Когда взойдёт Холодная Луна

Глава 4

Четыре года назад Гарен впервые увидел мой лёд.

Гарен тогда служил у отца всего месяц, и я ещё не привыкла к тому, что он везде ходит за мной тенью. Он почти не разговаривал со мной и не отвечал на вопросы, если их можно было проигнорировать. Я привыкла видеть его в нескольких шагах за спиной.

В тот день мы гуляли по территории замка. Точнее, гуляла я, а он шёл следом. Ворота были открыты, привозили продукты, и через них было видно улицу, людей, чужую жизнь, которая текла без меня. Я подошла ближе, просто чтобы посмотреть, и увидела его.

Сын кухарки. Дэррил — так его звали. Ему было шестнадцать, как и мне, и он был единственным человеком в замке, кроме Эли, который не избегал меня. У него были белоснежные кудри, которые он постоянно отбрасывал со лба, и чуть выступающий передний зуб. Из-за этого улыбка казалась мальчишеской даже тогда, когда он старался выглядеть взрослым. Я замечала этот зуб чаще, чем следовало. Он улыбался мне, когда мы встречались на кухне, приносил мне тёплые булочки, когда я сидела в саду, говорил мне комплименты так неуклюже и так искренне, что я краснела и не знала, куда девать глаза. Я думала о нём вечерами. Я ждала этих случайных встреч. Я позволяла себе надеяться на что-то, чему даже не могла придумать названия.

А в тот день я увидела, как он целуется с другой девочкой.

У самых ворот. Прямо на улице, никого не стесняясь. Он держал её за талию и наклонялся к её губам, и она смеялась, и он смеялся, и они были так счастливы, так естественны, будто весь мир принадлежал им, а я была всего лишь случайной прохожей, которая смотрит сквозь щель в заборе на чужой праздник.

Я отошла к стене и прислонилась к ней. Моя рука коснулась холодного камня, а внутри всё сжалось в один тугой комок: обида, унижение, злость, которую я не имела права испытывать. Он ведь ничего мне не обещал. Ни один живой человек мне ничего не обещал. И этот комок вырвался наружу.

Камень под моей ладонью начал покрываться инеем.

Это было красиво. Тонкая, ажурная сетка, как морозное кружево на стекле, расползалась от моей руки в стороны, и лёд тихо потрескивал, нарастая слой за слоем. Я смотрела на него и не понимала, что происходит, а когда поняла, было уже поздно.

Гарен схватил меня за запястье и рванул мою руку от стены.

Я вскрикнула. Он держал меня крепко, так крепко, что я чувствовала, как его пальцы впиваются в кожу, и смотрел на меня такими глазами, каких я не видела ни у кого и никогда. В них был страх. Настоящий, животный, ледяной страх, и я знала, что в моих глазах он точно такой же.

Мы стояли и смотрели друг на друга. Никто не решался заговорить.

Я знала, что теперь будет. Я знала это с семи лет, с того дня, как отец посадил меня перед собой и сказал: «Варвара, слушай внимательно. То, что ты умеешь, — это не дар. Это приговор. Если кто-то узнает, что ты делаешь лёд, если кто-то поймёт, кто ты на самом деле, то убьют не только тебя. Убьют меня. Убьют твою мать. Убьют всех, кто тебя защищал. Ты поняла меня? Никогда. Никому. Ни слова, ни знака, ни взгляда». И он надел мне на шею тяжёлый серебряный кулон с тёмным камнем в оправе, и с тех пор я не снимала его никогда, даже купаясь, даже ложась спать, даже когда он натирал мне шею до красноты.

Кулон гасил мою магию. Полностью, надёжно, до шестнадцати лет ни разу, ни единого раза она не прорвалась наружу.

А потом мне исполнилось шестнадцать.

Чувства стали сильнее. Слишком сильными. Я могла держать себя в руках, когда была спокойна, и почти всегда держала, но, когда что-то задевало меня по-настоящему, обида, ревность, боль, кулон не справлялся. Магия шла сквозь него, как вода сквозь треснувший кувшин, тоненькими струйками, и я ничего не могла с этим сделать.

Гарен пришёл в себя первым.

