Когда взойдёт Холодная Луна

Он был в длинной официальной чёрной мантии, с серебряной вышивкой по краю. Толпа расступалась перед ним, как вода перед камнем. Он единственный зашёл на территорию замка, поднялся по ступеням и постучал в дверь.

От каждого удара моё тело тряслось. Страх проходил волнами, снизу вверх, до самого горла, и я не могла дышать. Я начала спускаться, чтобы открыть, но, когда подошла к лестнице, услышала, что дверь уже открыли.

Отец.

Он стоял в дверном проёме, спокойный, как всегда. Человек в мантии — член совета, я узнала его по вышивке, стоял напротив и говорил. Он предъявлял обвинения. Я слышала каждое слово, хотя стояла наверху.

— Варвара Клирбрук, — произнёс он, — обвиняется в нарушении закона о зимних рождениях, в сокрытии истинной сущности, в колдовстве и нанесении вреда жителям города. Совет обязан забрать её для суда.

Отец нарочито удивился. Так удивился, что я почти поверила.

— Варвара! — позвал он громко. — Спустись, пожалуйста.

Я спустилась.

Человек в мантии посмотрел на меня, и его лицо изменилось. Он сразу заметил мою одежду: не платье, не наряд принцессы, а простую рубаху, плотные штаны, накидку и сапоги. Заметил сумку в моей руке. Он был прожжённым политиком, этот человек, и, судя по его лицу, понял всё в одну секунду. Он понял, что хотел сделать мой отец. Он понял, что отец готовил меня к бегству ещё до суда.

— Вы... — начал он, но отец перебил его.

— Совет хочет тебя забрать, — сказал он мне ровно, будто объявлял о приходе гостя. — Будет суд. Мы пойдём вместе.

Я всё слышала. Я знала, но я кивнула, потому что говорить не могла.

Мы вышли.

Толпа ждала нас. Я никогда не видела столько людей сразу, они стояли вдоль всей дороги от замка до площади, выстроившись живым коридором, по которому нам предстояло пройти. Они щебетали, перешёптывались, смотрели на меня, и я чувствовала их взгляды кожей. Кто-то хотел освистать, я видела, как кривятся их губы, как набирают воздух их рты, но не решаются. Отец вёл меня под руку, а его они не могли освистать.

Один из них поставил мне подножку.

Я споткнулась, полетела вперёд, но не упала. Магия подхватила меня, удержала в воздухе, поставила на ноги, а человек, который подставил ногу, закричал от боли и схватился за колено. Я не обернулась.

Колонна со стороны отца расступалась. Люди отходили, давали ему идти свободно, кланялись, отводили глаза. Колонна с моей стороны напирала. Меня толкали, тянули за рукав, хватали за полы накидки, сжимали коридор до узкой щели. Я шла сквозь этот коридор из глаз и рук, сквозь крики и шёпот. Люди отступали перед отцом. Он мог остановиться — и остановились бы все. Почему же мы продолжали идти? Почему отец позволяет им провести суд? Никто не смеет сказать ему слово, его все боятся, а чего он боится? Почему он отдаёт меня на суд?

Мы дошли до здания Суда на краю площади. Круглая крыша поднималась над соседними домами, а каменные ступени у входа были истёрты посередине — здесь люди привыкли ждать решения сверху.

Крестьян внутрь не пустили, они остались снаружи, гудя и толкаясь у дверей. На скамьях уже сидели советники, старейшины и другие важные лица, которых я прежде не видела. Под круглой крышей гудели голоса; здесь каждый шёпот с задних рядов казался обращённым ко мне.

И Гарен.

Он стоял с правой стороны зала прямо, неподвижно, как всегда. Советники сидели посередине, и среди них было одно свободное кресло. Отец прошёл к нему и сел.

Среди приглашённых горожан я заметила Стэллена. Его видела всего несколько раз, зато сразу узнала цвета семьи: такую же одежду носил человек, который ждал Эли за оградой нашего сада. Возле Стэллена сидели его родители. Эли с ними не было.

Я поняла: мой обвинитель — известный старейшина города, сухой старик с длинной бородой и глазами, в которых не было ничего, кроме ненависти. Мой защитник — Гарен.

Я прошла к нему и встала рядом.

Суд начался.

Обвинитель выступил первым — старейшина Вельд. Он поднялся с места медленно, опираясь на резной посох, и обвёл зал тяжёлым взглядом, будто хотел запомнить каждое лицо. Голос у него был как скрип несмазанного колеса высокий, дребезжащий, но отчётливый, и каждое слово он чеканил так, будто вбивал гвозди в крышку гроба.

