Сквозь тьму. Начало пути
— По любому, собираемся и решаем, когда парад устраивать. Война идет уже пять тысяч лет. Знаешь, сколько побед было? Вот и выбираем, какие именно победы самые важные в этом году. И маршируем.
Вдруг откуда-то издалека донесся громкий звук колокола.
— О! Воду разливают, сейчас всем и представлю.
Где-то вдалеке появилось животное, очень похожее на лошадь, но раза в два больше. Оно было запряжено в большую телегу, на которой стояло несколько бочек. Один солдат управлял лошадью, остальные с ведрами шли рядом. Всего было десять человек, один в желтом, остальные в красном, но все в армейских фуражках.
— Один на решетках стоит, — пояснил Перлов. — А насчет фуражек, так это ваш человеческий понт, типа воспоминания о том, откуда прибыли. Мы не против, оно ж делу не мешает.
Лошадь ехала медленно, Верьмеев и Перлов пошли навстречу. Кучер потянул вожжи и слез. Люди построились, пропуская его. Перлов представил Верьмеева всем — они отреагировали на назначение достаточно равнодушно.
— Покажите начальнику процесс напаивания пленных.
Солдаты быстро синхронно наполнили ведра водой и подошли к люкам. Открыли их, оказалось, что внутри есть еще один рычаг, который дает доступ к небольшой трубе, туда и вылили воду. После того как вода ушла, они убрали трубу и закрыли люк, затем пошли дальше. Верьмеев и Перлов подошли к лошади — если не считать размер, ничем другим она не отличалась от нашей, земной. Перлов погладил ее и назвал по имени, но имя было крайне сложным, оно состояло из одиннадцати согласных без единой гласной, запомнить его мог разве что алл в двадцатом поколении.
— Как же они пьют-то?
— Там внизу кран, который пленный может открыть в любое время, когда захочет.
— Не понимаю. Вы же вроде продвинутая нация. Маленький шарик, мощностью с гранатомет изобрели, и такие условия... Вы что, водопровод там не могли сделать?
— На этих вонючек никакого водопровода не хватит, не делаем специально. Этой тюрьме три тысячи лет. Она была построена через год после сто семьдесят второй великой битвы третьей великой компании. Много тогда пленных было. Видишь качество? Ремонта здесь никогда не было, все крепкое. Да знаешь, сколько здесь великих пленных побывало?! С их точки зрения, конечно же. Сколько мучений здесь было перенесено... И ты хочешь лишить их воинов возможности посидеть в таком легендарном месте?! Пережить те же мучения, что переживали их деды и прадеды? Я же говорил, не понятна мне ваша дурацкая философия. Вот это настоящая война, настоящая честь.
Процесс раздачи воды прошел достаточно быстро, он был хорошо отлажен. После него солдаты снова построились, доложили, что все кончено, развернули лошадь и поехали в казарму.
— Ну все. Пусть сидят.
— Их никто не охраняет?
— Зачем? Никто не сбежит. Как тут сбежать-то?! Пусть сидят.
Остатки дня были потрачены на то, что Перлов показал Верьмееву помещения, их было мало. Комнаты для каждого из персонала, большой обеденный зал, но не было кухни. В определенное время еду сбрасывали по специальной трубе, похожей на дымоход. В этот же вечер Верьмеев попробовал местную кухню, как выяснилось, ничем особенным от нашей она не отличалась. Шашлык, лепешки и странного вида овощи — вроде кабачок, а на вкус как помидор. Все это было очень сильно запечено.
Дежурный разложил еду поровну по бронзовым мискам и раздал их солдатам. Все сели ужинать, не произнеся во время трапезы ни единого слова. Верьмеев смотрел и грустил. Он всегда считался неразговорчивым, а тут для всех был слишком болтливый. Но интересно же. После обеда все построились. Вечерний развод был очень коротким. Перлов сказал: «Отбой». Все и разошлись.
Кроме столовой была еще баня, почти такая же, как и у нас, только в скале.
— А оружейная где?
— Зачем? Им оружие не положено, и тебе тоже. Хоть этих я отбирал лично и тщательно, чтобы были интроверты со стойкой психикой, все себе на уме, мало ли что. Закалки у вас нет настоящей военной. Можете и перестрелять друг друга, поэтому не надо. У меня есть и достаточно. Да даже если б и дал, не сумеешь ты пользоваться нашим оружием. Хочешь попробовать?