Он резко выбросил свою правую руку в сторону стены, я почувствовала, как воздух вокруг нас дрогнул, как будто кто-то невидимый выдохнул, и тёплая волна ударила в камень. Лёд зашипел, растаял и потёк вниз тонкими струйками воды, исчезая в трещинах между камнями. Через минуту от кружева не осталось и следа.

Второй рукой он не выпускал моё запястье.

Он потащил меня вглубь замка, быстро, так быстро, что я спотыкалась, а я шла за ним, потому что не знала, что ещё делать.

Я хотела заговорить. Я хотела объяснить, что это не я, что ему показалось, что это был просто иней, утренний иней, всякое бывает, что кто-то другой, что меня подставили, что… Я сама не знала, что сказать. Слова застревали у меня в горле, и я открывала рот, как рыба, выброшенная на берег.

Гарен услышал мою первую попытку и резко шикнул на меня, и я замолчала.

Я думала, что он тащит меня сдавать отцу, страже или прямо совету. Я думала, что он войдёт в зал и объявит: «Смотрите, кого вы прятали все эти годы. Ледяная ведьма. Зимнее проклятие. Та самая, из-за которой сохнет урожай».

Я не знала, стоит ли вырываться. Он был вдвое больше меня и в сто раз опытнее. Я только спотыкалась и пыталась угадать, куда он меня ведёт.

Гарен остановился.

Мы стояли у маленькой двери в дальнем конце коридора, там, где я никогда не бывала, и он открыл её, затолкал меня внутрь и громко хлопнул дверью.

Комната была крошечной. Кровать, стол, стул, сундук у стены, огарок свечи на подоконнике. Я поняла, что это его комната, хотя никогда здесь не была, и вжалась в угол, потому что не знала, что теперь будет.

Он убьёт меня? Он будет пытать? Он будет шантажировать? Заставит что-то делать, потребует денег, потребует моё тело, потребует молчания в обмен на что-то, чего я не смогу дать?

Я перебирала в голове варианты один хуже другого, и ни один из них не был тем, что я услышала.

— Повтори, — сказал Гарен.

— Что?

— Повторите, — поправил он. — То, что вы сделали у стены. Повторите.

В списке того, чего я успела испугаться, этого не было.

— Я... не могу, — выдавила я. — Я не контролирую это. Оно само. Я ношу кулон, он должен гасить магию, но, когда я сильно волнуюсь... — я замолчала, поняв, что сказала слишком много, но отступать было поздно. — Оно выходит само. Я не умею это вызывать.

Гарен молчал. Он не двигался, не подходил, не смотрел на меня как на чудовище. Он просто кивнул.

— Кто знает? — спросил он.

Нужно было соврать. Я смотрела в пол, но придумать ложь, которую Гарен не распознал бы сразу, не могла.

— Нянечка, — сказала я наконец. — Служанка, которая была со мной с детства. Мать знала. Отец. — Я подняла глаза. — И теперь ты.

Он кивнул во второй раз.

Гарен подошёл к двери и прислушался. В коридоре было тихо. Только тогда он повернулся ко мне.

— Каждую неделю, — произнёс он. — Здесь. Я буду проверять, как вы держите себя в руках. Вы должны научиться это контролировать, иначе погубите и себя, и тех, кто вас покрывает. Меня в том числе.

Я смотрела на него и не верила своим ушам.

— Ты... не расскажешь?

— Кому? — Он усмехнулся, но в этой усмешке не было ничего весёлого. — Твоему отцу? Он меня убьёт за то, что я знаю. Страже? Они убьют вас. Совету? Они убьют всех. Я не идиот, госпожа. Я хочу жить.

Он отвернулся, подошёл к столу и зажёг свечу.

— Приходите в четверг, — сказал он, не глядя на меня. — После заката. И не вздумайте пропустить.

Наказание закончилось, а по четвергам я продолжала приходить. Отец больше не приказывал Гарену следить за мной. Гарен всё равно спрашивал, где я была и что опять натворила. Теперь я могла не отвечать. Почему-то отвечала. С того дня он стал другим. Не охранником, не тенью, не молчаливой мебелью, а кем-то, кого я до сих пор не умею назвать. Он хмурился, когда я делала глупости. Он учил меня держать спину ровно, когда я злилась. Он не скупился на выговоры за несдержанность и хвалил так скупо, что каждое его «неплохо» я помню наизусть.

