Потом ещё одно сообщение, уже спокойнее:

«Далеко хоть?»

Я посмотрел в окно. Озеро дышало утренним туманом. Где-то внизу звякнула посуда в кафе.

«В Петербурге. Красиво очень».

Я достал телефон и, сам не знаю зачем, сфотографировал Лику. Она сидела на подоконнике с кружкой кофе, рыжие волосы разметались по плечам, глаза щурились от солнца. Идеальный кадр.

«Я не один. Не переживай».

Я отправил фото и только потом подумал: если «Порог» следит, они уже знают. Но эфир молчал. Значит, мы пока не в приоритете.

Минута. Вторая. Потом пришёл ответ:

«Ну ты и зараза. Фотку нормальную пришли, лица не видно. И чтоб позванивал».

Я улыбнулся. Спрятал телефон.

— Что-то случилось? — Лика обернулась на звук.

— Нет. Просто… семья.

Её лицо изменилось. Совсем чуть-чуть: дрогнули уголки губ, ресницы опустились. Она отвернулась к окну, сделала глоток кофе. Но я заметил. И впервые за всё время нашего знакомства увидел в ней не холод аналитика, не тепло женщины — а что-то другое. Пустоту. Там, где у других — дом.

— Лика?

— Всё хорошо, — ответила она слишком быстро.

Я подошёл ближе. Встал рядом. Молча.

Она молчала долго. Смотрела, как чайки кружат над водой.

— У меня не так, — сказала наконец. — Не с кем переписываться. Не с кем делить… это.

Она повела рукой, указывая на город, на озеро, на утро.

— У меня никого не осталось.

Я сжал челюсть. Слова застряли в горле. Хотелось сказать что-то правильное, но правильных слов не было.

Я не нашёл слов.

И впервые за долгое время решил, что это не важно.

Я взял её за руку.

Она посмотрела на меня. В серых глазах больше не было пустоты. Там была усталость. И надежда, которую она прятала глубоко, как запрещённый артефакт.

— Знаешь ты первый, кто показал меня маме, даже не зная, что это для меня значит.

Я сжал её пальцы.

— Теперь у тебя есть кому писать.

Она улыбнулась. Сквозь слёзы, которые так и не пролились.

— Зараза, — прошептала она, передразнивая интонацию моей матери.

Мы стояли у окна, глядя на озеро, и молчали. Но это молчание было другим. Тёплым. Домашним.

Три дня без плана. Без маршрута. Просто остановка.

На третий день к вечеру мы вышли на набережную, когда солнце уже висело над куполами, готовое провалиться за горизонт.

Ветер усилился. Лика стояла у парапета, облокотившись на чугунные перила, и заправляла волосы за уши, но ветер выдувал их снова и снова. Пряди выбились из небрежного пучка, рассыпались по плечам, вспыхнули на солнце.

Рыжий.

Я смотрел, как ветер играет с её волосами, как свет перетекает по ним, делая их то медными, то почти золотыми. Это длилось секунд пять, не больше. Но в эти секунды мне показалось, что я вижу её впервые.

Она повернула голову. Поймала мой взгляд.

На мгновение замерла.

Потом уголок её губ дрогнул — не в улыбку, а в вопрос, который она не задала вслух.

Я резко отвернулся. Уставился в воду. Сделал вид, что чайки невероятно важны.

— Ветрено.

— Угу, — тихо ответила она.

Больше мы не говорили об этом.

Ночью я долго не мог уснуть.

Лежал на краю кровати — буквально на краю, свесив одну ногу, готовый в любой момент сорваться и уйти. Так я спал всегда. На границе. В готовности.

Лика дышала ровно, уткнувшись лицом в подушку. Её рука лежала поверх одеяла, расслабленная, открытая.

Я смотрел в потолок и думал о том, что завтра, возможно, снова придёт видение. Коридор. Фигура в тени. И я проснусь с криком, который застрянет в горле.

Но видение не пришло.

Я провалился в сон внезапно, как под лёд.

Мне снилась Нева. Спокойная, без ряби. Она отражала небо, и в этом отражении нельзя было понять, где верх, где низ. Я плыл, вода была плотной, как смола. А потом её руки легли мне на плечи. Я почувствовал, как её пальцы коснулись шрамов на спине, и я перестал бороться. Морфей обдал меня сном.

Лика открыла глаза.