— Совет, старейшины, почтенные граждане, — начал он. — Сегодня мы собрались здесь, чтобы судить не просто преступницу. Сегодня мы собрались, чтобы судить само проклятие, которое двадцать лет висит над нашим городом, над нашими полями, над нашими детьми. Перед вами стоит Варвара Клирбрук, дочь наместника Марта, и я намерен доказать вам, что она не та, за кого себя выдаёт.

Гарен поднялся следом. — Защита требует отстранить обвинителя от голосования. — Требование отклонено, — сказал Вельд прежде, чем кто-либо ещё успел ответить. Писец посмотрел на наместника. Тот едва заметно кивнул, и перо заскрипело по бумаге. В протокол внесли и требование, и отказ. Никто из совета не возразил.

Вельд сделал паузу и повернулся ко мне. Я выдержала его взгляд. Едва.

— Все эти годы нам говорили, что она родилась в марте. Все эти годы нам показывали на неё и говорили: смотрите, дочь полубога, рождённая в его месяц, благословлённая, чистая, но я держу в руках документы, — он поднял пожелтевшие листы с печатями, — которые говорят иное. Записи повитух. Записи совета о беременностях. Свидетельства тех, кто видел её мать в последние месяцы перед родами. И всё это, всё до единой строчки, указывает на одно: Варвара Клирбрук родилась тридцать первого января. В месяце смерти. В запретный месяц.

Зал загудел. Кто-то ахнул. Кто-то зашептался. Вельд поднял руку, призывая к тишине, и продолжил.

— Запись о самих родах у вас есть? — прервал шёпот Гарен. — У нас достаточно свидетельств. — Я спросил о записи.

Вельд проигнорировал его вопрос.

— Вы спросите: почему это преступление? Закон, подписанный девятью полубогами, гласит: ребёнок, рождённый в зимний месяц, должен быть возвращён своему богу — оставлен в лесу или убит. Девять подписей. Девять печатей. Воля тех, кто говорит от имени богов и уже полвека защищает нас от возвращения холода. Так было решено. Так было записано. Так должно было быть и здесь. Но Март, наместник и полубог, нарушил закон. Он утаил ребёнка. Он скрывал её до марта, а потом объявил всему миру, что она родилась в его месяц. Он солгал совету. Он солгал нам всем.

Он снова повернулся ко мне, и в его глазах мелькнуло что-то живое, что-то очень старое и очень злое.

— И с тех пор, — сказал он, — с тех самых пор, как эта девка появилась на свет, земля перестала рожать. Урожай становится хуже год от года. Год за годом мы теряем поля, скот, людей. Наши дети голодают. Наши старики умирают от болезней, которых раньше не знали. А мы всё спрашиваем себя: почему? Почему боги гневаются на нас? Почему они отвернулись от нашего города? — Он выдержал паузу. — Вот ответ. Вот он стоит перед вами. Двадцать лет мы платим за чужой грех. Двадцать лет мы носим проклятие на своей земле, потому что один человек решил, что его дочь важнее нашего закона. Сегодня на улице Красильщиков обнаружены трое горожан, заключённых во льду. Стража и доблестные маги до сих пор не смогли их освободить.

Он опустил документы на стол.

— Сегодня, — объявил он, — перед вами выступят пятеро свидетелей. Пятеро горожан, которым известно, что делала и говорила обвиняемая. Пятеро, кто не побоялся говорить правду. Я прошу совет выслушать их и вынести справедливый приговор.

Он сел. Зал молчал.

Потом выступил Гарен.

Он поднялся не спеша, без суеты, и обвёл зал тем самым взглядом, которым обычно заставлял меня замолчать с полуслова. Голос у него был ровный, спокойный, будто он говорил не перед советом старейшин, а на пустом дворе.

— Совет, старейшины, почтенные граждане, — начал он. — Я стою здесь как защитник, и я скажу вам прямо: сегодня судят не преступницу. Сегодня судят дочь полубога и судят её незаконно.

Он сделал шаг вперёд.

— Варвара Клирбрук — дочь Марта. И тот самый закон, на который ссылается обвинение, не даёт совету права судить ребёнка полубога без согласия остальных. Это не моё мнение. Это писаный закон, и он стоит выше решения городского совета.

Вельд положил перед ним запечатанный лист, но не стал его открывать. — Согласие получено.