Он стал моим лучшим и единственным хмурым другом.

И вот сегодня, стоя в своей комнате с приглашением Эли в рукаве, я собиралась его предать.

Я сбегу ночью. Я знала это. Я уже всё решила.

Глава 5

План был простой, настолько простой, что я почти гордилась собой.

С начала наказания Гарен каждую ночь дежурил у моей двери. Я знала это точно: стоило мне встать среди ночи, чтобы попить воды, как я слышала, как он переступает с ноги на ногу, как скрипит под ним половица. Через дверь выйти было нельзя. Оставалось окно.

Окно было узкое, под самой крышей, и раньше, когда дерево ещё росло под ним, я спускалась по веткам. Теперь дерева не было, но я была не той девочкой, что десять лет назад. Я умела падать.

Я дождалась, когда дом затихнет. Отец обычно ложился поздно, он сидел в кабинете с бумагами до полуночи, а служанки расходились по своим каморкам сразу после ужина. Я лежала в темноте, считая удары своего сердца, и ждала, ждала, ждала, пока последние шаги не стихнут в коридорах.

Потом встала.

Первым делом я подошла к двери и прислушалась. За ней было тихо. Слишком тихо. Я наклонилась к щели под дверью и увидела тень. Гарен стоял там. Стоял, как всегда, не двигаясь, не дыша, будто был не человеком, а изваянием.

Я отошла и принялась за дело.

Я связала простыни, одеяла и покрывало с кровати в длинную верёвку — узлы выходили кривыми и скользкими, но я затягивала их так крепко, как могла, и молилась, чтобы они выдержали мой вес. Когда я закончила, верёвка оказалась короче, чем я рассчитывала. Значительно короче. Я смотрела на неё и понимала, что до земли не дотяну.

В плане всё сходилось. Простыни оказались менее сговорчивыми.

Ну и ладно.

Я привязала конец к ножке тяжёлой кровати, перекинула верёвку через подоконник и выглянула наружу. Двор был пуст. Никаких теней под окнами, никакого Гарена, никаких собак. Только жёлтая луна висела над крышами, равнодушная ко всему на свете.

Я перебралась через подоконник. Руки дрожали, и я спускалась медленно, перехватывая узел за узлом, пока верёвка не кончилась. До земли оставалось чуть больше моего роста. Я висела, глядя вниз, и считала вдохи.

Раз. Два. Три.

Я разжала руки.

Падение длилось мгновение. Я приземлилась на согнутые ноги, пружиня ногами, но всё равно не удержалась, повалилась на бок и покатилась по земле. И в этот момент под моей ногой что-то хрустнуло. Громко. Так громко, что я замерла, вжавшись в землю и прислушиваясь.

Тишина.

Я подняла голову. Простыни висели из моего окна — светлые, заметные, указывающие прямо на комнату, которую охранял Гарен. Прекрасно. Я не стала просить его выпустить меня, зато оставила всему двору доказательство, что он меня упустил. Надо было придумать, как убрать верёвку, ещё наверху. Теперь оставалось надеяться, что до моего возвращения никто не пройдёт под окнами.

Я поднялась и побежала.

Через сад, через задние ворота, которые я предусмотрительно не заперла ещё днём, по знакомой обходной тропе вдоль городской окраины. Ветки хлестали меня по лицу, корни хватали за ноги, но я бежала так быстро, как могла, потому что знала: Гарен уже понял. Он всегда понимал, даже через дверь, даже сквозь сон.

Я добежала до водонапорной башни запыхавшаяся, с горящими лёгкими и разбитыми в кровь коленями. Взобралась по скрипучей лестнице на крышу и села у края, свесив ноги, как мы всегда делали с Эли.

И стала ждать.

Луна висела на прежнем месте, жёлтая, огромная, тяжёлая. Я смотрела на неё и думала о том, что было здесь пару недель назад, и всё ловила себя на ожидании: вдруг она снова станет синей.