Перлов протянул ему свою палку. Верьмеев взял ее, она оказалась очень тяжелой, килограммов тридцать, не меньше.
— А теперь попробуй ударить, как мечом.
— По чему ударить?
Перлов подошел к стене, вынул оттуда большой камень и положил его перед Верьмеевым.
— Разруби.
Верьмеев с трудом поднял палку, со всей силы опустил. Она со звоном упала и так сильно затряслась, что удержать ее было невозможно.
— Ну вот. Теперь смотри.
Перлов забрал палку и быстрым ударом расшиб камень на две части. При этом палка вместе с набалдашником прошла ровно посередине.
— Видишь? Дело не в силе. Это оружие только для меня. Только в моих руках оно может проявиться. Как щит, как меч, как все что угодно. Если нужно, я и молнию смогу из него запустить. Сейчас просто не место. Для твоих рук оружия нет, не придумано еще.
Затем он показал Верьмееву комнату. Она была гораздо больше, чем в казарме нашего мира, но такая же аскетичная. Но еще более аскетичная. Просто пустая комната, окон в ней не было, ламп тоже, только серый свет. Самым красивым местом в комнате был потолок, фигурный, как в церкви, и уходил вверх метров на пять. В самом верху была подвешена фигурка Сома, он пронзительно смотрел бронзовыми глазами прямо вниз.
— Покрывало бросай по центру, чтобы ему видно было. Он будет тебе силу давать, пока ты спишь. Проверено. Будет светло — закрывай лицо покрывалом. Оно специально такое большое.
— Где здесь лампы?
— Нигде, свет идет от камней. Это главное достоинство нашей цивилизации.
— То есть электричества у вас нет?
— Как нет!? Вот оно, светится. Везде, но ничего не стоит. Оно и электричество, и тепло. Тут во всем подземном городе всегда одна и та же температура и одно и то же освещение.
— Сложно привыкнуть.
— Чконам тоже сложно, у них глаз так устроен, что, попав в такое освещение, они начинают очень плохо видеть. Силуэт еще как-то разглядят, но больше ничего. А ты привыкнешь. Отбой после колокола.
Спросить, что за колокол, подполковник не успел, он его услышал. Звук был где-то далеко, но прошел, кажется, через все подземелье.
— Все. Дневная смена идет спать, а ночная на подъем. Хотя сам видишь, день и ночь у нас размытое понятие.
— Я здесь три года должен просидеть?
— Не совсем здесь. Послезавтра в обмене поучаствуешь. А так, да, под землей. Мы же пещерные люди. Ты вообще учил историю?!
Глава 8. Клятва Великому Сому
Утро тоже началось с колокола. Верьмеев вскочил и посмотрел на голову Сома. На всякий случай отдал честь. Оделся, вышел в коридор. Никого! Что за фигня?! Он лично постучал в каждую дверь, вывел полураздетых солдат в коридор и прямо там устроил построение.
— Значит так, независимо от того, где мы служим, в нашем мире или в каком другом, вы все военнослужащие Российской армии! И подчиняемся исключительно нашему Уставу. А это значит, что с сегодняшнего дня начинаем жить строго по утвержденному мной распорядку. Строго выполняем все требования! Расслабиться не позволю никому. Дисбат или тюрьма — это ответственное место. Ошибка любого может привести к самым плохим последствиям как для вас, так и для всего города. Запомните, все кто за воротами, спят спокойно, потому что мы на своем месте, и мы работаем.
— Ага, спят спокойно, — сказал один из солдатиков.
— Фамилия.
— Гавриков.
— Два шага вперед, рядовой Гавриков.
Рядовой расхлябанно вышел вперед и засунул руки в карманы, чем привел Верьмеева в бешенство.
— Вынуть руки из карманов! Быстро! Иначе месяц гауптвахты. Думаете, раз ее нет, то можно расслабиться!? Я вам ее сейчас быстро устрою! Итак, с завтрашнего дня после колокола даю вам пять минут, чтобы одеться по форме и быть здесь на построении. А сейчас… Равняйсь! Смирно! Пять минут даю, чтобы привести форму в состояние согласно Уставу.
— Товарищ подполковник, — начал Гавриков. — А какие правила ношения формы? Нет их. Может, сначала написать, а потом требовать?! Сами видите, пуговицы отсутствуют, ремней нет, вам когда форму выдадут, сами поймете.
— Разберемся. Кто дежурный по кухне?
Вперед вышел какой-то солдат.