Солнце уже пробивалось сквозь неплотные ставни, чертило полосы на полу. В комнате было тепло.

И пусто.

Она села рывком. Сердце ухнуло вниз, в живот, в самые пятки.

Кровать рядом — остывшая. Моей куртки на стуле нет. Кроссовок у двери — нет.

Лика замерла, прислушиваясь к звукам квартиры. Тишина. Только где-то далеко гудел город.

«Ушёл».

Мысль пришла не как страх — как факт. Обречённый, неизбежный. Как отец, который вышел за сигаретами. Как всё, что она когда-либо пыталась удержать и не смогла.

Она сидела, обхватив колени, и смотрела на дверь. Считала удары сердца. Не думала ни о чём.

Щёлкнул замок.

Лика не шелохнулась.

Дверь открылась. Я вошёл — с бумажным пакетом в одной руке и двумя стаканами кофе в картонном держателе в другой. Под мышкой была зажата утренняя газета.

Я замер на пороге, увидев её лицо.

— Я… — начал я. — Ты испугалась?

Она не ответила. Лишь смотрела на меня с чувством облегчения: настоящий.

— Пирожки с вишней. Ты такие вроде.

Она не дала мне договорить.

Лика встала, подошла, взяла у меня из рук пакет, поставила на тумбочку, забрала кофе, положила рядом. И только потом, уже не прячась, не отводя глаз, обняла меня.

Коротко. Крепко. Как родного.

Я замер. Руки висели в воздухе, не зная, куда деться. Потом, очень осторожно, боясь спугнуть, я положил ладонь ей на спину. Между лопаток.

Она не отпускала. Стояла, уткнувшись лицом мне в грудь, и я чувствовал, как бьётся её сердце — быстро, испуганно, ещё не веря, что я вернулся.

— Я думала, ты ушёл…

— Я выходил за завтраком.

— Я знаю. — Она подняла голову, посмотрела на меня. Глаза были влажными, но она не плакала. — Я знаю. Но когда проснулась, а тебя нет… я вспомнила про отца.

Я замер.

— Он вышел утром. Сказал, что вернётся. Я ждала до вечера. Потом до утра. Потом… — она запнулась, — …дольше.

Она говорила тихо, почти шёпотом, но каждое слово ложилось тяжело, как камень.

Я молчал. Не потому, что нечего было сказать. Потому что здесь не нужны были слова.

— Поэтому, когда я проснулась, а тебя нет… — Она не договорила.

— Я здесь. — Я улыбнулся в её макушку. — Я вернулся. И не уйду.

Она подняла голову. Выдержала паузу. Очень долгую.

А потом — я не понял, кто из нас сделал первый шаг, — её губы коснулись моих.

Коротко. Почти невесомо. Как вопрос, который она боялась задать вслух.

Я не ответил. Не успел. Она уже отстранилась, смущённая, но не жалеющая.

— Обещаешь? — прошептала она.

— Обещаю.

Она стояла, уткнувшись лицом мне в грудь, и я чувствовал, как бьётся её сердце. Быстро. Испуганно. Как у ребёнка, который боится, что его снова бросят.

Я закрыл глаза. И вдруг вспомнил тот сон. Там, на краю падающего корабля, она тоже тянула ко мне руку. Но тогда я не успел. Она исчезла раньше, чем я коснулся.

А сейчас — успел.

— Я здесь.

Она не сразу поверила.

— Ты уйдёшь, — сказала она тихо. — Все уходят.

Я покачал головой.

— Я постараюсь не уйти.

И это было не просто обещание. Это был выбор. Самый главный в моей жизни.

Мы стояли так посреди комнаты, и утренний свет заливал нас, и где-то внизу уже звякали чашками в кафе, и мир за окном жил своей обычной жизнью, не зная, что здесь, в этой тесной квартирке над Невой, два человека только что заключили молчаливый договор: быть друг у друга.

Потом она отстранилась. Вытерла глаза — украдкой, я не заметил. Улыбнулась — слабо, через силу.

— Пирожки, говоришь?

— С вишней.

— Давай завтракать.

Мы сели у окна. Кофе остыл, пирожки раскрошились на тарелке. Газета так и осталась неразвёрнутой.

Впервые за много недель видения не пришли ко мне.

И это был не побег. Город дышал ровно.

Нева молчала.

