Сквозь тьму. Начало пути
— И что?! Три года отслужу и отпустишь назад?
Каздой кивнул.
— Зачем ты нам нужен…
— Одного не пойму. Что ж вы тут-то сидите, чего к нам не заваливаетесь?
— Воздух у вас нам не подходит, неделю еще можем пробыть, а потом все… тошнота, рвота. Еще месяц и все… Есть, конечно, уникумы, которым нипочем, но их откровенно немного. Подчиненный твой, Перлов, к примеру…
— Он там остался?
— Да что ты!? Он уже давно просился вернуться… Ваш мир для нас хуже ссылки.
— Не понимаю. У нас мир, а тут война. И это у нас ссылка?!
— Погоны вроде носишь, а не военный ты в душе, не военный… Смысл жизни — война… И только война… Война закончится — все вымрем. Быстро… Вы вот считаете себя людьми разумными, таких, как мы — недоразвитыми. Только смысла существования не понимаете.
— А вороны-то тут причем? Только не говори, что вы в них превращаетесь.
— Юморист ты, Верьмеев. Нет, конечно, глаза это наши. По всему миру летают, смотрят, чтобы никто не пробрался. Миссия у нас такая. Охранять ваш мир. Если они прорвутся, вы там долго не продержитесь. Уж поверь.
— Зачем это надо?
— Клятву дал наш народ Великому Сому. — Каздой показал на фигурку и поклонился.
— Откуда ты так по-русски научился говорить?
— Живу долго… Но ты не надейся, что поговорить получится. Нас таких на весь город человек пятнадцать… не больше… В общем, выпьешь? Безалкогольный. —
Верьмеев обхватил миску руками и выпил. По вкусу напиток напоминал травяной раствор, но был сильно вонючим, как креозот … Верьмеев поморщился.
— Придется привыкнуть. Лекарь наш приказывает вам пить его каждый день, иначе голова кружиться будет.
— И много у вас городов? Вообще, много вас?
— По величине мы третьи. Меньше нас только эргастеров, но городов у нас много… Когда-нибудь, может, и в столице окажешься… Поразишься…
— А это что?
— Это, брат, город небольшой, но, как у вас говорят, стратегически важный. Сам видишь, граница с вашим миром.
— И много таких границ?
— Четыре. Это самая большая, но сделана грамотно. От вас к нам попасть несложно, даже тебе удалось, а вот обратно… — Каздой усмехнулся. — Только я знаю, как выйти обратно.
— То есть, если за три года моей службы ты скопытишься, я здесь навеки останусь?
— Великий Сом сказал, что умру я через тысячу лет. Так что выведу…
— Долгожитель… А сколько тебе сейчас?
Каздой усмехнулся.
— У нас не принято об этом говорить. Скажу лишь, что на твоем месте царь Петр сидел и благословения просил… Я давал…
Разговор неожиданно прервался, где-то за стеной громыхнуло так, что Верьмееву показалось, что ему боксерской перчаткой прямо по носу заехали. Каздой даже не шевельнулся. Вслед за этим кирпичи отодвинулись, зашло три человека с палками и на непонятном языке что-то начали говорить. Каздой кивнул и снова обратился к Верьмееву:
— Ну вот, прямо сейчас и познакомишься с нашим врагом, но сначала вот это… — Он показал на статуэтку. — Положи руки ему на голову и поклянись, что будешь верен, пока будешь жив.
Верьмеев неплохо знал армейский юмор, воспринял это как какой-то прикол. Встал, положил руки и проговорил: «Клянусь, что буду верен, пока буду жив». И в этот же момент отдернул руки. Голова статуэтки буквально за секунду раскалилась так, будто в ней мартеновская печка спрятана. Конечно, он тут же отдернул руки и гневно посмотрел на всех собравшихся. Они удовлетворенно захихикали. Каздой же был спокоен.
— Ну вот, теперь ты с нами… Предашь — пожалеешь. Пошли.
Тоннель на этот раз был короткий, всего пару метров, однако по бокам виднелись проемы. Что там? Решетка? Капканы? Разглядеть не удалось. Но не прошло и минуты, как впереди замаячил серый свет, и все вместе вышли на большую площадь.
Она не сильно отличалась от той, которую Верьмеев уже видел, те же большие стены по краям. Единственное — на ней было достаточное количество людей. Не то чтобы биток, но много. Может быть, тысяча, может, полторы. Все люди были одеты одинаково. В руках у каждого палка. Посередине находилось большое каменное возвышение. Сразу было понятно, что это плаха. На ней лежала огромная туша, возле которой стоял палач. Обычно их рисуют в красном колпаке, с большим топором. Но у аллов, судя по всему, были другие порядки.