— Быстро на кухню, а все остальные разойдись. Ровно через десять минут начало завтрака, кто не успеет — останется голодным. Вопросы есть? Вопросов нет! Разошлись. А ты останься, — обратился он к Гаврикову.
— Ну что вам еще надо? — лениво спросил Гавриков.
— Ты что, типа дембель тут? — спросил Верьмеев. — Типа крут? Я тебе покажу.
— Товарищ полковник, можно на чистоту?
— Доложить.
— Короче, не правильно вы действуете. Напряг тут бешеный. Пару дней этих тварей покормите, попринимаете, руки трястись будут. И это не как с покойниками в морге — в первый день блюешь, через месяц на брюхе трупа завтракаешь. Тут нервяк биологическом на уровне. Сложно жить, когда вокруг сплошная ненависть и страх, а если еще эту казарменную муштру добавлять… парни совсем с катушек слетят. Был до вас уже один такой, командовать пытался, в итоге сами же эти хозяева его и увели куда-то. Вы на Перлова смотрите. Все правильно делает. Дисциплину держит, но не муштрует. Поверьте, когда первого пленного привезут, увидите, отделение у нас хорошее, слаженное.
Верьмеев недоверчиво посмотрел на Гаврикова:
— Уж больно ты умный для рядового.
— Это здесь я рядовой, а на гражданке психолог. Между прочим, защитил кандидатскую в МГУ.
В качестве доказательства Гавриков достал удостоверение. Оказалось, что по специальности он военный психолог и капитан по званию, служил в очень серьезном военном ведомстве.
— Как же тут оказался, психолог?
— Исследователь, приехал типа в командировку. Решение о моем присутствии чуть ли не на уровне министра обороны решалось. Парням, понятное дело, не говорите, не надо им, да и не поймут. А я здесь помогаю парням выжить. Уж поверьте, месяц тут ничуть не лучше, чем на настоящем фронте. Я был… я знаю, что говорю.
— Понял, но все равно дисциплина должна быть. Муштровать не буду, но на утренних и вечерних поверках всем смирно. И никаких рук в карманах, и со мной разговаривать по Уставу, на остальное, пожалуй, глаза закрою. Понял?
— Ну ладно.
— Не «ну ладно», а «так точно».
— Так точно.
— И еще, доложи, что тут с алкоголем. Я, конечно, понимаю, другой мир — другие правила, но русские люди выпить всегда найдут.
— Откуда же ему тут взяться. И эти понимают, которые еду бросают. Каждый раз мясо да зелень. И все, заметьте, без сахара. Чтоб случайно не выгнали бы спиртяжки. Так что за это не волнуйтесь.
— А за стенами как с этим делом?
— Пьют. Не часто, но пьют. Впрочем, через неделю сами убедитесь в этом. Не до смеха всем тут будет.
— Поясните.
— Праздник у них какой-то, раз в три месяца бывает. Молодежь перепьется и начнет сюда ломиться. Подраться охота им с чконами, героизм показать. Тут культ войны похлеще, чем у нас культ денег и Золотого Тельца. На фронт, понятное дело, не берут в силу возраста, а героизма хочется. Вот и начнут сюда рваться. Ворота-то, конечно, крепкие, их и двести человек не пробьют, но ощущения, надо сказать, не простые, сидим, трясемся, когда все здесь ходуном ходить будет. Мурашки по коже.
— Что ж они свою молодежь-то не уймут.
— Тоже в каком-то роде воспитание патриотизма. Здесь силы наберутся, ненависти, а потом на фронте гасить будут с тройным рвением. Так что готовьтесь, товарищ подполковник.
— Хорошо, идите.
Верьмеев серьезно задумался и на завтрак не пошел, отправился к Перлову. Тот сидел на покрывале в позе лотоса, то ли медитировал, то ли молился фигурке Сома, и даже не обратил внимание на вошедшего Верьмеева. Он тихо присел рядом, посидел минут десять. Молитва или медитация выглядела очень просто. Перлов что-то бормотал, глядя в глаза бронзовому идолу, а в самом конце резко поднял обе руки вверх, подержал их несколько секунд, опустил, встал и только тогда заметил Верьмеева.
— Тебе тоже так надо будет научиться, — пояснил он.
— Ты же знаешь, я атеист.
— Атеизм, — усмехнулся Перлов. — В Российской армии, небось, тоже сплошные атеисты. А верят в то, что клятва — это что-то нерушимое, что знамя священно. Да ладно тебе, был у вас такой певец, так он сказал: «Не бывает атеистов в окопах под огнем». Прав? Прав. Что тебе?
