Немчик

Повисла тишина. Ромкины плечи слегка вздрагивали, когда он шмыгал носом в ладони. Иногда у него прорывались приглушенные отрывистые вопли. Лейтенант наблюдал за ним в тени кабинета. Лампа освещала только стол и бумаги на нём, служа разделительной полосой между милиционером и Ромой. Воронцов подумал об Олесе, и желваки его зашевелились. На что она себя подписала? И туда же втянула своего сына. Милиционер кашлянул в кулак и прочистил горло, привлекая внимание.

— Рома, — позвал он низким хриплым голосом, мальчишка замер, улавливая звуки, — во-первых, не тёлки, а девушки. В крайнем случае — женщины. Если надумаешь назвать женщину тёлкой, вспомни о том, что твоя мать тоже женщина. Во-вторых, успокойся, слезами ты никак делу не поможешь. В Дивнодольске есть неплохой интернат, если хочешь, то…

— Нет! — оборвал его Ромка, вертя головой. Соленые дорожки на его щеках метали блики из-за лампы. — Лучше уж с Громовым, чем в интернате!

— Ладно, забыли про интернат, — Воронцов придавливал слова к поверхности стола рукой, — чем я тогда могу помочь тебе? Вызвать отца на личную беседу?

Рома, выслушав его, повернул голову к шкафу. Карие радужки нырнули за угол, к пространству между шкафом и стеной. Гриф не торчал как в прошлый раз, но мальчик точно знал, что инструмент на месте.

— Научите играть? — Ромка посмотрел на мужчину с такой надеждой, что Воронцов на мгновение растерялся.

Лейтенант прищурился в том же направлении, куда смотрел Ромка, и вздохнул, крутя в пальцах карандаш. Тонна работы чахла в ожидании, когда милиционер возьмется за неё, но перед ним сидел живой человек, отчаянно ищущий поддержки хоть у кого-нибудь. Гонимый своим же отцом, промерзший до костей из-за того, что у матери не хватает духа защитить и его, и себя. Не в том ли заключается его работа — помогать людям?

Плюнув на бумажную волокиту, Воронцов поднялся и обогнул стол, продвигаясь по кабинету. Не глядя запустив руку за шкаф, лейтенант вытащил гитару и усмехнулся Ромке. Он прошел с ней обратно и подтащил кресло к стулу, на котором сидел Рома, чтобы мальчик мог видеть технику игры как можно ближе.

Для удобства лейтенант расстегнул бушлат и уложил гитару на бедро, опустившись в кресло. Руки моментально заняли заученные позиции, и проникновенная мелодия заплясала в кабинете милиционера, навевая ту самую ностальгию, какую Рома почувствовал в прошлый раз. Мальчишка пристально следил за движениями пальцев обеих рук Воронцова, жадно хватая взглядом каждый скачок фаланг со струны на струну. Он наблюдал, как скользит левая рука, придавливая аккорды, в какой последовательности, на каком моменте. Воронцов специально играл неторопливо, чтобы мальчишка уловил суть.

— Я учитель так себе, поэтому смотри и на ус наматывай! — хохотнул мужчина, смутившись. — Аккордов не так много, штук семь, может. Для начала С, — пальцы лейтенанта невообразимо растянулись по грифу, — дальше D… — они поменяли положение, становясь в совершенно другую позицию.

Рома слушал его с видом самого пытливого ученика. С, D, G, E… И это они не дошли до куплета! Милиционер показывал ему примерно восемь раз, как отыграть вступление, и в голове мало-помалу начало проясняться.

— Можно я? — выдохнул Рома, когда более-менее разобрался визуально. Мужчина кивнул и передал ему гитару.

Локоть он сразу уложил на корпус, фаланги левой кисти по памяти придавили струны на грифе, а пальцы правой руки стали перебирать их в том порядке, в каком это делал Воронцов. Поначалу правая рука сбивалась с ритма, застревая и путаясь в струнах, и Рома боязливо замирал, словно ожидал удара.

— Не дрейфь, Ромка! — подбодрил лейтенант, раскосо улыбаясь. — Для первого раза ты прям Паганини!

— Паганини скрипач, — усмехнулся мальчишка. Это он знал благодаря Юноне.

— Какая разница? Не учи дедушку кашлять, — шутливо отмахнулся Воронцов, щурясь.

— Одна любит, другая дразнится! — поддел его Ромка, возвращая излюбленное выражение лейтенанта ему же.

— Ну вот дичь всякую ты быстро схватываешь! — цокнул милиционер, но совсем беззлобно. — Подрастешь, я тебе оригинал расскажу.

Ромка хмыкнул и подцепил первую и вторую струны по очереди. Он уже понял, что секретом успешного обучения является повторение движений до автоматизма. Где-то через час он смог почти без запинок сыграть вступление, а потом стал пробовать и куплет. Было несколько трудно контролировать обе руки одновременно, но мальчишка не сдавался. Воронцов смотрел на него и не скрывал легкую полуулыбку. Удивительно, и все же мальчишка схватывал на лету всё, что касалось игры на гитаре. Этим он снова напомнил лейтенанту себя. Вова освоил навык примерно за две недели упорных тренировок, он играл практически постоянно, исключая время школьных занятий. Ему даже нравилось происходящее. Мужчина подумал: будь у него сын, то он обязательно бы научил отпрыска игре на гитаре, как сейчас обучал Ромку. Жаль только, это так и останется на уровне размышлений. Воронцов не так давно был женат, но брак распался из-за того, что дети у супругов так и не появились. Вова утаил от жены, что не может иметь детей, а когда признался, то она незамедлительно подала на развод.

А всё благодаря папаше с его извечным рвением сделать из сына вундеркинда со стальным здоровьем. Естественно, переохлаждение в суровые морозы сказалось пагубно на такой важной функции. Он по сей день помнил, как врач объяснял отцу, что внуков у того не предвидится.

За игрой на гитаре прошло примерно три часа. Стрелки пробили пять утра, когда за окном забрезжили розоватые пятна рассвета. Воронцов настолько увлекся процессом, что даже не позволил Дементьеву войти в кабинет, когда тот постучал. Ромка стал клевать носом, и лейтенант предложил ему подремать в своем рабочем кресле — оно было всяко просторнее деревянного стула. Накрыв ребёнка бушлатом, Воронцов всё же сел заполнять документы, отвернув лампу от мальчика, чтобы свет не тревожил его сон.