Произошло ли это вообще? Может, мне показалось? Может, я просто устала, замёрзла, не выспалась, и всё это было игрой воображения? Я смотрела на луну, и она молчала. За эти две недели ничего не изменилось. Ветер был всё такой же злой, пыль всё такая же колючая, зимы всё так же не было. Только во мне что-то сдвинулось с места, и я не знала, что с этим делать.

Я прождала час. Потом второй.

С крыши была видна вся лестница. Каждый раз, когда внизу раздавались шаги, я перегибалась через край, ожидая увидеть то Эли, то Гарена. Люди проходили мимо башни и скрывались за поворотом. Никто не поднимался ко мне.

Эли не пришла.

Зато Гарен тоже не пришёл. Это было единственное хорошее в этой ночи. Поначалу. Чем дольше я сидела одна, тем чаще прислушивалась к лестнице.

Я спустилась с башни и пошла по направлению к дому Эли. Может, она задержалась, может, ещё идёт. Мы встретимся по дороге, посмеёмся над моей паникой, и всё будет как раньше.

Дом Эли стоял в конце улицы, приземистый, с тёмными окнами. Я подошла ближе и остановилась. В окнах не горело ни свечи, все спали. Я постояла, глядя на тёмные стёкла, и внутри у меня начало подниматься что-то злое, горькое.

Она забыла.

Я сбежала. Я предала Гарена, человека, который четыре года прятал меня, учил меня, смотрел на меня так, будто знал обо мне всё и всё равно оставался рядом, и сделала это ради неё. Ради последней ночи, последнего девичника, последнего раза, когда мы можем быть вместе. А она забыла…

Зачем я вообще это сделала?

Я развернулась и зашагала прочь, не разбирая дороги, не думая, куда иду. В голове было пусто и зло. Я завернула в ближайшую тёмную узкую подворотню, пропахшую мочой и гнилым деревом, присела на корточки у стены и обхватила колени руками.

И тут я вспомнила про приглашение.

Оно всё ещё лежало у меня в складках плаща, я сунула его туда второпях, собираясь бежать. Я достала плотную картонку и принялась крутить её в пальцах. Золотое тиснение поблёскивало в тусклом свете, и я, прищурившись, прочитала стихи, написанные аккуратным писарским почерком.

«Приглашаем вас разделить с нами радость соединения двух сердец, связанных судьбой и волей богов...»

Я усмехнулась: судьба, воля богов, два сердца — как красиво они всё назвали. Я вспомнила лицо Эли, когда она говорила про Стэллена — «я его почти не знаю», — и её вздох, и то, как она сказала: «Он не злой, кажется». Никакой любви там не было. Никаких сердец. Был расчёт, была нужда, была усталость, и всё это завернули в красивые слова, чтобы никто не догадался, что внутри пусто.

Мне вдруг стало горько. Как вообще люди находят любовь? Как они умудряются встретить кого-то, кто смотрит на них так, как смотрел на ту девочку Дэррил? Я думала о себе и не находила ответа. Когда-то мне казалось, что однажды он посмотрит так и на меня.

Я встала, решив прогуляться одна. Хоть раз за эту ночь сделать что-то для себя, раз уж всё равно всё пошло прахом.

Приглашение выскользнуло у меня из пальцев и упало вниз.

Я даже не сразу поняла, куда именно, а потом увидела маленькую лужу под стеной, тёмную, с радужными разводами по краям. Пролитый эль. Кто-то вылил остатки, и теперь моё приглашение лежало в этой грязи, впитывая вонючую жижу.

— Проклятье, — выругалась я и присела, чтобы его поднять.

Я уже взялась за уголок, когда заметила под золотым тиснением тёмный штрих. Потом ещё один.

По мокрому картону, сквозь золотое тиснение, сквозь слова о двух сердцах, проступали буквы. Я знала эти буквы. Я знала этот почерк. Мы с Эли писали друг другу настоем бледнокорня. Высохнув, он исчезал, а стоило намочить бумагу, как буквы проступали снова. Так мы с Эли прятали от взрослых наши маленькие заговоры.