— Насчет дисциплины.
— Оставь. Тебе же объяснили. Он прав. Опыт. Сколько люди ведут войну? Тысячелетие! Да и то с перерывами. А мы десятки тысяч лет. Одна заканчивается, другая начинается, мы больше в этом понимаем. Видишь, даже вы своего человека учиться к нам привели.
— Слушай, я не понимаю, если это так легко сделать, то что же мы у вас технологии оружия не получили? У вас-то, как я понимаю, оно на высоте.
— Еще как на высоте. Думаешь, почему на вашей земле наши скелеты обнаруживают? Из нашего мира? А это потому, что мы бомбу один раз использовали. Посильнее чем ваше термоядерное оружие. Видишь, несколько трупов и в ваш мир кидануло. И ваших, и наших. Больше не используем, и вы до этого когда-нибудь дойдете.
Разговор был прерван звуком гонга.
— Пора принимать новых заключенных, — заявил Перлов. — Солдаты сами подойдут.
И действительно, через пять минут все солдаты кроме того, который управлял решетками, уже стояли в большом зале и смотрели вверх, на дыру. У одного из солдат были два желтых флажка. Через минуту в дыре появилась фигура человека. Солдат поднял оба флажка вверх. Перлов достал из кармана свисток и три раза громко в него просвистел. Фигура скрылась и спустя минуту через дыру стали спускать огромный мешок. Пока он спускался, Перлов достал из кармана еще один свисток и передал его Верьмееву.
— Твой, персональный. Храни! Это вроде знака отличия. Ты подаешь команды.
Свисток был тяжелый, внешне чем-то похож на спортивный. На нем была выгравирована буква «К». А мешок между тем опустился вниз. Солдаты быстро подскочили к нему, отцепили его от толстой веревки.
В мешке, как и ожидалось, лежал огромный чкон или неандерталец, как зовут его люди, голый. Руки сложены крестом, как у покойника. В руках лежал большой оранжевый круг.
— Сержант, значит, — пояснил Перлов.
Один из солдат быстро вынул круг из рук, добежал до ближайшего люка, под которым никого не было, укрепил этот самый круг на специальной подставке, затем дернул за рычаг, и люк открылся.
— Потащили, парни, — махнул рукой Перлов.
Солдаты быстро схватили за края мешка и поволокли по направлению к камере-пещере. Верьмеев успел разглядеть, что в мешке тоже была женщина.
— Я не понимаю, — спросил он у Перлова, — у них что, только бабы воюют?
— Перекос. У нас много мужиков, у них много баб, но ты не думай, что воевать от этого легче. Еще пять тысяч лет назад львиную долю их самцов перебили. Думали, победим теперь. Так бабы воевать стали. Свирепые твари, коварные. Да, сил поменьше, но такое устраивают, что не дай Бог в их руки попасть. Лучше б мужики жили, с ними было попроще.
Между тем мешок с пленницей дотащили до люка.
— Взяли. На счет три — вниз.
Солдатики подхватили мешок, немножко раскачали и бросили его прямо вниз в пещеру. Верьмеев не видел падения, но слышал звук плюхнувшегося тела. Его невольно передернуло.
— Как так можно?! Убьется же!
— Чкона? Да что ты! С тридцатого этажа можно бросать, и только царапина будет. Закрывай, и будем расходиться. Воду тащите!
— Вопрос. Как я понимаю, ее усыпили?
— Да. Лошадиная доза, проспит минимум три дня.
— А если лажа?! Ну, если дозу не рассчитают или мало ли что еще. Не заснет. Одна такая весь нас за пять минут укокошит. Потом эту всю шоблу выпустит.
— Тогда просто. Отсюда им все равно не выбраться. Пещерка, из которой решетки можно открыть, и ворота маленькие, низкие, ход туда пятнадцать метров. Ни один чкон туда не проберется, даже если салом натрется с ног до ушей. Поэтому не выйдут. А мы их за это время сварим кипятком. Сверху. Ужас. Мучительная смерть.
— Это я понимаю, а с людьми что будет?
— Помрете героями, — равнодушно ответил Перлов. — Мы ваши имена вот там вот высечем.
Перлов показал пальцем куда-то на стену. Верьмеев пригляделся, где-то в двадцати метрах от земли действительно висела какая-то бронзовая табличка, полностью исписанная различными каракулями.
— То есть это не мои фантазии? Случаи бывали?
— Редко, но бывали.