— Защита требует предъявить согласие, — сказал Гарен. — Совет проверил его подлинность, — ответил Вельд и сразу же убрал лист под мантию. — Тогда внесите в запись: защите отказано в ознакомлении.

Гарен посмотрел на Вельда, несколько секунд решал, стоит ли подойти и попросить показать бумаги, но продолжил.

Я успела разглядеть на сургуче только край знака. Отец учил меня: печать подтверждает, кто отправил письмо, но не говорит, на что именно он согласился. Не открыв листа, Гарен не мог проверить ни единой строки. Я ждала, что он потребует задержать суд до предъявления документа. Он не потребовал.

— Далее. Обвинение говорит, что она опасна. Что она накликает беду. Что она проклинает поля. Она не насылала ни града, ни засухи, ни болезней. Пока обвинение не покажет связи между её поступком и погибшим полем, перед вами только страх горожан. Страх не доказывает вину. И я прошу совет помнить об этом, когда вы будете слушать свидетелей моего противника.

Он повернулся к столу, где лежали документы.

— И последнее. Обвинение утверждает, что она скрывалась. Что её прятали. Но я спрашиваю вас: кто из вас, зная, что его ребёнку грозит смерть, отдал бы его в лес? Кто из вас, зная, что совет придёт за вашей дочерью, не спрятал бы её? Вы утверждаете, что её прятали, но угрозы звучали раньше, чем появились ваши доказательства. Март защищал дочь от людей, которые уже решили, что она виновна. Осторожность отца не доказывает дату её рождения.

Он выдержал паузу.

— У защиты тоже есть свидетели, — сказал он. — Пятеро. Пятеро людей, которые знают Варвару Клирбрук не по слухам, а по жизни. Пятеро, кто готов сказать правду. Я прошу совет выслушать их так же внимательно, как выслушал обвинение.

Он сел.

Зал молчал.

Начались прения.

Первым вышел торговец с рынка. Полный, краснолицый мужчина с бегающими глазами, он поклонился совету.

— Зовут меня Ральд, — начал он, — торгую на рынке двадцать лет, и двадцать лет я вижу одно и то же. Эта девица, — он кивнул в мою сторону, — не та, за кого себя выдаёт. Я слышал своими ушами, как она проклинала урожай. Говорила, что земля должна замёрзнуть, что все мы передохнем, что придёт зима и заберёт нас всех. Я слышал это сам, своими ушами. И не раз. Ходит она по ночам босиком по полям, я видел её следы, тонкие, как у птицы, и после её прогулок земля плодородит хуже. А в позапрошлый год град побил половину полей. Кто насылает град, если не она?

Он замолчал. Совет кивнул.

Гарен встал.

— Скажи, Ральд, — спросил он спокойно. — Если ты слышал, как она проклинает урожай, почему ты не пошёл к страже?

Торговец замялся.

— Ну... я... не хотел неприятностей.

— Не хотел неприятностей, — повторил Гарен. — Сколько Варваре было лет, когда ты впервые услышал эти слова?

— Не считал я её годы.

— Тогда назови последнюю ночь, когда ты слышал проклятие.

— Я же сказал: ночью она по полям ходит.

— А следы, которые ты видел, — ты можешь сказать, где именно? В каком поле? В какую ночь?

— Я... я не помню точно. Но я видел!

— Ты видел, но не помнишь где. Ты слышал, но не пошёл к страже. — Гарен повернулся к совету. — У меня всё.

Вельд поджал губы. Торговец отошёл в сторону, вытирая вспотевший лоб.

Второй вышла женщина — худая, сгорбленная, с руками, покрытыми землёй, будто она только что пришла с поля.

— Зовут меня Мирта, — сказала она. — Три года назад у меня засохла яблоня. Единственная яблоня, которая кормила меня зимой. Я видела эту девицу на дороге в тот день. Она прошла мимо моего дома и посмотрела на мою яблоню, а через неделю дерево засохло. Я знаю, что это она.

— Ты видела, как она что-то сделала с твоей яблоней? — спросил Гарен.

— Нет, но она смотрела на неё. Она зимняя! — воскликнула женщина. — Всё, к чему она прикасается, гибнет!

— Что именно она сделала? — Посмотрела на яблоню.

— С дороги? — Да. — Кто ещё проходил по этой дороге за неделю? — Откуда мне знать? Гарен повернулся к совету. — Но виновную она выбрала. У меня всё.

Мирта села, прижав испачканные землёй руки к себе. Я знала, что не губила её яблоню. Она, похоже, столь же твёрдо знала обратное.