Палач был одет точно так же, как и все. Чем он проводил казнь, поначалу было не понятно. Но быстро разобрались. Каздой уверенно шел через толпу, позади него — подполковник. Толпа, завидев его, быстро расступалась — он тут действительно был авторитетом. Верьмееву же, который следовал за ним, все показывали какие-то непонятные знаки. Его присутствие не удивило никого. Каздой быстро поднялся по лестнице к палачу и жестом позвал за собой спутников. Когда Верьмеев оказался рядом, Каздой сказал несколько фраз, и толпа хором ответила ему: «Йоу»… Прямо как на рэп концерте. Потом были еще какие-то слова и какой-то отклик толпы.
Верьмеева же больше интересовала лежащая туша. Это было некое подобие человека, только очень высокого роста, метра под два с половиной. Он был прикован цепями, которые тянулись откуда-то снизу. На тело было положено черное покрывало, из которого виднелись только плечи с головой и ноги. Голова была жестко зафиксирована специальным приспособлением, так что человек не мог повернуться даже на сантиметр, а во рту у него находился кляп.
Но человек был жив, глаза его открыты, и он тяжело дышал. Историки и антропологи рисуют неандертальцев как волосатых существ, похожих на обезьян. Но человек волосатым не был, напротив, он был стрижен наголо. Никаких усов или бороды. Лицо отличалось и от аллов, и от людей. Челюсть вытянута вперед, лоб скошен назад, нос картошкой, ноздри большие, глаза ярко-желтого цвета — они смотрели на всех ненавидящим взглядом. Человек не мог двигаться, но было понятно, отпусти его, набросится на всех и будет бить в разные стороны до тех пор, пока не убьют его. А бить он, судя по всему, мог долго. Даже по торчащим из-под покрывала частям тела было понятно, что человек физически развит и крепок. Одним ударом могучего кулака можно было не только кирпич разбить, но и что посерьезней. Не удивительно, что здесь такие стены.
Верьмеев и человек встретились взглядами. Взгляд прикованного резко изменился. Если до этого он выражал исключительно ненависть и ярость, то теперь в нем появилась надежда. Верьмееву даже немного жалко его стало. Часто он встречал такие взгляды, когда привозили к нему хиленьких и слабеньких солдатиков, которых пару месяцев избивали деды. В итоге они хватали, что попало, и скорее от испуга проламывали черепа своим мучителям. И продолжали бояться… Здесь было примерно то же самое… «Отпусти! Я хороший, — как бы говорил взгляд. — Это они — твари».
Каздой в это время что-то громко говорил. Толпа кричала ему «Йоу!» Но вдруг разговор закончился, Каздой подошел к Верьмееву и протянул ему небольшой металлический шарик.
— Засунешь ему в рот. Поглубже.
— Зачем?
— Затем, что это приказ. Выполнять!
— Есть.
Каздой снова повернулся к толпе, что-то сказал очень короткое, секунд на двадцать, показал на Верьмеева, и толпа радостно закричала одно только слово. Разобрать его было невозможно, но он догадался, что оно обозначает: «Убей!»
— Значит, слушай внимательно. Как только откроет рот, закидывай в горло, поглубже, подальше и сразу отходи в сторону. И не дай Бог тебе руку в рот засунуть. Откусит, сколько сможет. У тебя будет пара секунд. Не больше.
Толпа продолжала кричать. К человеку подошли четверо, у одного в руках была толстая дубина с красным наконечником, со стороны могло показаться, что это просто краска, но, когда палку проносили мимо, подполковник почувствовал сильный жар. Как будто это был факел, только огонь был очень горячим. Двое резким жестом выдернули кляп изо рта пленника и отбросили его в сторону. Они достали из карманов что-то, похожее на деревянные колышки, и резким движением засунули их в ноздри пленника. Человек моментально сжал зубы. Прошло несколько минут, и было видно, что дышать ему тяжело, но он из последних сил продолжал сжимать рот. Верьмеев видел черные большие зубы во рту. И в этот момент тот, что с факелом, быстрым движением приложил красную часть дубины к ногам пленника. Этого человек выдержать уже не смог. Он раскрыл рот и громко завопил, настолько громко, что Верьмеев на время оглох, погрузившись в какой-то транс. Он видел только огромный рот, черные зубы и такой же черный язык.