И впервые за долгое время мне стало страшно это потерять.

ГЛАВА 11. МАРШРУТ БЕЗ ВОЗВРАТА

Достал из кармана два билета.

— Лика, нам пора уходить.

— Сегодня? Я думала, у нас есть пара дней…

— Нет. Нужно делать это сейчас. Завтра город опустеет, и мы будем как на ладони. Отправление в 18:26.

— Понимаю… — пробормотала Лика, осунувшись.

Через несколько часов мы обошли банкоматы, сняли все деньги со своих карт. Мне пришлось заложить свою золотую цепь, чтобы нам хватило денег на первое время.

— Не жалко?

— Жалко, — выдохнул я.

— В Швейцарии у меня есть сберегательный счёт. — Лика опустила глаза, понимая суть происходящего. — Он достался мне от отца. Надеюсь, там что-то есть. Мы обязательно её вернём.

Мы сели в старый вагон. Каждый в вагоне выглядел беглецом на отдыхе. Люди ехали либо к родственникам, либо отдыхать.

— Нужно отдохнуть, — отбросил я, отворачиваясь к стенке.

Белоруссия. Ночь.

Плацкарт пропах дезинфекцией, варёной курицей и махоркой. Лика стояла в тёмном коридоре, прижавшись лбом к стеклу. За окном — чернота, редкие огни хуторов, станции, пролетающие мимо, как обрывки чужой жизни.

— Как будто мир уже закончился, — прошептала она. — А поезд — его последний нервный импульс.

Я молча кивнул. Моя память фиксировала каждую мелочь — трещину на стекле, номер вагона, лицо проводницы. Архив бегства.

В купе зашли двое пьяных. Увидели Лику.

— О-о-о, это мы удачно зашли, с наступа-ающим. Вы одна?

Я не сказал ни слова.

Просто встал, загородил проход и посмотрел на них. Молча. В упор.

Один из них шагнул вперёд — и вдруг остановился. Его взгляд заставил солдата замереть.

— Думаю, вам в другое купе, — отрезал я.

Пьяные вышли быстрее, чем вошли.

Лика тихо смотрела.

— А ты умеешь быть убедительным.

— Нет, — перебил я. — Нам не нужны такие попутчики. От них слишком много проблем.

Я закрыл входную дверь и сел напротив. Тусклый ночной свет освещал её задумчивое лицо, смотрящее на белоснежный вид за окном.

— С Новым годом… — произнёс я, не отрывая взгляда от часов.

— И тебя… — улыбнулась она.

Новый год. Ночь.

На часах — 00:09.

Поезд стоял у границы. За окном — чёрное поле, редкие фонари, мокрый снег и люди в форме, проходящие вдоль вагонов.

Лика спала, прижавшись щекой к свёрнутой куртке. Я не стал её будить.

Пограничник взял мой паспорт, посмотрел на фотографию, потом на меня.

В такие минуты человек перестаёт быть человеком.

Фамилия.

Дата рождения.

Номер документа.

Лицо для сверки.

Всё, что от тебя нужно системе, помещается в несколько строк.

Я убрал паспорт обратно во внутренний карман и почему-то подумал не о себе.

О прадеде.

А потом — о деде.

Не сразу лицо. Сначала руки. Большие, тяжёлые, рабочие. Такие руки не спрашивают разрешения у мира. Они берут и делают.

Дед родился в сорок пятом. Уже после войны. Где-то в Беларуси. Может, в Бобруйске. Может, рядом с Гомелем. Я не помню. Или мне рассказывали, а я забыл. Когда был молодым, я уважал его, но жизнью его не интересовался. Дурак был. Думаешь, старики будут всегда. Что успеешь спросить. Потом однажды оказывается — не успел.

В этот год родился мой Дед. Родился он в небольшой деревне где-то в Беларуси, возможно, это был забавный город Бобруйск, может быть, какой-то ещё. Таких вещей я не помню, да и задать вопросов, где дед родился, я не успел. Возможно, мне рассказывали, возможно, я забыл. Когда я был молод, я уважал деда, но жизнью его не интересовался. Дед был суровый, рослый мужик. Вы наверняка представили мужчину ростом под два метра, но вы ошибаетесь. Мой дед был рослым, да не в ту сторону. Вспоминаю его седую залысину, да рост ниже меня почти на две головы. Рослый, стокилограммовый мужик — это я. Я ушёл в прабабушку по папиной линии. Та валькирия была голубоглазой богиней ростом в 190, а муж её был небольшой мужичок-разгильдяй по молодости. Таких называют «аршин с шапкой».