Огромные буквы на лицевой стороне, поверх стиха, гласили:

НЕ ПРИХОДИ

У меня перехватило дыхание. Наш старый знак. Она ведь постучала по приглашению, а я решила, что Эли вспоминает наши детские игры. Не приходи — куда? На свадьбу? На башню? Я уже побывала там. Значит, могла опоздать с предупреждением.

Эли не забыла о встрече. Она пыталась меня предупредить, пока за оградой ждал человек Стэллена. Я вспомнила, как она улыбнулась, когда я обещала сбежать. Неужели ей пришлось улыбнуться, чтобы он ничего не заподозрил?

Меня ждали.

Значит, я предала Гарена — и ради чего? Ради того, чтобы попасть в чужую западню.

Я вскочила, натянула капюшон на самые глаза и быстро зашагала в сторону дома. Ноги дрожали, сердце колотилось где-то в горле, и я считала шаги, чтобы не сорваться на бег, бег всегда привлекает внимание, а мне нельзя было привлекать внимание.

Нужно домой, пока не поздно.

Я почти вышла из подворотни, когда на моё плечо опустилась тяжёлая рука.

Первая мысль была — Гарен. Он нашёл меня. Он всегда находил. Сейчас он отругает меня, потащит домой, и я буду счастлива, я буду так счастлива, что он меня нашёл, что всё обошлось, что это просто Гарен.

Я обернулась.

И тут же что-то тяжёлое, твёрдое обрушилось мне на голову.

Мир потемнел.

Глава 6

Я не отключилась.

Перед глазами потемнело. Я перестала видеть нападавшего, но слышала его дыхание и скрежет собственного каблука по камню. Значит, ещё не потеряла сознание. Я ухватилась за тонкий лучик света и не отпускала его. Я держалась за него изо всех сил, потому что понимала: если отпущу — всё закончится.

Второй удар прилетел в живот.

Воздух вышел из меня весь сразу, будто из проколотого мешка, и я согнулась пополам, рухнула и скрючилась на земле, хватая ртом грязь. Боль накатила волной, сначала тупая, потом острая, потом снова тупая, и меня замутило так, что я едва не вывернулась наизнанку.

Надо мной наклонился парень. Я не знала его лица. Совсем молодой. На подбородке воспалился порез после бритья. Он разглядывал меня, пока я пыталась вдохнуть, и нетерпеливо переставлял ногу.

— Привет, ледяная тварь, — сказал он.

Я попыталась отползти. Руки не слушались, пальцы скребли по камню, но тело было чужим, ватным, тяжёлым. Я попыталась закричать и не смогла, из горла вырвался только сиплый стон. Сознание помутилось, всё плыло, и человек, ударивший меня, кружился у меня перед глазами, расплывался, как отражение в тревожной воде.

Подошли ещё двое.

— А я говорил: придёт одна. — Два часа за ней таскаемся. Мог бы раньше сказать, что стража не будет.

— Ну что, добиваем? — спросил первый, тот, что стоял ближе.

— Не здесь, — отозвался второй, постарше и осторожнее. — Велено доставить её за город. Живой.

— Сам с ней возиться будет?

— Заказчик. Заплатил за живую — живую и получит. Хочет сам посмотреть, как она сдохнет, а что сделает после этого — не наше дело.

— Значит, волочём её к нему.

— Значит, волочём.

Они говорили обо мне так, как говорят о мешке с зерном или о сдохшей собаке, и от этого было больнее, чем от удара в живот. Я лежала на холодной земле и слушала, как решается моя судьба, и ничего не могла сделать.

Один из них снова ударил меня по спине, наотмашь, чтобы не дёргалась, и меня накрыло волной тошноты. Я слышала их смех, слышала ругательства, слышала, как третий, самый молодой, стоявший чуть в стороне, говорил что-то злое и грязное про январских, про мою мать, про моего отца.

А потом он шагнул вперёд.

Он отбросил волосы со лба, и я узнала это движение раньше, чем разглядела лицо. Дэррил.

Сын кухарки. Мальчик, из-за которого я четыре года назад заморозила стену, потому что не могла смотреть, как он целуется с другой. Теперь в его руке был кинжал.

— Ты, — выдавила я. Голос не слушался, но я всё равно говорила. — Ты... зачем?