Третий вышел старик — древний, с трясущейся головой, опираясь на палку. Его звали Ольд. Он сказал, что был знаком с моей матерью.

— Я знал её мать, — сказал он. — Хорошая была женщина. Из совета. Октябрьская. Но я знаю и другое: перед смертью она мне призналась. Сказала, что родила зимой. Что ребёнок родился тридцать первого января, а не первого марта. Что она не хотела этого ребёнка, но муж заставил её скрыть правду.

«Не хотела этого ребёнка». Я ждала, что отец перебьёт его. Скажет хоть слово. Но старик уже закончил, а в зале по-прежнему слушали.

— Когда именно она тебе это сказала? — спросил Гарен.

— За неделю до смерти.

— Ты можешь подтвердить свои слова хоть чем-то? Письмом, свидетелем, чем угодно?

— Мне не нужно подтверждать. Я стар. Я знаю, что говорю.

— Ты знаешь, что говоришь, — кивнул Гарен. — Но ты не можешь доказать. У меня всё.

Я снова посмотрела на отца. Он сидел неподвижно. Мне хотелось, чтобы он защитил хотя бы память матери.

Четвёртым вышел мальчишка. Лет двенадцати, худой, испуганный, он сбивчиво сказал, что видел, как я заморозила воду в колодце.

— Я пришёл за водой, — сказал он, — а она стояла у колодца. И вода... вода стала твёрдой. Как камень. Я не смог набрать воды. Я сказал маме, а она сказала, что это колдовство.

— Ты видел, как она касалась воды? — спросил Гарен.

— Нет, но она стояла рядом.

— Скажи, мальчик. — Гарен наклонился чуть ближе. — Ты когда-нибудь видел, чтобы вода замерзала?

Мальчик замялся.

— Нет. Никогда. Поэтому мы и испугались.

— Ты видел её лицо?

Мальчик покраснел.

— Мама сказала...

— У меня всё.

Мальчишка почти бегом вернулся на скамью. Мне было жаль его, пока я не вспомнила, что он пришёл свидетельствовать против меня.

Последним назвали Стэллена. Он поднялся со скамьи рядом с родителями. Я видела, как он поправил рукав в цветах своей семьи, прежде чем выйти вперёд.

— Откуда вам известна Варвара Клирбрук? — спросил Вельд.

— Через мою невесту. Эли дружит с ней с детства.

— Рассказывала ли Эли об их встречах в ночь Холодной Луны?

— Каждый год они ходили на водонапорную башню. Варвара ждала, когда луна станет синей.

— В этом году Эли тоже была там?

— Да. Варвара сказала ей, что видела перемену луны.

На крыше нас было только двое. Я смотрела на Стэллена и слышала, как наш разговор становится его показаниями.

— Чего обвиняемая хотела после этого? — спросил Вельд.

— Снега. Она говорила, что ждёт возвращения зимы.

— Эли испугалась?

Стэллен задержал ответ. Потом взглянул на место, где сидел его отец.

— Да.

Эли схватила меня за руку, когда луна менялась. Она действительно испугалась. Но я не знала, такими ли словами она рассказала об этом Стэллену.

— Что произошло несколько дней спустя? — продолжил Вельд.

— Варвара обещала Эли тайно выйти из замка, хотя отец запретил ей покидать дом. Эли рассказала мне об их уговоре заранее. Я велел ей остаться дома.

— Почему?

— Эли не должна подвергать себя опасности ради человека, который ждёт зимы.

— У вас есть доказательство, что Варвара угрожала Эли? — спросил Гарен.

— Я этого не говорил.

— Тогда что именно вы утверждаете? — спросил Гарен. — Что Варвара хотела увидеть снег и договорилась встретиться с подругой?

Вельд поднял руку.

— Свидетель вправе сообщить, чего опасалась его невеста. Совет сам оценит её слова.

— Совет не слышал её слов, — ответил Гарен. — Он слышит пересказ жениха.

Я ждала, что Гарен спросит, кто ещё знал о нашей встрече. Он посмотрел на Стэллена, затем на писца.

— Эли придёт, если совет потребует, — сказал Стэллен. — Но перед свадьбой она нездорова. Я надеюсь, её не заставят снова переживать эту ночь.

Он вернулся к родителям. Его мать придвинулась, освобождая ему место. Я всё смотрела на пустое кресло рядом с ней, словно Эли всё-таки могла появиться и сказать, что предупреждала меня.

Свидетели обвинения закончились. Гарен нашёл слабость в словах каждого, но от этого люди в зале не перестали смотреть на меня с ненавистью. Показания Стэллена они запомнили лучше возражений Гарена.