Я же умничка, собрал всё лучшее. Рост от бабки, широту от деда. От деда, о котором я вам ведаю.

Тот мужик был поле, тот мужик был дуб. Ох, мужики да девоньки, таких мужиков поискать бы. Не то что любят сейчас. Стручки да палки. Тот мужик был сталью. Ростом сто шестьдесят. А плечи его. Широта их была — как леса сибирские. Шестидесятого размера. Вспоминаю я, как в труселях белокурых стою на пороге дома. Белых, значит. Детских. Да соседка бабке Люське говорит:

— Люсь, твой Василь — первый мужик на деревне.

— Ленк, так я знаю. Был бы не первый — я шо, дурна? Я б не пошла. А Вин хляди який.

Дед сидя курил папиросу, отводил взгляд и, рыгоча, говорил: «Ох, дурна баба». Отводя лицо, улыбался. Подходила она, целовала его со словами:

— Люблю тебя, Василь.

Тогда 2006 год был.

Дед молвил:

— Давай, сынку, надо воза развернуть, поидем сина заберем.

Помню, какого гонору у меня было. Я уже год занимался джиу-джитсу, в возрасте 16 лет, с взрослыми мужиками в Москве. Таскал их 30 кругов по татами на плечах в забегах. «Конечно, разверну», — подумал я про этот воз.

Подошёл с умным видом, взялся за мордовый выступ, куда коня прягут, и с умным видом одёрнул его, чувствуя в себе великую силу — ведь был я самым крупным в семье с обеих сторон. Поясница моя просвистела с грустью, и понял я, что что-то тут не так. Видал ведь я, как дед с умным видом гуляет с тем возом по двору.

Глянул на меня дед с лёгким разочарованием, кинул прилуки под ноги, придушил тапком:

— Пороха в тебе мало, сынок.

Подошёл он к возу, да одной рукой его. Пошёл по двору, да развернулся.

— Грабли бери.

Загрузил я воз, сел рядом с дедом спереди, и началось наше путешествие по раздолью. Помню, сидел я с чувством лёгкой грусти, что надежды деда не оправдал. А он меня плечом толкнул, повернулся с улыбкой и каже:

— Ну шо ты?

Понял он своей мудростью юнешу молодого.

— А шо ты, сынку, хотев? Во то, 300 килограмм весит. — И засмеялся.

— Как тристо? — с удивлением я на него посмотрел.

— А как ты хотел? Чтобы воз тягать, нужно в поле работать, да спина должна быть крепкой. Стержень нужен. Работы физической ты ещё не видел. Сейчас покосимо, да поглядишь.

Сидел я рядом, улыбался. «Ну если тристо, тогда не такой уж я и слабый», — думал я. Дед-то вон какой. В два раза шире меня. Руки у него, ох ж те руки. Глянул я на них — раза в четыре больше, чем мои. Сидел я и вспоминал, давно ль он такой мужик. Первый на деревне. У кого косы на груди да на спине, пушистые, только лес на голове возраст отобрал.

Просто дед был дед. Мужик из другой породы. Первый на деревне. С руками, которые были больше моих раза в четыре. С грудью, как шкаф. С космами на груди и спине.

Только лес на голове возраст у него отобрал.

Я сидел рядом и думал: давно ли он такой?

И что я вообще о нём помню?

Память странная штука. Она не хранит всё подряд. Она оставляет запахи, прикосновения, отдельные фразы. Иногда — то, чего не мог помнить, но тело всё равно помнит.

Мне казалось, я помню, как дед забирал меня из роддома.

Конечно, не мог.

Мне рассказывали. Потом я видел фотографию. Потом мозг сделал из чужого рассказа собственное воспоминание.

Но тело почему-то верило.

Конечно, я не мог этого помнить. Мне рассказывали. Потом я видел фотографию. Но в голове это стало настоящим.

Он сидит на заднем сиденье старой советской «копейки». За рулём — его сын. Я у него на руках, в ватном одеяле. Дед после суток дороги из Коростеня до Москвы. Лицо — как наждачка. Глаза голубые, с синими каплями. Улыбка до ушей.