За долгие годы работы Верьмеев научился проверять рты поступавших к нему солдат. Тут ситуация была иная, но какая разница. Он быстрым и уверенным движением забросил шарик прямо в глотку. И сразу после этого еще один из стоявших влил вслед за шариком какую-то жидкость из кубка, после чего человеку засунули в рот кляп и вынули из носа колышки. Толпа как по команде резко затихла. Каздой что-то громко выкрикнул в толпу, протянул куда-то руку. Как оказалось, он помогал подняться на возвышение ребенку.
То, что это ребенок, было понятно сразу. Он был совсем небольшого роста, сантиметров девяносто, с длинными русыми волосами. Внешность у него была отталкивающая, маленькие глаза, прыщи на лице и большой шрам, идущий через всю щеку. Остальные присутствующие помогли ребенку подняться, затем поставили его прямо на грудь лежащего человека. На ребенке были башмаки черного цвета с металлической подошвой. Каздой что-то выкрикнул, махнув рукой. И ребенок вдруг со всей силы ударил ногой прямо по горлу лежащему, затем еще раз, другой, третий. Лицо ребенка изображало звериную ненависть. Верьмеев видел эти взгляды. Трехметровый богатырь и ребенок. У обоих только одно желание — убить.
Сколько раз ударил ребенок — не важно, как вдруг из-под кляпа повалил дым. Сначала небольшая белая струйка, потом все больше и больше. Ребенка быстро сняли с тела пленника, хоть тот и упирался. Верьмееву тоже велели отойти на метр в сторону. А потом вдруг прозвучал взрыв, и горло жертвы разорвало. Оттуда плеснула темно-бордовая кровь. Толпа разом крикнула «Йоу», но никакого восторга в этом возгласе не было. Как будто так и должно было быть.
К телу не подходили еще минут пять. Все молча наблюдали. Только спустя какое-то время к убитому подошел человек с большим тесаком. Замахнулся и вонзил его прямо в широкую рану, потом засунул туда руку, достал что-то окровавленное, подозвал ребенка и провел ему рукой по лбу, после чего отдал то, что достал, а ребенок поклонился и спрыгнул вниз.
— Все, — сказал Каздой. — Казнь закончена. Тебе трофей полагается.
Он жестом приказал сдернуть покрывало. Верьмеев, увидев все тело, сильно удивился. Под покрывалом лежало тело женщины.
Глава 7. Мир по другую сторону
Толпа разошлась достаточно быстро. Минут двадцать, и на площади уже никого не было, все разбрелись по сторонам. Возле тела оставалось около пятнадцати аллов и Верьмеев с покрывалом в руках.
— Зачем оно мне?
— Спать на нем будешь и укрываться. Оно теплое, хорошее.
— Я не мародер, — презрительно заявил Верьмеев и хотел отбросить покрывало.
— Это не мародерство, а традиция. Покрывало каждого бойца должно быть омыто кровью наших злейших врагов. Будешь спать и во сне получать всю его силу и отвагу... — видя, что Верьмеев сомневается, Каздой добавил: — Это приказ! Понял?
— Так точно.
— Тогда пошли.
Что сделали потом с телом, Верьмеев не знал, его повели с площади через очередную башню. Он снова попал на такую же площадь, и она тоже была безлюдная.
— Странный у вас город, одни площади да башни со стенами.
— Как соты, — объяснил Каздой. — Таких площадей у нас в городе двести сорок семь. Семьсот девяносто две — в столице.
— А где же вы живете?
— Под землей, у нас все происходит под землей. Башни — выходы. Нельзя иначе. У них такие птицы одомашнены, соберутся, мало не покажется. Поэтому на поверхность выходим очень редко.
— А что же мы тогда здесь ходим, по улице?
— Потому что нельзя тебе вниз. Да ты не волнуйся, проведу как-нибудь. Еще насидишься под землей.
Так они прошли одиннадцать площадей. Все они мало отличались друг от друга. Надо было прожить здесь не один год, чтобы начать ориентироваться. Спустя время они наконец-то пришли — очередная, ничем не выделяющаяся площадь. Пройдя немного вперед, они уперлись такую же серую башню. Каздой толкнул очередной камень, и дверь открылась. Сразу за дверью была лестница вниз, но на этот раз шире предыдущей. Человек десять могли бы спуститься, держась за руки. Судя по стесанным ступеням, лестница старая и скользкая. Шла она вниз довольно глубоко. Верьмеев насчитал около ста семнадцати ступенек. «М-да. А когда придется подниматься…» — подумал он.