Потом вышли свидетели защиты.

Первым вышел старый конюх — Тобиас, с которым я провела половину детства на конюшне. Он сказал:

— Я знаю госпожу Варвару с тех пор, как она научилась ходить. Она не появлялась в полях. Она не ходила по деревням. Она не насылала никакого града. На рассвете после того града она была у меня в конюшне. Всю ночь жеребилась кобыла, госпожа помогала держать фонарь. Я простой человек, но я не позволю оболгать ребёнка, которого растил.

Вельд спросил, не подкупил ли его Март. Тобиас ответил, что Март ему ничего не предлагал, а если бы предложил, он бы всё равно сказал правду, потому что правду нельзя купить.

Второй вышла старшая кухарка — Мадда, полная, краснолицая, с руками, которые никогда не знали отдыха. Мать Дэррила работала у неё в подчинении. Она сказала:

— Я кормлю эту девочку двадцать лет. Я знаю, что она ест, я знаю, когда она встаёт, я знаю, когда она ложится. Если она и ходит по полям, то только во сне, потому что наяву у неё на это нет времени, она либо со мной на кухне, либо с Гареном во дворе, либо с книгами у себя в комнате. По ночам я за ней не слежу. Ни отравы не просила, ни снадобий тайком не варила. Что видела — о том и говорю. Никакой она не колдун. Она ребёнок. Ваш ребёнок, совет. Ребёнок вашего наместника.

Вельд спросил, видела ли она когда-нибудь, чтобы я делала что-то странное. Мадда ответила, что однажды видела, как я заплакала, потому что мне стало жалко мёртвую птицу. Если это колдовство, сказала она, то тогда все мы колдуны.

Третьим вышел садовник — Горден, старик с руками в земле и глазами, которые всегда смотрели вниз. Он сказал:

— Я слежу за садом двадцать лет. Я знаю каждое дерево, каждый куст, каждую травинку. За двадцать лет сад не засох ни разу. Ни одна яблоня не погибла. Ни один куст не пропал. Госпожа Варвара гуляет по саду, но она не трогает ни листьев, ни веток. Она не может проклясть то, к чему даже не прикасается.

Вельд спросил, откуда он знает, что она не прикасается. Горден ответил:

— Я сам водил её по саду и знаю, что она ходит по дорожкам, а не по грядкам. Она каждый день бывает в саду. Если от одного её взгляда сохнут деревья, почему мой сад до сих пор жив?

Четвёртым вышел старый стражник — Барт, тот, что служил у отца до Гарена. Он сказал:

— Я охранял госпожу Варвару двенадцать лет. Пока я отвечал за неё, не было никаких ночных прогулок по полям. Я знал, когда она выходила из замка и когда возвращалась. Если у Ральда есть день и место, пусть назовёт.

Вельд спросил, не упускал ли он её когда-нибудь. Барт ответил, что один раз упустил, когда ей было пятнадцать, и за это получил выговор. Позднее отец поручил её охрану другим.

Это было ближе к правде. Барт не знал обо всех моих следующих побегах и не притворялся, что знает.

А потом вышла моя няня.

Её звали Сольвейг. Она была со мной с самого детства, с тех пор, как я появилась на свет. Она держала меня на руках, когда я была младенцем. Она пела мне песни, когда я не могла заснуть. Она лечила мне коленки, когда я падала. Она была одной из трёх, кто знал мою тайну, и одной из тех, кто хранил её все эти годы.

Сольвейг вышла вперёд, придерживая концы серого платка. Из-под него выбивались тонкие белые волосы. Круглое лицо с годами осунулось, но подбородок остался прежним — маленьким, упрямо вздёрнутым. С таким лицом она когда-то запрещала мне вставать с постели с горячкой. Теперь смотрела на совет. И я почувствовала, как у меня сжалось горло.

— Зовут меня Сольвейг, — сказала она тихо. — Я служу в доме наместника сорок два года. И я хочу сказать совету одну вещь.

Она помолчала, собираясь с духом.

— Я была на родах. Я присутствовала, когда госпожа Варвара появилась на свет. Я своими глазами видела, как она родилась. И я клянусь вам всем, чем могу поклясться: она родилась первого марта. В первый день месяца Марта. В месяц своего отца.

Зал затих.