Он держит меня осторожно, будто я не ребёнок, а что-то важнее.

— Гарные мужики будут, — говорит он.

И целует меня в щёку.

Ему тогда было сорок шесть.

Потом были годы. Тысячи километров между нами. Москва, деревня, зима, Новый год, редкие встречи. Детство вообще устроено жестоко: ты живёшь внутри любви и не понимаешь, что она конечна.

Была ещё одна поездка. На море, кажется. Или до Одессы. Всё смешалось. Мне было чуть больше года, брат тоже был рядом. Родители сдали нас деду на хранение, а он повёз нас в Беларусь. В места, где родился сам. В отчий дом. К своему отцу.

Я помню зелёные луга. Ветхие дома. Старую избу.

В избе на печи лежал старик. Совсем седой. Слеповатый. Как из сказки, только без сказки. Взгляд его был затянут мутной пеленой.

Это был мой прадед. Адам.

Дед держал меня на колене.

— Внуков привёз, — сказал он.

Старик повернул голову.

— Можно потрогать?

Дед посмотрел на меня.

— А коль не можно?

И засмеялся.

Прадед протянул руку. Шершавую, длиннопалую. Провёл ладонями по моему лицу. Медленно. Осторожно. Будто читал меня кожей.

— Старший? — спросил он.

— Старший, — ответил дед.

— Почему так долго не привозил? Такой большой уже.

Дед снова засмеялся.

— Так не большой. Им чуть больше года.

Прадед улыбнулся и протянул мне руку.

Я дал свою.

И тогда я увидел у него на предплечье, рядом с кистью, цифры.

06724

Выбито на коже.

Я не знал, что это.

Не понимал.

Не мог понимать.

Но запомнил.

Навсегда.

Пограничник вернул паспорт.

Я убрал документ во внутренний карман.

Лика всё ещё спала, прижавшись щекой к свёрнутой куртке. За окном медленно уходила назад тёмная земля.

Беларусь кончалась.

Польша начиналась.

Я смотрел на свои руки и думал о прадеде. О деде. О номерах, которые людям выдают системы. О крови, которая напомнит даже тогда, когда человек этого не хочет.

Польша. Рассвет.

Мы сошли на станции «Тересполь» — последней перед границей. Рассвет застал нас на грунтовке, уходящей в плоские сырые поля. Ряды голых деревьев, свинцовое небо, придорожные каплички с Мадоннами.

— Персональные маяки веры. — Лика кивнула на часовни. — У нас бы снесли за самострой.

Её кроссовки промокли насквозь. Она не жаловалась, но я видел, как осторожно она вытирает их о траву и как на пятках проступают кровавые потёртости.

В придорожном сарае купили бутерброды — чёрный хлеб, масло, солёная ветчина. Лика развернула свой, оглядела с видом дегустатора.

— Калорийность зашкаливает. Углеводы, жиры, белок. И соль, чтобы удерживать воду. — Откусила. — Для дороги идеально.

В её рюкзаке оказался «сухпаёк учёного»: мюсли, орехи, сушёные ягоды, горький шоколад, два литра воды с фильтром.

— Я читала про выживание, — сухо пояснила она, поймав мой взгляд. — Когда начались сны про апокалипсис, показалось полезным.

К полудню вышли к шоссе. Лика сняла кроссовки, разглядывая стёртые в кровь пятки. Молча. Без жалоб.

Германия. Дождь.

Нас подобрал старый «Мерседес» с тюками сена. Водитель, Рудольф, болтливый баварец, всю дорогу рассказывал о своей ферме. Лика оживилась — за окном мелькали аккуратные виноградники, фахверковые дома, готические шпили.

— Смотри, — ткнула пальцем в окно. — Средневековая планировка, но все крыши с солнечными панелями. Столкновение эпох.

Она завела с Рудольфом разговор о квантовой запутанности. Тот слушал, разинув рот. Я молча наблюдал, как её лицо, уставшее и бледное, озаряется внутренним светом. На несколько часов мы перестали быть беглецами.

Ночью, на парковке под Франкфуртом, пока Рудольф храпел в спальнике, Лика пролепетала тихо, глядя в темноту:

— Спасибо. Что не даёшь забыть, что я ещё и учёный. А не только… ретранслятор кошмаров.

— Твой мозг — наш главный ресурс, — ответил я. — Больше, чем моя память.