Остановились они у большой металлической двери. Выглядела она метров пять в высоту и десять в ширину. На ней располагался большой засов.
— Это тюрьма. Дальше мне нельзя.
— Сколько народу под моим командованием?
— Одиннадцать человек, но ты не волнуйся, скоро пополнение. Всех твоих бывших подчиненных накажем и вернем. Завтра, наверное.
— Я требую инструкцию!
— Будет. Тебе все позже объяснят.
Каздой поднял рогатину, которую все это время держал в руках, и постучал. Несколько минут было тихо, потом открылась маленькая дверь, оттуда вышел Перлов. Только на этот раз одет он был уже по-другому — в кожаной одежде синего цвета, в руках палка, без рогатины сверху, но с металлическим набалдашником в виде небольшой булавы. Верьмеев был не сильно рад его видеть. Хотел высказать все, что думает насчет оставления места службы, но Каздой его прервал:
— Лейтенант Перлов временно назначается твоим учителем и командующим. До тех пор, пока сам не сможешь командовать.
— Это быстро! Я его знаю. Он человек въедливый.
— А он почему здесь? Ты же сам говорил «звериная ненависть».
Каздой усмехнулся.
— Метис, редкий случай. Отец — алл, мать — человек. Такое бывает, но редко.
— Организовали мне подарочек, ладно. Кирилл, проходи.
Затем Перлов и Каздой о чем-то поговорили на своем языке, после чего Верьмеев зашел внутрь и оказался в длинном и очень широком тоннеле метров десять в высоту и тридцать в ширину. Что удивительно, в этом тоннеле было достаточно светло, хотя ни ламп, ни факелов Верьмеев нигде не заметил. Перлов закрыл дверь на засов.
— Приветствую тебя на новом месте службы.
— Так ты, оказывается, не лейтенант.
Перлов усмехнулся:
— Ты знаешь, сколько мне лет? Я еще у Кутузова начинал. В первую мировую даже генералом был. Если б хотел, наверное, до маршала бы дослужился… Но не хочу. Сослали меня к вам, а там разве война? Другое дело здесь… Жаль, что не увидишь.
— Почему это не увижу?
— Знаешь, я, конечно, не Каздой, и вообще наполовину алл, но голову тебе могу оторвать одним ударом, если нужно. Сил хватит! А ты, даже если я тебе поддамся, фингала мне не поставишь. И заметь, я еще полукровка. И мы, аллы, не самые сильные. Представляешь, что тебя ждет против чконов.
— Кого?
— Ну, вы их неандертальцами называете. Ты ж вроде казнь-то видел сегодня?
— Видел.
— Тогда смотри. — Перлов достал из кармана шарик, точно такой же, как был на площади. — Вот этот шарик по мощности, как связка гранат. И то одним шариком голову чкону не снести. Раствор добавляем, который его мощь в пять раз усиливает. Иначе не убить. И что ты с ними сделаешь? В рукопашную, чтобы одного чкона пленить, наших десяток нужен. А таких, как ты, — тысяча. Поэтому стой и охраняй.
— Охранять? Раз я его в тысячу раз слабей, как же охранять?
— Молча! Просто следуй инструкциям. И неважно, во сколько ты раз слабей. Все будет по Уставу. Пошли! Если что не ясно, спрашивай, отвечу.
Они прошли по длинному коридору, может, километр, может, больше. И чем дальше шли, тем все больше воняло. Такое ощущение, что шли к большой бытовой свалке. Перлов заметил.
— Ничего, привыкнешь… Это только первые пару дней тяжело. Воняют твари…
Наконец они дошли до целого ряда толстых решеток. Перлов постучал набалдашником по решетке и показал пальцем в сторону больших ворот.
— Тут работа двойная. Во-первых, этих тварей охранять надо, а во-вторых, следить, чтобы сюда никто из наших не пролез. Желающих много, даже слишком. Все хотят их убить. Старики типа Каздоя еще могут с собой совладать, а молодняку, кому лет по сто или двести… эх, кровь горячая. Они их за километр чувствуют. Буквально как зомби сюда рвутся. Нельзя им сюда, никак нельзя…
— Неужели такой ценный обменный фонд?