— Давай, может быть, какие-то правила техники безопасности установим? Чтоб точно убедиться.
— Какие? Клетку на этом месте поставим, чтоб мешок в клетку опускался?! Мы ее закроем, проверим, спит или нет, потом уже все.
— А это мысль! Можно. Видишь, не зря тебя взяли…
— Ты лично отбирал? Или этот, Шолохов?
— Он, конечно, но если бы я был против, тебя бы сюда не взяли.
Перлов ушел, а Верьмеев несколько раз обошел все помещение, составил для себя четкий план. Пронумеровал каждую пещеру, обошел все подсобки. Вещей из нашего мира было откровенно немного, и все они были сложены в столовой в большой тумбочке. Там была различная полезная мелочевка, в основном, инструменты, в том числе и большая армейская рулетка. Он позвал с собой на помощь Гаврикова и еще двух солдат, и чуть ли не до конца дня они мерили пространство каждой комнаты, каждого коридора.
— Бюрократ ты, Кирилл, — посмеивался Гавриков.
— Не бюрократ, а ответственный за противопожарное состояние и за безопасность. Надо вычертить планы эвакуации, да мало ли что.
— Надо подготовить завтрашних пленников к обмену, это действительно важно.
Делалось это просто. Под обмен на следующий день подходило четверо пленников. Их люки заранее отмечались специальными символами. Это означало, что за два дня до обмена поить их нельзя категорически, а вот, непосредственно перед обменом поить можно и нужно. Для этого были приготовлены специальные ведра с водой. В каждое из них добавляли желтый порошок из здоровенного мешка. Была для этих целей даже мерная ложка — здоровенный бронзовый совок. Один совок на одно ведро. Порошок тщательно размешивался, после чего именно эту воду и выливали вниз. Предполагалось, что через час после водопоя пленник вырубится как минимум на три дня. А когда проснется, будет уже среди своих.
— Хреновая система, — подытожил Верьмеев. — Если пленный здесь не в первый раз, то, вероятно, знает, сколько дней ему здесь сидеть. И знает, что за три дня до освобождения ему перестанут давать пить, а потом нальют воды со снотворным, и он может ее не выпить. Я понимаю, инстинкт, жажда — это штука такая. Но если не выпьет и притворится спящим, мы его вытащим, а он тут… Да, истощен, но догадываюсь, что и в этом виде силен. Всех нас раскидает.
— Ну да, — мрачно сказал Гавриков. — Я об этом не задумывался.
— Потому что ты психолог, а не ответственный человек.
— Завтра грузить будем, посмотришь, что можно сделать…
Обойти все помещение тюрьмы за день не удалось, уж слишком тщательно осматривал подполковник все что только можно. А вечером было построение, на котором Перлов вручил Верьмееву зеленую кожаную одежду. Только зеленый цвет был вовсе не такой, как в Российской армии, а яркий, как на рейверских дискотеках. Верьмеев пощупал форму. Она была мягкая, но очень прочная. Никаких погон и знаков отличия на ней не было, от форм всех остальных она отличалась только цветом. Передачу формы солдаты встретили трехкратным «Ура», после чего разошлись. Форма оказалась очень удобной и при этом без пуговиц, завязывалась на тонкие ремешки.
— Как на тебя сшито, — сказал Перлов.
— Из чего это сделано?
— Из обычной кожи. Просто у нас технология доведена до абсолюта. Пятьдесят лет такая прослужить может, если воевать в ней, а если служба такая, как твоя, то все сто прослужит. Быстро сохнет, греет, охлаждает... Вот чего мне в вашем мире не хватало, так это удобной одежды. Появился здесь, первым делом переоделся.
— Ну, со знаками отличия понятно, а награды есть какие-то?
— Поражаюсь я вам, людям. Ради наград воюете? Жив, уже награда. Можешь воевать, тоже награда. А эти все блестящие медяки, кому они нужны?! Неужто тебе требуются?
— Всю жизнь без наград прожил, и ничего.
— Ну вот и дальше проживешь… И еще. Это тебе. — Перлов протянул Верьмееву армейскую фуражку. Она оказалась генеральской.
— Не заслужил.
— Другой все равно нет. Носи. Глядишь, до фиолетовой формы дослужишься.
— Не понимаю, это разве возможно?! Я же не алл, не денисовец…
— Все возможно. Мечта — единственное, что греет душу во время войны.
— А ты о чем мечтаешь?
— Мы все мечтаем об одном. Чтобы война никогда не закончилась.