— Я знаю, что говорят люди, — продолжила Сольвейг. — Говорят, что она зимняя, что её скрывали, что она родилась в январе. Это ложь. Я была там. Я держала её на руках, когда она была ещё в крови и плакала. Я помню этот день так же ясно, как помню своё имя. Она мартовская. Она дочь Марта. И если совет обвиняет её в том, чего она не совершала, то совет обвиняет невиновную.

Она солгала на суде.

Ради меня.

Мои глаза расширились. Мне стало так стыдно, что я едва удержалась на ногах. Эта прекрасная, добрая женщина врала перед советом, врала под страхом наказания, врала ради меня, и я ничем не могла её защитить.

Совет задавал вопросы.

— Сольвейг, — начал Вельд, — ты понимаешь, что, если ты лжёшь под присягой, тебя ждёт наказание?

— Понимаю.

— Ты готова повторить свои слова ещё раз?

— Готова. Она родилась первого марта.

— Почему ты молчала об этом двадцать лет?

— Потому что никто не спрашивал.

— А почему ты не сказала, когда узнала, что её обвиняют в зимнем рождении?

— Потому что я узнала об этом, когда пришла сюда. Люди говорят много лжи, совет. Я не обязана отвечать на каждый слух.

— Ты уверена в своих словах?

— Я уверена в том, что видела своими глазами. Я стояла рядом с её матерью. Я слышала её первый крик. Я знаю, в какой день это было.

Вельд замолчал. Он смотрел на неё долго, испытующе, но Сольвейг не отводила глаз. Она стояла прямо, насколько позволяла ей спина, и держала руки перед собой, и в её лице не было ни тени сомнения.

Мне казалось, это длится вечность.

— Запишите показания Сольвейг отдельно, — сказал Вельд. Я обернулась к няне. Она едва заметно покачала головой: молчи.

Потом пришло время моего последнего слова.

Я посмотрела на отца. Он кивнул.

Я вышла вперёд. Зал смотрел на меня, мне казалось, что это сотни глаз, сотни лиц, сотни мыслей, которые я читала без труда: она виновна, она зимняя, она должна уйти, она должна умереть. Я стояла перед советом, перед свидетелями, перед Гареном, перед отцом, и не могла выдавить ни звука. Слова застряли в горле. Я собиралась сказать, что не желаю никому зла. Собиралась врать. Собиралась говорить то, что нужно, то, что спасёт меня, то, что убедит их, то, что сработает.

Я открыла рот и остановилась.

Я снова посмотрела на отца, но он не подсказал ни словом, ни жестом, что отвечать. Он ждал.

И тогда я сказала правду.

— Совет, старейшины, почтенные граждане, — начала я, и голос мой дрожал, но я говорила. — Я не буду врать. Я хотела, но не буду. Вы все знаете, кто я. Вы все знаете, что я родилась в январе. Я не буду это отрицать.

Зал затих. Кто-то ахнул. Вельд подался вперёд.

— Я знаю, что говорят обо мне, — продолжила я. — Говорят, что я накликаю беду, что из-за меня сохнет урожай, что я проклинаю поля и насылаю град. Я не делала этого. Я никогда не ходила через поля, я не портила посевы и не насылала град. Я никогда не желала зла ни одному человеку в этом городе, но я не могу это доказать, потому что доказать невиновность невозможно, когда все уже решили, что ты виновна.

Я сделала вдох.

— Но есть одна вещь, которую я должна сказать. Одна вещь, которую вы ещё не знаете. Вы рассказали, что я сделала на улице Красильщиков. Теперь я расскажу, что там сделали со мной.

Я посмотрела на Гарена. Он смотрел на меня спокойно, и в его глазах не было ни страха, ни удивления. Только ожидание.

— Сегодня ночью на меня напали, — сказала я. — Трое. Они ударили меня по голове, потом в живот, сбили с ног, и один из них держал кинжал. Они хотели меня убить. Не судить, не изгнать, а убить. Они говорили, что им заплатили. Что заказчик хочет посмотреть, как я умру.

Я повернулась к совету так, чтобы они увидели разбитый висок. — Это случилось сегодня ночью.

Зал загудел. Я слышала, как перешёптываются на скамьях, как кто-то встал, как кто-то схватился за голову.

— Я защищалась, — сказала я. — Я не хотела никого убивать. Я не знала, что делаю, но, когда человек с кинжалом заносит руку над твоей грудью, ты не думаешь. Ты просто... — Я замолчала, подбирая слова. — Я заморозила их. Всех троих. Я не знаю, живы ли они. Я не знаю, можно ли их разморозить. Я не знаю, как это делается. Я знаю только одно: это сделала я, и я не жалею об этом.