— А как же. Ну, во-первых, если мы их убьем, то они наших убьют. А во-вторых, если мы всех их переубиваем, то с кем мы воевать-то будем? В чем тогда будет смысл нашего существования?! Лет тысячу назад был один такой умник, Нрав его звали. Тот еще чкон. Такую резню устроил, три наших города выкосил намертво. Мы в ответ четыре их положили. Они на нас, а мы на них. Эх, у меня в той войне пятьдесят два брата погибло и две сестры.
— Ого! А сколько у тебя братьев-то?
— Сотни три… Ну сам посуди, живет нормальный алл три, а иногда и четыре тысячи лет, рожают с пятидесяти до двух с половиной тысяч лет.
— Не много ли?
— А как еще? По закону двадцать процентов детей на войну отправлять надо, двадцать процентов — на рудники, еще двадцать — оружие ковать и двадцать — еду добывать. Так что немного остается. Плюс с женщинами у нас напряженка, на одну женщину примерно пятьдесят мужиков.
— Я смотрю, у вас не зря город в виде сот пчелиных построен. Вы как пчелы. Матка, рабочая пчела, трутень.
— Верно сказано. Это вы, люди, от обезьян произошли, а мы от пчел. Чтим традиции.
Верьмеев хотел ответить, что Пагаев не сильно на пчелу похож, но в этот момент возле решеток появился человек, самый настоящий, обычный молодой парень в красной одежде и с такой же палкой, но почему-то в фуражке советской армии.
— Здравия желаю, товарищ Перлов, — откозырнул солдат.
— Запускай.
Солдатик нажал какие-то рычаги, а дальше решетки открывались как шлюз. Сначала одна, они немного прошли вперед, решетка опустилась, поднялась вторая и так далее. Всего шесть решеток насчитал.
— Одновременно их не поднять, — пояснил Перлов. — Только так, и это счастье.
Решетки были действительно крупные и массивные.
— Хотя тебе все равно не ходить…
— Знакомься, рядовой, ваш новый командующий, подполковник Верьмеев.
— Здравия желаю, товарищ подполковник.
— Через месяц он вместо меня будет главным.
— А вы куда же?
— Обратно к вам. Так что, если тебе письмо надо передать кому-то, можешь написать, перешлю ближайшим поездом.
— Никак нет, товарищ Перлов, некому писать.
— Ну и отлично, тогда иди работать. Я пока все покажу.
Солдатик козырнул и быстро скрылся в незаметном и достаточно узком проходе.
—Товарищ Перлов, почему не по званию?
— А зачем звание-то? Это признак архаичной армии, пока на погоны посмотришь, пока разберешься, а тут все ясно. Красный — рядовой, оранжевый — вроде сержанта, желтый — младший командующий, а тебе выдадим зеленую форму.
— Типа каждый охотник желает знать, где сидит фазан?
— Догадливый.
— А ты здесь типа генерала?
Перлов усмехнулся:
— В вашей армии это называется особист . Смекаешь?
— А фиолетовый — маршал?
— А «фиолетового» ты никогда не увидишь…
— Почему же?
— А потому что не ходят они в форме. Ходят как обычно в гражданке, чтобы никто не догадался. Может, человек, который в таверне рядом с тобой кусок утки уплетает, и есть «фиолетовый», или, может, тот, который с бубном пляшет — «фиолетовый».
— Как же они тогда команды отдают?
— А это большой секрет, но, поверь, команда быстро дойдет до кого надо.
— И много у нас «фиолетовых»?
— А этого никто и никогда не узнает. Понял? Вопросов на эту тему больше не задавать, пошли уже, покажу тебе хозяйство.
Они прошли в другой тоннель, а вонь все усиливалась. И наконец оказались в огромном зале. Потолок был, наверное, на пятидесятиметровой высоте, сверху виднелось огромное окно, больше напоминающую дырку, через которую проникал все тот же серый свет. В глубь метров триста, наверное, пол был расчерчен каменными дорожками по квадратам. В каждом квадрате по четыре больших деревянных люка.
— Вот тут они и сидят, родимые. Видишь желтую точку? Значит, сержант. Красная — рядовой, ну и так далее. Хотя у них звания другие, но какая разница. Если никакой нет, значит, пусто. Открывать вот так.
Перлов подошел к ближайшему люку и показал на рычаг, который находился рядом на земле, потянул его на себя. Люк потихоньку открылся, а под ним виднелась решетка.
— Подходи.