Глава 9. Тюрьма без выхода
На следующее утро было освобождение пленных. Занятие это оказалось не простым. К первому люку подогнали кран, который Верьмеев уже видел. К нему было привязано несколько длинных веревок с большими крюками.
— Хочешь попробовать? — спросил Перлов.
— Конечно.
— Ну, тогда хватайся за крюк и бери молоток.
Перлов вручил Верьмееву приличного размера кувалду. Он и еще пятеро солдат так и сделали. Затем люк открыли, убедились, что находящийся внизу спит. Затем всех вместе спустили вниз. Руководил погрузкой Гавриков, он схватил один из крюков, поднес его к пояснице спящего пленника и начал забивать крюк молотком прямо в тушу. Тело немного дернулось, но спящий не проснулся. Остальные сделали то же самое. Если б не Верьмеев, то забили бы крюки секунд за тридцать. Подполковник был явно отстающим, его шокировала эта ситуация, но, видя, как бодро и спокойно выполняют работу другие, тоже начал активно работать кувалдой, и где-то через пару минут крюк зашел в тело примерно наполовину. Что самое странное —кровь не текла.
— Эх, был бы я хирургом или хотя бы биологом, я бы эти туши с утра до вечера разделывал бы. Изучал уникальное строение организма. Почти совершенство. Нам бы таких солдат…
Впрочем, размышлять было некогда. Воняло вокруг страшно.
— Вы здесь хоть моете иногда?
— Еще чего… Они же пленные, не мы. Подъем! — крикнул Гавриков. Но перед тем как кран начал работать, все вместе уселись на тушу пленника, прямо как на качели, и поехали вверх.
Там крюки выдернули.
— Может, тело обработать хоть чем-то, чтоб заражения не было? — предложил Верьмеев.
Уж он-то за годы службы насмотрелся на то, как солдатики загоняют себе под ногти и в другие части тела всякую грязь, надеясь на заражение, чтобы затем по-быстрому отъехать в больничку.
— Да они живучие твари. Сколько не пили, ни руби — все равно не заражаются. Опять же, врачей бы сюда наших. Все болезни бы победили.
Затем таким же способом вытащили всех остальных пленных, подогнали лошадь. Тащить их своими силами к дырке наверху было крайне неудобно и сложно, а коню не впервой. Дотащили.
— Не жалей ты их, волоки прямо, — советовал Перлов, который наблюдал со стороны.
За действиями сверху наблюдали. Затем спустили огромную корзину с открываемыми боками. Заключенных перегрузили туда. Последними залезли Гавриков, Перлов и еще несколько солдат. Место нашлось и для подполковника.
— Зачем это надо?
— А кто их грузить-то на обмен будет? Нашим нельзя. Загрызут на месте, — пояснил Перлов. — Так что ровно до тех пор, пока не сдадим, будем с ними цацкаться, как с детьми малыми.
Передвигаться, сидя на тушах чконов, было крайне некомфортно. Во-первых, они источали жуткий запах, во-вторых, дышали настолько громко и тяжело, что казалось, прямо сейчас проснутся. Тем более что один из пленников постоянно дергал веками. Второй случайно откинул руку, заехав одному из солдатиков прямо по голове. Удар, к счастью, получился скользящим, но все равно солдатик закричал от боли, чем жутко разозлил Перлова.
— Я тебе сто раз повторял. Сидеть и смотреть в оба, когда эти рядом дрыхнут. Тебе повезло, что рукой, а если б ногой, он бы тебе башку расшиб, от черепа блин остался бы.
Солдатик и так понимал, что дал маху. У него на лице расплывался огромный синяк.
— На. — Перлов достал из кармана баночку с какой-то мазью. — Бери. Хотя на тебя, козла, никакой мази не напасешься.
Солдатик, морщась от боли, намазал густую серую массу на лицо. Видно было, что ему полегчало.
— Инструкцию надо написать, как себя вести. Что у вас за армия такая? Ни одной инструкции.
— Единственная инструкция, которую надо знать, — думай головой. Всегда.
Спор, однако, закончился. Вот уже наверху серое небо. Выбрались они.
Верьмеев огляделся. Возле ямы стоял огромного размера кран, но управляли им откуда-то издалека. С обеих сторон были очень высокие стены метров тридцать в высоту, а то и больше. Они образовывали проход в одну сторону, тоже длинный. Прямо возле ямы находилась большая повозка с двумя здоровенными лошадьми.