Верьмеев подошел и увидел большую яму глубиной метров в пятнадцать, наверное. Внизу сидел как раз тот самый чкон, или неандерталец, если переводить на наш язык. Яма была шириной метров в шесть, то есть можно было нормально лечь, не упираясь ногами в стены, а вот выбраться уже было невозможно. Как только люк открылся, чкон тут же вскочил и начал орать на непонятном языке, грозить кулаком Перлову и подполковнику.
— Это ж зверство.
— Наших в еще более плохих условиях держат. Там еще холоднее и воняет гораздо сильнее.
— А кормить как?
— Никак, согласно договору, мы пленных держим ровно тридцать шесть дней, а потом меняем. А он без еды может прожить сорок. После тридцати шести дней он уже настолько ослабнет, что, когда у своих окажется, лечиться будет, воевать не будет какое-то время. Плюс говно, как ты его будешь чистить? А так — не срут. Уже экономия сил. А вот поить надо. Чуть позже покажу как. Этот борзый еще, первый раз попал. Фишки не знает. Всего третий день, силы еще есть. Сейчас покажу того, кто послезавтра на обмен.
Перлов снова дернул рычаг, закрыл люк. Пройдя несколько метров, они оказались у точно такого же рычага. Перлов дернул его и открыл новый люк. Метка была красная, то есть рядовой солдат сидит. В яме тоже был такой же большой, как и в предыдущей, но уже не сильно реагировал на открытие люка. Только стонал слабым голосом.
— Ну вот, — сказал Перлов, закрывая люк. — Безопасен.
— А вынимать как, когда обмен?
— Все просто. Снотворное в воду добавляем, и он через полчаса заснет. Спать будет целый день. Вытаскиваем его с помощью крана, который вот там стоит. — Перлов указал куда-то в сторону. Там действительно находилась странная металлическая конструкция, немного напоминающая старинное оружие требушет . — Вынимаем, отправляем и меняем.
— И много их здесь?
— Сейчас нет, штук пятьдесят, кажется, может, пятьдесят пять. Я не вникаю, у солдата спросить надо.
— А имена где? Ну может, что-то еще написать?
— Зачем? Мы все равно на их языке не разговариваем, а они на нашем. И знать их нам незачем, все равно порядок всегда один.
— Слушай, я не понимаю, если такой обмен, зачем женщину казнили? Кто она?
— Женщину? Она там сидела. — Перлов махнул куда-то в сторону. — Так это для повышения боевого духа, и все согласно договоренностям. Раз в месяц мы казним одного из них, а они в свою очередь одного нашего. Очень вдохновляет.
— И кто выбирает, кого казнить?
— Обычно по жребию. У солдат-то здесь развлечений ноль, ни телевизора, ни интернета, только вот такая игрушка. Раз в месяц, кто лучше всех нес службу, тот и выбирает, кого казнить.
— Странная система.
— Логичная. Чем этот лучше того? Или того? Ничем! Какая разница, кого казнить?! А вы, люди, вроде как лица незаинтересованные.
— Слушай, ты говоришь, что война. А фронт-то рядом?
— Если на ваши мерки считать, то километров сто отсюда. Мы второй город от ленточки. Но у нас тюрьма маленькая — вот если дальше проехать, то там большие. А у нас так. Мелочь…
— А сколько народу воюет?
— Если на ваши числа считать, одновременно миллионов десять, наверное. Мой друг, с которым мы с детства росли, например, недавно пятьсот лет отметил на службе. Большой чин занимает, голубую форму носит.
— Вот это да… Небось, на дубине засечки уже негде ставить? Столько трупов на счету.
— Ты что, Верьмеев. Какие трупы? Это вы, люди, ведете себя как звери. Кто больше убил, тот и на коне. А у нас трупов нет. Главный талант — пленных взять. Вот, смотри, пленных он взял не одну тысячу и сам в плену раз десять был, мастер.
— Я не понял, а где личный состав?
— Отдыхает. Что им еще делать-то? Тут тебе не дисбат, тут тебе не объект в лесу. Служба — не бей лежачего, раз в день воду раздать, пленных брать и отпускать. Иди лучше тоже в казарму, отдыхай… И еще, не вздумай тут муштру устраивать со смотром строя и песни. У нас это не поощряется.
— Ну и армия у вас.
— Нормальная армия, настоящая. Воюем, а не маршируем. Кроме того, я же сказал, мы типа особисты. Нам эти армейские приколы не нужны.
— Хоть раз у вас тут был Парад Победы?
— А то как же. Два раза в год.
— По какому поводу?